А вот это слово прозвучало в ее устах фальшиво. Наверно, о «рычаге давления» говорил Оттолини.
— Он хочет, чтобы вы помогли ему написать книгу… Вот что он мне сказал…
— Вы уверены, что он не хочет чего-то другого?
Она поколебалась.
— Нет.
— Может быть, потребовать от меня денег?
— Не исключено… Игрокам нужны деньги… Да, конечно, он потребует от вас денег…
Они наверняка обсудили это после встречи на улице Аркад. И скорее всего, были на мели — это выражение использовала в свое время Шанталь, когда говорила о Поле. Но тот всегда надеялся выпутаться благодаря игре.
— Скоро он не сможет больше платить за свою комнату на сквере Грезиводан…
Да, квартплата наверняка выросла за сорок пять лет на сквере Грезиводан. Дараган занимал комнату незаконно, благодаря одному другу, которому домовладелец доверил ключи. В этой комнате был телефон с замочком на диске, чтобы им не могли пользоваться. Но ему все-таки удавалось набрать пару номеров.
— Я тоже, — сказал он, — жил на сквере Грезиводан…
Она посмотрела на него с удивлением, как будто вдруг обнаружила между ними что-то общее. Он едва не добавил, что девушку, приходившую иногда к нему в эту комнату, тоже звали Шанталь. Но зачем? Она сказала:
— Так, может быть, это та же самая комната, что у Жиля… Мансарда… Надо подняться на лифте, а потом еще выше по лесенке…
Ну да, лифт не доходил до последнего этажа — коридора с рядом комнат, на двери каждой из которых была табличка с полустертым номером. У него был номер 5. Он запомнил это из-за Поля, который часто пытался объяснить ему одну из своих систем ставок «вокруг пятерки».
— И у меня был друг, который играл на скачках и в казино «Шарбоньер»…
Ее эти слова как будто успокоили, и она слабо улыбнулась. Должно быть, она подумала, что они, с разницей в несколько десятков лет, из одного и того же мира. Но какого?
— Итак, вы вернулись с одной из ваших вечеринок?
Он сразу пожалел, что задал ей этот вопрос. Но она, судя по всему, прониклась к нему доверием.
— Да… Одна супружеская пара устраивает такие особенные вечеринки в своей квартире… Жиль недолго работал у них шофером… Они звонят мне время от времени и вызывают… Это Жиль хочет, чтобы я туда ходила… Они мне платят… У меня нет выбора…
Он слушал, не решаясь ее перебить. Быть может, она обращалась не к нему и вовсе забыла о его присутствии. Было, наверно, уже очень поздно. Пять часов утра? Скоро рассветет, и рассеются тени. Он окажется один в своем кабинете, проснувшись после дурного сна. Нет, он никогда не терял записной книжки. Ни Жиля Оттолини, ни Жозефины Гриппей, называвшей себя Шанталь, никогда не существовало.
— Вам теперь тоже будет очень трудно избавиться от Жиля… Он от вас не отцепится… С него станется ждать вас у подъезда вашего дома…
Угроза или предупреждение? В снах, подумал Дараган, никогда толком не знаешь. Сон? Рассветет — будет видно. Однако же она, здесь, напротив него, ничуть не походила на призрак. Он не сумел бы сказать, слышат ли в снах голоса, но сейчас он очень хорошо слышал хрипловатый голос Шанталь Гриппей.
— Я дам вам один совет: не отвечайте больше на его звонки…
Она наклонилась к нему и говорила очень тихо, как будто Жиль Оттолини стоял за дверью.
— Оставляйте мне сообщения на моем мобильном… Когда я буду не с ним, я сама вам перезвоню… Буду держать вас в курсе того, что он собирается делать. Так вы сможете его избегать…
Решительно, это девушка была полна заботы, но Дарагану хотелось ей объяснить, что он справится сам. Он встречал в своей жизни и не таких Оттолини. Он знал в Париже много домов с двумя выходами, благодаря которым отрывался от преследователей. И чтобы думали, будто его нет дома, ему часто случалось не зажигать в квартире свет, из-за двух окон, выходивших на улицу.
— Я дала вам книгу и сказала, что ее написал Жиль… «Верховая прогулка»…
Он и забыл об этой книге. Он оставил ее в оранжевой картонной папке, достав оттуда ксерокопии.
— Это неправда… Жиль всем говорит, что это он написал эту книгу, потому что у ее автора та же фамилия, что и у него… но другое имя… И к тому же тот человек умер…
Она рылась в пластиковом пакете, который положила рядом с собой на диван. Вот она достала черное атласное платье с двумя желтыми ласточками, которое Дараган заметил в ее комнате на улице Шарон.
— Я забыла мои туфли на каблуках у этих людей…
— Мне знакомо это платье, — сказал Дараган.
— Каждый раз, когда я хожу на вечеринки к этим людям, они хотят, чтобы я была в нем.
— Странное платье…
— Я нашла его в старом стенном шкафу в моей комнате… Сзади есть марка…
Она протянула ему платье, и он прочел на ярлычке: «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель».
— Может быть, вы носили его в прошлой жизни…
Он сказал ей то же самое вчера в ее комнате на улице Шарон.
— Вы думаете?
— Такое впечатление… из-за ярлычка, он очень старый…
Она в свою очередь посмотрела на ярлычок с какой-то опаской. Потом положила платье рядом с собой на диван.
— Подождите… я сейчас…
Он вышел из кабинета, чтобы проверить, горит ли свет в кухне. Ее окно выходило на улицу. Да, он оставил свет. Он погасил его и встал у окна. Только что ему померещилось, что Оттолини несет вахту внизу. Такие мысли приходят к вам очень поздно, пока вы не спите, мысли, которые в прошлом, в детстве, страшили вас. Никого. Но он мог спрятаться за фонтаном или правее, за одним из деревьев сквера.
Он долго стоял неподвижно, очень прямо, скрестив руки. На улице он никого не увидел. Не проехала ни одна машина. Открой он окно, услышал бы журчание фонтана и, наверно, подумал бы мельком, что он в Риме, а не в Париже. В Риме, откуда он получил когда-то открытку от Анни Астран, последнюю весточку от нее.
Когда он вернулся в кабинет, она лежала на диване, одетая в это странное платье из черного атласа с двумя желтыми ласточками. Он смутился. Была ли она уже в этом платье, когда он открыл ей дверь? Но нет. Ее рубашка и черные брюки лежали, скомканные, на полу рядом с туфельками без каблуков. Глаза у нее были закрыты, дыхание ровное. Притворялась ли она, будто спит?
Она ушла около полудня, и Дараган был, как обычно, один в своем кабинете. Она боялась, что Жиль Оттолини уже вернулся. Бывая в казино «Шарбоньер», он часто выезжал в Париж очень ранним поездом в понедельник утром. В окно Дараган видел, как она удаляется, в рубашке и черных брюках. Пластикового пакета у нее в руках не было. Она забыла его на диване вместе с платьем. Дараган долго искал визитную карточку, которую она дала ему, маленькую карточку из пожелтевшей бумаги. Однако номер ее мобильного не отвечал. Ладно, сама позвонит, когда заметит, что забыла платье.
Он достал его из пакета и снова посмотрел на ярлычок: «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель». Это что-то напоминало ему, хотя он никогда не бывал в Марселе. Этот адрес он уже где-то читал или слышал название. Когда он был моложе, такие загадки, на первый взгляд пустяковые, могли занимать его несколько дней кряду, в течение которых он упорно искал ответ. Даже если речь шла о сущей мелочи, он испытывал чувство тревоги и тоски, пока не удавалось связать ее с целым, как потерянную деталь головоломки. Иногда это была фраза или стихотворная строчка, автора которой он вспоминал, иногда просто имя. «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель». Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. В голову пришло слово, показавшееся ему связанным с этим ярлычком: «Китаянка». Надо было иметь терпение нырнуть на большую глубину, чтобы найти связующую нить между «Сильви-Роза» и «Китаянкой», но вот уже несколько лет у него не было сил для таких подвигов. Нет, он слишком стар, он предпочитает плыть по течению… «Китаянка»… Из-за черных волос и слегка раскосых глаз этой Шанталь Гриппей?
Он сел за письменный стол. Ночью она не заметила разбросанных страниц и синих карандашных штрихов. Он открыл картонную папку, которую положил у телефона, и взял лежавшую в ней книгу. Начал листать «Верховую прогулку». Это был недавний репринт, но копирайт стоял довоенный. Как Жилю Оттолини хватило наглости или наивности выдавать себя за автора? Он закрыл книгу и взглянул на листки перед собой. Читая в первый раз, он пропускал фразы из-за набегавших друг на друга букв.
Снова слова плясали перед глазами. Были, судя по всему, и другие детали, касающиеся Анни Астран, но он чувствовал себя слишком усталым, чтобы все перечитывать. Он сделает это позже, после обеда, на свежую голову. Если только не решит порвать страницы одну за другой. Да, там будет видно.
Когда он убирал «досье» в картонную папку, взгляд его упал на фотографию мальчика, о которой он забыл. Он прочел на обороте: «3 снимка на документ. Неопознанный ребенок. Обыск и арест Астран Анни. Пограничный пункт Вентимилья. Понедельник 21 июля 1952». Да, это был увеличенный снимок на документ, как он и подумал вчера вечером в комнате на улице Шарон.
Он не мог оторвать глаз от этой фотографии и спросил себя, почему забыл ее среди страниц «досье». Было ли это что-то смущавшее его, вещественное доказательство, выражаясь юридическим языком, которое он, Дараган, хотел стереть из своей памяти? У него кружилась голова, покалывало у корней волос. Этот мальчик, которого десятки лет удалили на такое расстояние, что он стал незнакомцем, все же приходилось признать, это был он.
Другой осенью, не той, в которой было воскресенье в Трамбле, осенью, такой же далекой, Дарагану пришло письмо на сквер Грезиводан. Он проходил мимо будки консьержки, как раз когда та собиралась разносить почту.
«Я полагаю, это вы Жан Дараган». И она протянула ему конверт, на котором синими чернилами было написано его имя. Он никогда не получал писем по этому адресу. Не узнал он и почерк, очень крупный почерк, занимавший весь конверт: «Жану Дарагану, 8, сквер Грезиводан, Париж». Для номера округа не хватило места. На обороте конверта — имя и адрес: «А. Астран, 18, улица Альфред-Деоденк, Париж».
В первый момент ему это ничего не сказало. Из-за инициала «А», за которым скрывалось имя? Позже он подумал, что его посетило предчувствие, потому что вскрыть письмо он не решался. Он прошел пешком до границы Нейи и Леваллуа, в эту зону, где через два или три года снесут гаражи и одноэтажные домики, чтобы построить транспортное кольцо. АСТРАН. Как он мог не понять в ту же секунду, о ком идет речь?
Он повернул назад и зашел в кафе на первом этаже одного из жилых кварталов. Сел, достал из кармана письмо, попросил апельсиновый сок и, если можно, нож. Он вскрыл письмо ножом, потому что боялся, сделав это руками, порвать адрес на обратной стороне конверта. В нем были только три фотографии на документ. На всех трех он узнал себя ребенком. Он вспомнил тот день, когда они были сделаны, в магазине за мостом Сен-Мишель, напротив Дворца правосудия. С тех пор он не раз проходил мимо этого магазина, в точности такого же, что и когда-то.
Надо бы найти эти три снимка, чтобы сравнить их с увеличенной фотографией из «досье» Оттолини. В чемодане, куда он сложил письма и бумаги как минимум сорокалетней давности и от которого, вот ведь везение, потерял ключ? Ни к чему. Это были те самые снимки. «Неопознанный ребенок. Обыск и арест Астран Анни. Пограничный пункт Вентимилья. Понедельник 21 июля 1952». Ее, должно быть, арестовали и обыскали, когда она собиралась пересечь границу.
Она прочла роман «Черный цвет лета» и узнала эпизод из того лета. Иначе почему она написала ему через пятнадцать лет? Но как ей удалось узнать его временный адрес? Тем более что ночевал он на сквере Грезиводан редко. Большую часть времени он проводил в комнате на улице Кусту и в квартале площади Бланш.
Он и написал эту книгу только в надежде, что она подаст ему знак. Писать книгу значило для него, помимо прочего, посылать сигналы маяком или сообщения морзянкой людям, о которых он не знал, что с ними сталось. Достаточно было рассыпать их имена по страницам и ждать, когда они наконец дадут о себе знать. Но не то было с Анни Астран, он не упоминал ее имени и постарался запутать следы. Она не могла узнать себя ни в ком из персонажей. Он никогда не понимал, как можно вставить в роман человека, много для вас значившего. Войдя на страницы романа, как проходят сквозь зеркало, он ускользает от вас навсегда. Его никогда не существовало в настоящей жизни. Он стал ничем… Надо было действовать тоньше. Так, в «Черном цвете лета» только одна страница книги могла привлечь внимание Анни Астран — это была сцена, где женщина и мальчик входят в магазин с фотоавтоматом на бульваре Пале. Он не понимает, зачем она вталкивает его в кабину. Она говорит ему, чтобы он смотрел, не отрываясь, на экран и не двигал головой. Задергивает черную занавеску. Он сидит на табурете. Вспышка ослепляет его, и он зажмуривает глаза. Она отдергивает черную занавеску, он выходит из кабины. Они ждут, когда из прорези выползут фотографии. И приходится начинать все сначала, потому что на снимках глаза у него закрыты. Потом она повела его выпить гренадину в соседнее кафе. Так это было. Он описал сцену очень точно и знал, что этот пассаж не вяжется с остальным романом. Это был кусочек жизни, втиснутый тайком, одно из тех личных сообщений, которые посылают в газетных объявлениях и расшифровать их может только один человек.
Под вечер он удивился, так и не дождавшись звонка от Шанталь Гриппей. Должна же она была заметить, что забыла черное платье. Он набрал номер ее мобильного, но никто не ответил. Гудок — и тишина. Как будто стоишь на краю утеса, за которым только пустота. Он спросил себя, действителен ли номер и не потеряла ли Шанталь Гриппей свой телефон. И жива ли она еще.
Это оказалось заразительно, и закралось сомнение насчет Жиля Оттолини. Он набрал на клавиатуре компьютера: «Агентство „Свертс“, Париж». Никакого агентства «Свертс» в Париже не было, ни в районе вокзала Сен-Лазар, ни в других округах. Якобы автор «Верховой прогулки» был призрачным служащим вымышленного агентства.