Она вышла из ванной с мобильным телефоном в руке.

— Извините меня… Я задержалась, но надо было поднять ему настроение. Иногда Жиль видит все в черном свете.

Она села рядом с ним на край кровати.

— Вот почему вы должны ему помочь. Он бы очень хотел, чтобы вы вспомнили, кто был этот Торстель… Вам ничего не приходит в голову?

Опять допрос. До какого же часа ночи это будет продолжаться? Он больше не выйдет из этой комнаты. Может быть, она заперла дверь на ключ. Но он чувствовал себя очень спокойным, только немного усталым, как часто бывает в конце дня. И ему хотелось попросить у нее разрешения прилечь на кровать.

Он повторял про себя одно название и не мог от него избавиться. Трамбле. Ипподром в юго-восточном предместье, куда Шанталь и Поль затащили его однажды в воскресенье, осенью. Поль разговорился на трибунах с мужчиной постарше их и объяснил им, что встречал его иногда в казино в Форж-лез-О и на скачках он тоже бывает. Мужчина предложил отвезти их в Париж на машине. Это была настоящая осень, а не бабье лето, как сегодня, когда ему было так жарко в этой комнате и он толком не знал, скоро ли сможет откланяться… Она закрыла небесно-голубую картонную папку и положила ее на колени.

— Нам надо пойти снять ксерокопии для вас… Это здесь рядом…

Она посмотрела на часы.

— Магазин закрывается в семь… У нас есть время…

Позже он попытается вспомнить, в каком точно году была та осень. Из Трамбле они поехали вдоль Марны и пересекли Венсенский лес уже в сумерках. Дараган сидел рядом с водителем, двое его спутников сзади. Мужчина, казалось, удивился, когда Поль представил его — Жан Дараган.

Они говорили обо всем и ни о чем, о последнем забеге в Трамбле. Мужчина сказал ему:

— Вас зовут Дараган? Мне кажется, я встречал ваших родителей когда-то давно…

Слово «родители» его удивило. Такое чувство, будто у него никогда не было родителей.

— Лет пятнадцать назад… В одном доме близ Парижа… Я помню мальчика… — Мужчина повернулся к нему. — Мальчик — это были вы, я полагаю…

Дараган испугался вопросов о том периоде его жизни, о котором он и думать забыл. Но тот молчал. В какой-то момент, правда, спросил:

— Я не помню, что это было за место в окрестностях Парижа…

— Я тоже. — И он пожалел, что ответил ему так сухо.

Да, когда-нибудь он непременно вспомнит точный год той осени. Но пока он по-прежнему сидел на краю кровати рядом с этой Шанталь, и ему показалось, что он внезапно задремал и просыпается. Он попытался возобновить разговор.

— Вы часто носите это платье?

Он показал на платье из черного атласа с двумя желтыми ласточками.

— Я нашла его здесь, когда сняла эту комнату. Оно, наверно, принадлежало прежней жилице.

— Или, может быть, вам в прошлой жизни.

Она нахмурилась и посмотрела на него подозрительно. Потом сказала:

— Мы можем пойти снять ксерокопии.

Она встала, и Дарагану показалось, что ей хочется побыстрее покинуть комнату. Чего она боялась? Очевидно, не стоило говорить ей об этом платье.

Вернувшись домой, он спросил себя, не приснилось ли ему все это. Наверно, из-за бабьего лета и жары.

Она потащила его в писчебумажный магазинчик на бульваре Вольтера, в глубине которого стоял ксерокс. Машинописные листки были тоненькие — такую бумагу использовали когда-то, чтобы посылать письма «авиапочтой».

Они вышли из магазина и прошлись немного по бульвару. Казалось, она не хотела уходить от него. Возможно, боялась, что, если они расстанутся, он не подаст им больше признаков жизни и Жиль Оттолини никогда не узнает, кто был загадочный Торстель. Но и он тоже охотно остался бы в ее обществе, настолько перспектива вернуться одному в свою квартиру страшила его.

— Если вы прочтете досье сегодня вечером, может быть, это освежит вашу память… — говорила она, указывая на оранжевую картонную папку в его руке, где лежали ксерокопии. Она настояла даже на том, чтобы скопировать фотографию мальчика. — Вы можете звонить мне в любое время сегодня ночью… Жиль вернется только завтра днем… Мне очень хотелось бы знать, что вы обо всем этом думаете…

И она достала из бумажника визитную карточку с именем Шанталь Гриппей, ее адресом, 118, улица Шарон, и номером мобильного телефона.

— Теперь мне надо домой… Жиль будет звонить, а я забыла взять с собой мобильный…

Они повернули назад и пошли в сторону улицы Шарон. Ни он, ни она ничего не говорили. Им не надо было разговаривать. Она, казалось, находила вполне естественным, что они идут рядом, и Дараган подумал, что, если он возьмет ее под руку, она позволит ему это, как будто они знакомы давным-давно. Они расстались у входа на станцию метро «Шарон».

Теперь, у себя в кабинете, он листал страницы «досье», но ему не хотелось читать их сразу.

Во-первых, они были напечатаны через один интервал, и эта масса набегающих друг на друга букв заранее его обескураживала. И потом, этого Торстеля он все-таки вспомнил. Когда они вернулись из Трамбле в то осеннее воскресенье, мужчина хотел довезти каждого из них до дома. Но Шанталь и Поль вышли на Монпарнасе. Оттуда на метро им было по прямой. Он остался в машине, так как мужчина сказал ему, что живет недалеко от сквера Грезиводан, где он, Дараган, занимал тогда комнату.

Добрую часть пути они молчали. Наконец мужчина сказал:

— Мне пришлось побывать два или три раза в этом доме в окрестностях Парижа… Меня приводила туда ваша мать…

Дараган ничего не ответил. Сказать по правде, он избегал думать об этой далекой поре своей жизни. А его мать — он даже не знал, жива ли она еще.

Мужчина остановил машину у сквера Грезиводан.

— Передайте от меня привет вашей матери… Мы очень давно потеряли друг друга из виду… Мы состояли в одном своего рода клубе с друзьями… клуб «Хризалид»… Вот, если вдруг она захочет со мной связаться…

Он протягивал ему визитную карточку, на которой было написано имя «Ги Торстель» и — насколько он помнил, — рабочий адрес: книжный магазин в Пале-Рояле. И номер телефона. Потом эту визитную карточку Дараган потерял. Но он все же переписал имя и номер телефона — зачем? — в свою записную книжку той поры.

Он сел за письменный стол. Под листками «досье» он обнаружил ксерокопию страницы 47 его романа «Черный цвет лета», где, очевидно, и шла речь об этом Торстеле. Имя было подчеркнуто, наверно, Жилем Оттолини. Он прочел:

«В галерее Божоле действительно был книжный магазин, в витрине которого стояли книги по искусству. Он вошел. За столиком сидела темноволосая женщина.

— Я хотел бы поговорить с месье Морийеном.

— Месье Морийена нет, — сказала она. — Не хотите ли поговорить с месье Торстелем?»

Это было все. Не густо. Имя фигурировало только на странице 47 его романа. И сегодня ночью у него как-то не хватало духу искать его на машинописных листках «досье», напечатанных через один интервал. Все равно что иголку в стоге сена.

Он помнил, что на потерянной визитной карточке действительно был адрес книжного магазина, в Пале-Рояле. И номер телефона, возможно, был телефоном магазина. Но через сорок пять с лишним лет двух этих жалких деталей вряд ли хватит, чтобы найти человека, от которого осталось теперь только имя.

Дараган лег на диван и закрыл глаза. Он решил сделать над собой усилие и проплыть вспять, хоть ненадолго, по реке времени. Роман «Черный цвет лета» он начал осенью, той самой осенью, когда побывал однажды воскресным днем в Трамбле. Он помнил, что написал первую страницу книги вечером того воскресенья в своей комнате на сквере Грезиводан. Несколькими часами раньше, когда машина Торстеля ехала по набережным Марны и потом через Венсенский лес, он отчетливо ощутил, как тяготит его осень: туман, запах мокрой земли, устланные опавшей листвой аллеи. С тех пор слово «Трамбле» навсегда осталось для него связано с этой осенью.

Как и имя Торстеля, которое он использовал когда-то в романе. Просто из-за его звучания. Вот о чем напоминал ему Торстель. И нечего искать дальше. Это все, что он может сказать. Жиль Оттолини наверняка будет разочарован. Тем хуже. В конце концов, он не обязан перед ним оправдываться. Его это не касается.

Почти одиннадцать часов вечера. Сидя у себя дома в одиночестве, в это время он часто ощущал то, что называют «затмением». Тогда он шел в кафе поблизости, открытое допоздна. Яркий свет, гомон, суета и мельтешня, разговоры, в которых, казалось ему, он участвовал, все это помогало через некоторое время преодолеть свое затмение. Но с некоторых пор это средство больше не требовалось. Достаточно было посмотреть в окно своего кабинета на дерево во дворе соседнего дома, которое сохраняло листву гораздо дольше остальных, до самого ноября. Ему говорили, что это граб, или осина, он не помнил. Он жалел обо всех потерянных годах, в которые не обращал особого внимания на деревья и цветы. Он, не читавший больше ничего, кроме «Естественной истории» Бюффона, вдруг вспомнил отрывок из мемуаров французской женщины-философа[4]. Она была шокирована словами одной женщины во время войны: «Что вы хотите, война не меняет моих отношений с травинкой». Она, наверно, сочла эту женщину легкомысленной или равнодушной. Но для него, Дарагана, эта фраза имела другой смысл: во время катаклизмов или невзгод мы невольно ищем нечто незыблемое, чтобы сохранить равновесие и не упасть за борт. Наш взгляд задерживается на травинке, дереве, лепестках цветка, словно мы цепляемся за спасательный круг. Этот граб — или осина — за оконным стеклом его успокаивал. И хотя было почти одиннадцать часов вечера, он приободрился от его безмолвного присутствия. Что ж, пожалуй, стоило покончить с этим сейчас и прочесть машинописные страницы. Приходилось признать очевидное: голос и наружность Жиля Оттолини показались ему с первого взгляда принадлежащими шантажисту. Он хотел победить в себе эту предвзятость. Но сумел ли?

Он снял скрепку, соединявшую страницы. Бумага ксерокопий была другая, не та, что у оригинала. Он вспомнил, насколько листки, по мере того как Шанталь Гриппей их копировала, выглядели тоненькими, прозрачными. Они напомнили ему бумагу для писем «авиапочтой». Но это было не совсем точно. Своей прозрачностью она походила на бумагу «плюр», которую используют для полицейских протоколов. Да ведь и Шанталь Гриппей сказала ему: «Жилю удалось получить сведения в полиции…»

Он бросил последний взгляд на листву дерева перед ним и начал читать.

Буковки были мелкие, казалось, их печатали на портативной пишущей машинке, каких сегодня больше нет. Дараган словно погружался в густой, неудобоваримый бульон. Иногда он пропускал строчку, и приходилось возвращаться назад с помощью указательного пальца. Это был не связный протокол, скорее очень короткие заметки, собранные кое-как, в беспорядке, касающиеся убийства некой Колетт Лоран.

По заметкам прослеживался ее жизненный путь. Совсем молоденькой приехала из провинции в Париж. Работала в ночном клубе на улице Понтье. Снимала номер в гостинице в квартале Одеон. Дружила с учащимися Школы изящных искусств. Список допрошенных лиц, которых она могла знать в ночном клубе, список студентов Школы. Тело найдено в гостиничном номере, XV округ. Протокол допроса хозяина гостиницы.

Вот, значит, какое происшествие интересовало Жиля Оттолини. Он прервал чтение. Колетт Лоран. Это имя, самое на вид обыкновенное, вызвало в нем какой-то отголосок, но слишком глухой, чтобы он мог его распознать. Ему казалось, что он прочел дату: 1951, но не хватало духу проверить среди набегающих друг на друга слов, создававших ощущение удушья.

1951-й год. Больше полувека прошло с тех пор, и свидетелей этого происшествия, да и самого убийцы больше не было на свете. Жиль Оттолини пришел слишком поздно. Этот дерьмокопатель останется ни с чем. Дараган пожалел, что назвал его таким грубым словом. Еще несколько страниц. Он по-прежнему ощущал нервозность и дурные предчувствия, охватившие его, когда он открыл «досье».

Некоторое время он смотрел на листву граба, тихонько колыхавшуюся, словно дерево дышало во сне. Да, это дерево было его другом, и он вспомнил название сборника стихов, который опубликовала одна девочка в восемь лет: «Мой друг дерево»[5]. Он завидовал этой девочке, потому что и ему было восемь и он тогда тоже писал стихи. Когда же это было? В году его детства, почти таком же далеком, как 1951-й, в котором была убита Колетт Лоран.

Снова мелкие буквы через один интервал плясали перед его глазами. И он водил по строчкам указательным пальцем, чтобы не потерять нить. Наконец, вот оно имя: Ги Торстель. Вместе с еще тремя именами, среди которых он с удивлением узнал имя своей матери. Два других были: Боб Бюньян и Жак Перрен де Лара. Он смутно помнил обоих, они тоже были из той далекой поры, когда его ровесница опубликовала «Мой друг дерево». Первый, Бюньян — спортивная фигура в бежевом. Кажется, брюнет; а другой, мужчина с крупной головой римской статуи, облокачивался на мрамор каминных полок и говорил, стоя в изящной позе. Воспоминания детства часто бывают мелкими деталями, всплывающими из небытия. Может, эти имена привлекли внимание Оттолини и он установил связь между ними и им, Дараганом? Но нет, вряд ли. Во-первых, у его матери была другая фамилия. А те двое, Бюньян и Перрен де Лара, канули во тьму времени, и Оттолини был слишком молод, чтобы их имена ему что-то говорили.

По мере того как он читал, у него росло ощущение, что это «досье» было своеобразной свалкой, где смешались обрывки двух разных расследований, которые велись в разные годы, потому что год теперь был указан другой, 1952. Между заметками 1951 года, касающимися убийства Колетт Лоран, и теми, что фигурировали на двух последних страницах, он, однако, нащупал тонкую связующую ниточку: «Колетт Лоран» бывала в «доме в Сен-Ле-ла-Форе», где жила «некая Анни Астран». Этот дом, судя по всему, находился под наблюдением полиции — но по какой причине? Среди упомянутых имен были Торстель, его мать, Бюньян и Перрен де Лара. Два других имени тоже были ему знакомы. Имя Роже Венсана и, главное, женщины, которая жила в доме в Сен-Ле-ла-Форе, «некой Анни Астран».