— Я могу одолжить вам мой.

Тон показался Дарагану более сухим, более дерзким. Наверно, он ошибался. Из-за слишком долгого одиночества — он ни с кем не разговаривал с начала лета — вы становитесь обидчивы и недоверчивы к себе подобным и рискуете ошибиться в их оценке. Нет, они не так злы, как кажется.

— Вчера мы не успели поговорить подробнее… Но что вам, собственно, надо от этого Торстеля?..

К Дарагану вернулся веселый голос. Достаточно было с кем-то поговорить. Так гимнастика возвращает вам гибкость.

— Судя по всему, он замешан в одном давнем происшествии… В следующий раз, когда мы увидимся, я покажу вам все документы… Я сказал вам, что писал об этом статью…

Итак, этот человек хочет увидеться с ним снова. Почему бы и нет? С некоторых пор что-то в нем протестовало при мысли, что новые люди могут войти в его жизнь. Но иногда он чувствовал себя пока готовым для общения. День на день не приходился. Он сказал в трубку:

— Так что я могу для вас сделать?

— Я должен уехать на два дня по работе. Позвоню вам, когда вернусь. И мы договоримся о встрече.

— Если хотите.

Настроение его со вчерашнего дня изменилось. Наверно, он был несправедлив к этому Жилю Оттолини и видел его в дурном свете. Это из-за телефонного звонка в тот вечер, резко вырвавшего его из полусна… Звонка, такого редкого в последние несколько месяцев, что он напугал его и показался столь же угрожающим, как если бы в его дверь постучали на рассвете.

Ему не хотелось перечитывать «Черный цвет лета», наверняка у него возникнет впечатление, что роман написал кто-то другой. Он просто попросит Жиля Оттолини сделать ксерокопии страниц, где идет речь о Торстеле. Хватит ли этого, чтобы о чем-то ему напомнить?

Он открыл записную книжку на букве «Т», подчеркнул синей шариковой ручкой «Ги Торстель 423 40 55» и поставил рядом с именем вопросительный знак. Он переписал все эти страницы из старой записной книжки, удалив имена тех, кого уже не было в живых, и устаревшие номера. Вполне возможно, Ги Торстель пробрался наверх страницы, когда он на минуту отвлекся. Надо найти старую записную книжку, которой, наверно, лет тридцать, и, может быть, его память проснется, когда он увидит это имя среди других имен из прошлого.

Но у него не хватало духу сегодня рыться в шкафах и ящиках. Тем более перечитывать «Черный цвет лета». Впрочем, с некоторых пор он читал только одного автора: Бюффона[3]. Он буквально оживал от этого ясного стиля и жалел, что не испытал на себе его влияния: писать романы, героями которых были бы животные и даже деревья или цветы… Спроси его кто-нибудь сегодня, каким писателем он мечтает быть, он бы без колебаний ответил: Бюффоном деревьев и цветов.

Телефон зазвонил во второй половине дня, в то же время, что и в прошлый раз, и он подумал, что это опять Жиль Оттолини. Но нет, женский голос.

— Шанталь Гриппей. Помните? Мы с вами виделись вчера с Жилем… Я не хотела вас беспокоить…

Слабый голос пробивался сквозь треск в трубке.

Молчание.

— Мне очень нужно с вами увидеться, месье Дараган. Чтобы поговорить о Жиле…

Теперь голос звучал ближе. Судя по всему, эта Шанталь Гриппей преодолела свою робость.

— Вчера вечером, когда вы ушли, он испугался, что вы на него рассердились. Он уехал на два дня в Лион по работе… Мы не могли бы с вами увидеться ближе к вечеру?

В тоне этой Шанталь Гриппей прибавилось уверенности, так ныряльщик, помедлив несколько мгновений, бросается в воду.

— Часов в пять, вас устроит? Я живу на улице Шарон, сто восемнадцать.

Дараган записал адрес на той же странице, где стояло имя: Ги Торстель.

— На пятом этаже, в конце коридора. Внизу на почтовом ящике есть карточка. Там написано Жозефина Гриппей, но я изменила имя…

— Улица Шарон, сто восемнадцать. В шесть часов вечера… пятый этаж, — повторил Дараган.

— Да, все верно… Мы поговорим о Жиле…

Она повесила трубку, а произнесенная ею фраза «Мы поговорим о Жиле» все звучала в голове Дарагана как концовка александрийского стиха. Надо будет спросить ее, почему она изменила имя.

* * *

Дом был кирпичный, повыше других и чуть в глубине. Дараган предпочел подняться на пятый этаж пешком, чем ехать в лифте. В конце коридора на двери белела визитная карточка с именем «Жозефина Гриппей». «Жозефина» было зачеркнуто и вписано фиолетовыми чернилами «Шанталь». Он поднял руку, чтобы позвонить, но дверь открылась. Она была в черном, как и вчера в кафе.

— Звонок не работает, но я услышала ваши шаги.

Девушка улыбалась и так и стояла в дверном проеме. Казалось, она не решается его впустить.

— Если хотите, мы можем пойти куда-нибудь выпить, — сказал Дараган.

— Нет, что вы. Входите.

Комната средних размеров, справа открытая дверь. Судя по всему, она вела в ванную. С потолка свисала голая лампочка.

— У меня тесновато. Но здесь нам удобнее будет поговорить.

Она направилась к маленькому письменному столу из светлого дерева между двумя окнами, взяла стул и поставила его у кровати.

— Присаживайтесь.

Сама она села на край кровати или, вернее, матраса, так как пружинной сетки у кровати не было.

— Это моя комната… Жиль нашел для себя побольше в Семнадцатом округе, сквер Грезиводан.

Разговаривая с ним, она подняла голову. Он предпочел бы сесть на пол или рядом с ней на край кровати.

— Жиль очень рассчитывает на вашу помощь, чтобы написать эту статью… Знаете, он ведь написал книгу, но не решился вам об этом сказать…

Она откинулась на кровати, протянула руку и взяла томик в зеленой обложке с ночного столика.

— Вот… Не говорите Жилю, что я вам ее дала…

Тонкая книжечка называлась «Верховая прогулка», на задней сторонке обложки было указано, что вышла она три года назад в издательстве «Саблье». Дараган открыл ее и заглянул в оглавление. Книга состояла из двух больших глав: «Ипподром» и «Школа жокеев».

Она неотрывно смотрела на него своими чуть раскосыми глазами.

— Лучше, если он не узнает о нашей встрече.

Она встала, закрыла одно из окон, которое было приоткрыто, и снова села на край кровати. Дарагану показалось, что она закрыла это окно, чтобы их не услышали.

— Прежде чем поступить в «Свертс», Жиль писал статьи о скачках и лошадях в специализированные журналы и газеты.

Она колебалась, словно готовясь сделать признание.

— Совсем молодым он ходил в школу жокеев в Мезон-Лафите. Но учиться было слишком тяжело… ему пришлось бросить… Вы увидите, если прочтете книгу…

Дараган внимательно слушал ее. Странно было так быстро войти в чужую жизнь… Он думал, что в его возрасте с ним этого больше не случится, слишком он устал и чувствовал, что люди мало-помалу от него отдаляются.

— Он привел меня на ипподром… Научил играть… Это наркотик, знаете…

Она вдруг погрустнела. Дараган спросил себя, не ждет ли она от него какой-то поддержки, материальной или моральной. И от серьезности этих последних слов, пришедших в голову, ему захотелось рассмеяться.

— И вы по-прежнему ходите играть на ипподром?

— Теперь реже, с тех пор как он работает в «Свертсе».

Она понизила голос. Как будто боялась, что в комнату вдруг войдет Жиль Оттолини и застанет их вдвоем.

— Я покажу вам записки, которые он собрал для своей статьи… Может быть, вы знали всех этих людей…

— Каких людей?

— Например, того, о ком он вам говорил… Ги Торстеля.

Она снова откинулась на кровати, достала из нижнего ящика ночного столика картонную папку небесно-голубого цвета и открыла ее. В ней лежали машинописные страницы и книга, которую она протянула ему: «Черный цвет лета».

— Пусть лучше она будет у вас, — сказал он сухо.

— Он отметил страницу, где вы упоминаете этого Ги Торстеля…

— Я попрошу его снять с нее ксерокопию. Чтобы не перечитывать книгу…

Ее, казалось, удивило, что он не хочет перечитать свою книгу.

— Сейчас мы пойдем и снимем ксерокопии, и с его записок тоже, чтобы вы взяли их с собой.

И она указала на машинописные страницы.

— Но все это должно остаться между нами…

Дараган чувствовал себя немного неловко на стуле и, чтобы скрыть это, листал книгу Жиля Оттолини. В главе «Ипподром» ему попалось слово, набранное большими буквами: «ТРАМБЛЕ». И от этого слова в нем как будто что-то щелкнуло, он не знал толком почему, словно мало-помалу возвращалась в память забытая деталь.

— Вот увидите… Это интересная книга…

Подняв голову к нему, она улыбалась.

— Вы давно здесь живете?

— Два года.

Бежевые стены, которые наверняка не красили много лет, маленький письменный стол, два окна, выходившие во двор… Он жил в точно таких же комнатах в возрасте этой Шанталь Гриппей и когда был моложе ее. Но в ту пору это было не в восточных кварталах. Скорее на юге, на окраине XIV или XV округов. И на северо-западе, в районе сквера Грезиводан, который она только что по таинственному совпадению упомянула. И еще у подножия Монмартрского холма, между Пигаль и Бланш.

— Я знаю, Жиль звонил вам сегодня утром перед отъездом в Лион. Он не сказал вам ничего особенного?

— Только что мы еще увидимся.

— Он боялся, что вы рассердились…

Быть может, Жиль Оттолини и был в курсе их сегодняшней встречи. Он счел, что у нее лучше получится разговорить его, — так полицейские инспекторы сменяют друг друга в ходе допроса. Нет, он не уехал в Лион и слушал их разговор за дверью. Эта мысль вызвала у него улыбку.

— Это нескромно с моей стороны, но мне любопытно, почему вы сменили имя.

— Я решила, что Шанталь проще, чем Жозефина.

Она сказала это серьезно, как будто смена имени была ею тщательно обдумана.

— Мне кажется, что сегодня совсем не осталось Шанталей. Откуда вы знаете это имя?

— Я выбрала его в календаре.

Она положила небесно-голубую картонную папку на кровать рядом с собой. Из нее наполовину высовывалась большая фотография, заложенная между экземпляром «Черного цвета лета» и машинописными страницами.

— Что это за снимок?

— Снимок ребенка… вы увидите… Он был в досье…

Ему не нравилось слово «досье».

— Жилю удалось получить сведения в полиции о происшествии, которое его интересует… Мы познакомились с полицейским, который играл на скачках… Он порылся в архивах… И снимок тоже нашел…

Она снова говорила тем же хрипловатым голосом, что и вчера, в кафе, неожиданным для девушки ее возраста.

— Вы позволите? — спросил Дараган. — Мне слишком высоко на этом стуле.

Он сел на пол у кровати. Теперь они были на одном уровне.

— Нет-нет… вам здесь неудобно… Садитесь на кровать…

Она наклонилась к нему, ее лицо было так близко, что он заметил крошечный шрамик на левой скуле. Трамбле. Шанталь. Сквер Грезиводан. Эти слова пробили себе дорогу. Укус насекомого, вначале очень легкий, но он причиняет все более острую боль и вскоре ощущение надрыва. Настоящее и прошлое перемешиваются, и это кажется естественным, ведь их разделяла лишь целлофановая перегородка. Достаточно укуса насекомого, чтобы порвать целлофан. Он не смог бы назвать год, но он был очень молод, в комнате, такой же маленькой, как эта, в обществе девушки, которую звали Шанталь, — довольно распространенное в то время имя. Муж этой Шанталь, некто Поль, и их друзья ушли, как обычно по субботам, играть в казино в пригороде Парижа: Энгиене, Форж-лез-О… возвращались они назавтра, имея при себе немного денег. Он, Дараган, и эта Шанталь проводили всю ночь вдвоем в комнате на сквере Грезиводан, до возвращения остальных. Поль, муж, посещал и скачки. Игрок. С ним можно было разговаривать только о ставках.

Другая Шанталь — из настоящего — встала и открыла одно из двух окон. В комнате уже было очень жарко.

— Я жду звонка от Жиля. Я не скажу ему, что вы здесь. Вы мне обещаете, что поможете ему?

Снова у него возникло чувство, что они сговорились, она и Жиль Оттолини, не давать ему передышки и назначать встречу каждый в свою очередь. Но с какой целью? И чем, собственно, помочь? Написать статью о давнем происшествии, о котором он, Дараган, еще ничего не знал? Может быть, «досье» — как она сказала давеча, — это досье, здесь, рядом с ней, на кровати, в открытой картонной папке, что-нибудь для него прояснит?

— Вы мне обещаете ему помочь?

Она говорила все настойчивее, тыча в него указательным пальцем. Он не знал, не был ли этот жест угрозой.

— При условии, что он уточнит, чего, собственно, от меня хочет.

Пронзительный звонок донесся из ванной. Потом несколько нот мелодии.

— Мой мобильный… Это, должно быть, Жиль…

Она ушла в ванную и закрыла за собой дверь, как будто не хотела, чтобы Дараган слышал разговор. Он сел на край кровати. Он не заметил раньше на стене у входной двери вешалку, на которой висело черное платье, показавшееся ему атласным. На плечах было вышито золотом по ласточке. Застежки-молнии на бедре и на рукавах. Старинное платье, найденное, наверно, на Блошином рынке. Он представил себе ее в этом платье из черного атласа с двумя желтыми ласточками.

За дверью ванной повисали долгие паузы, и каждый раз Дараган думал, что разговор закончен. Но снова слышал ее хрипловатый голос: «Нет, обещаю тебе…», и эта фраза повторялась два или три раза. Еще он услышал, как она сказала: «Нет, это неправда» и «Это гораздо проще, чем ты думаешь…» Судя по всему, Жиль Оттолини упрекал ее в чем-то или делился с ней своими заботами. А она старалась его успокоить.

Разговор затягивался, и Дарагану очень хотелось потихоньку покинуть комнату. В молодости он пользовался любым случаем, чтобы незаметно улизнуть, и сам себе толком не мог объяснить почему: было ли то желание освободиться и вдохнуть свежего воздуха? Но сегодня он испытывал потребность плыть по течению, не сопротивляясь попусту. Он достал из небесно-голубой картонной папки фотографию, которая давеча привлекла его внимание. На первый взгляд это был увеличенный снимок на документ. Мальчик лет семи с коротко остриженными волосами, так причесывались в начале пятидесятых годов, но этот мальчик мог быть и из нынешнего дня. На дворе было такое время, когда все моды, позавчерашние, вчерашние и сегодняшние, перемешались, и, возможно, вернулась эта детская стрижка из прошлого. Это надо было прояснить, и ему не терпелось посмотреть, как пострижены дети на улице.