— А мальчик? — спросил Дараган. — Вы узнали что-нибудь о мальчике?
— Ничего. Я часто спрашивал себя, что с ним сталось… Какое странное начало жизни…
— Его наверняка отдали в школу…
— Да. В школу Форе на улице Беврон. Я помню, как писал ему оправдание отсутствия, когда у него был грипп.
— А в школе Форе, наверно, могут отыскаться его следы…
— К сожалению, нет. Школу Форе снесли два года назад. Это была совсем маленькая школа, знаете ли…
Дараган помнил школьный двор, его шлаковое покрытие, платаны и контраст в солнечные дни между зеленью листвы и чернотой шлака. Для этого ему даже не надо было закрывать глаза.
— Школы больше нет, но я могу показать вам дом…
Снова у него возникло ощущение, что доктор Вустраат его раскусил. Но нет, не может быть. Не было больше ничего общего между ним и тем мальчиком, которого он оставил в прошлом вместе с другими, с Анни, Роже Венсаном и людьми, приезжавшими ночью на машинах, чьи имена значились когда-то в списке, — имена пассажиров затонувшего корабля.
— Мне дали вторые ключи от дома… на случай если кто-то из моих пациентов захочет его посмотреть… Он продается… Но желающих мало. Проводить вас?
— В другой раз.
Доктор Вустраат казался разочарованным. В сущности, подумал Дараган, он был рад принять меня и поболтать. Обыкновенно он, должно быть, сидит один в эти свои нескончаемые выходные дни.
— Правда? Вам совсем неинтересно? Это один из самых старых домов в Сен-Ле… Как говорит его название, он был построен на месте бывшего лепрозория… Это может быть небезынтересно для вашей брошюры…
— Не сегодня, — сказал Дараган. — Я обещаю вам, что вернусь.
У него не хватало духу войти в этот дом. Пусть он лучше останется для него одним из тех мест, что были хорошо знакомы когда-то и где вам случается порой бывать только во сне: с виду они все те же, но с каким-то необычным налетом. Что это — пелена или слишком яркий свет? И вы встречаете в этих снах людей, которых любили и которые, вы знаете, умерли. Если вы заговариваете с ними, они не слышат вашего голоса.
— Мебель все та же, что пятнадцать лет назад?
— Мебели больше нет, — сказал доктор Вустраат. — Все комнаты пусты. А сад — настоящий девственный лес.
Комната Анни по другую сторону коридора, откуда он слышал поздно ночью в полусне голоса и взрывы смеха. Она была с Колетт Лоран. Но часто голос и смех принадлежали мужчине, которого он никогда не встречал в доме днем. Этот мужчина, должно быть, уезжал ранним утром, задолго до начала уроков в школе. Незнакомец, который останется незнакомцем до скончания времен. Другое воспоминание, более отчетливое, вдруг всплыло, но без малейших усилий с его стороны, как слова песни, выученной в детстве, которые вы можете повторять всю жизнь, не понимая. Два окна его комнаты выходили на улицу, которая была не той, что сегодня, на улицу под сенью деревьев. На белой стене напротив его кровати висела цветная гравюра, изображавшая цветы и листья, а внизу было написано большими буквами: БЕЛЛАДОННА И БЕЛЕНА. Много позже он узнал, что это ядовитые растения, но тогда ему было просто интересно разбирать буквы: «белладонна» и «белена», первые слова, которые он научился читать. Еще одна гравюра между двумя окнами: черный бык со склоненной головой смотрел на него меланхоличным взглядом. Под этой гравюрой стояла подпись: ГОЛШТИНСКИЙ БЫК, буквы были помельче, чем «белладонна» и «белена», прочесть труднее. Но через несколько дней ему это удалось, и он даже сумел переписать все эти слова на бумагу для писем, которую дала ему Анни.
— Если я правильно понимаю, доктор, во время обыска так ничего и не нашли?
— Не знаю. Несколько дней они обшаривали дом снизу доверху. Наверно, там что-то прятали…
— А не было статей об этом обыске в тогдашних газетах?
— Нет.
Несбыточный план зародился тут в голове Дарагана. Благодаря гонорару за книгу, для которой он написал пока всего две-три страницы, он купит дом. Запасется необходимыми инструментами: отверткой, молотком, ломиком, кусачками, и сам будет тщательно обыскивать дом день за днем. Одну за другой он сорвет деревянные панели в гостиной и спальнях и разобьет зеркала, чтобы посмотреть, что за ними кроется. Он отправится на поиски скрытых лестниц и потайных дверей. И рано или поздно найдет то, что когда-то потерял и о чем не мог никому сказать.
— Вы, наверно, приехали автобусом? — спросил его доктор Вустраат.
— Да.
Доктор взглянул на часы на браслетке:
— Я, к сожалению, не могу отвезти вас в Париж на машине. Последний автобус на Порт-д’Аньер уходит через двадцать минут.
Они вышли из дома и пошли по улице Эрмитаж. Миновали длинное бетонное строение, заменившее окружавшую дом стену, но Дарагану не хотелось говорить об этой сгинувшей стене.
— Сильный туман, — сказал доктор. — Уже зима…
Дальше оба шли молча, доктор очень прямой, подтянутый, с выправкой бывшего кавалерийского офицера. Дараган не помнил, чтобы ходил вот так, затемно, в детстве по улицам Сен-Ле-ла-Форе. Только один раз, на Рождество, когда Анни повела его к полуночной мессе.
Автобус ждал, мотор уже работал. Судя по всему, он был единственным пассажиром.
— Мне было очень приятно поболтать с вами целый вечер, — сказал доктор, протягивая ему руку. — И хотелось бы узнать новости о вашей книжице про Сен-Ле.
Когда он уже садился в автобус, доктор удержал его за руку.
— Я тут кое о чем подумал… насчет Лепрозория и всех этих странных людей, о которых мы говорили… Лучшим свидетелем мог бы быть мальчик, который там жил… Если бы его разыскать… Вы не находите?
— Это будет очень трудно, доктор.
Он сел в самом конце автобуса и стал смотреть через стекло назад. Доктор Вустраат так и стоял неподвижно и, наверно, ждал, когда автобус скроется за первым поворотом. Он махал ему рукой.
У себя в кабинете он решился вновь включить телефон и автоответчик, на случай, если Шанталь Гриппей попытается с ним связаться. Но вероятно, Оттолини, вернувшись из казино «Шарбоньер», не отходил от нее ни на шаг. Ей надо было забрать черное платье с ласточками. Оно по-прежнему висело на спинке дивана: бывают такие вещи, которые не хотят с вами расставаться и преследуют вас всю жизнь. Как тот синий «фольксваген» его юности, от которого ему пришлось избавиться через несколько лет. Однако же каждый раз, переезжая, он находил его припаркованным перед своим домом — и так продолжалось долго. Машина хранила ему верность и следовала за ним повсюду. Но он потерял ключи. А потом однажды «фольксваген» исчез, быть может, на одном из автомобильных кладбищ за Порт-д’Итали, на месте которых начали прокладывать Южную автостраду.
Он хотел отыскать «Возвращение в Сен-Ле-ла-Форе», первую главу своей первой книги, но поиски оказались тщетными. В эту ночь, глядя на листву граба во дворе соседнего дома, он говорил себе, что разорвал эту главу. Он был в этом уверен.
Уничтожил он и вторую главу: «Площадь Бланш», написанную вслед за «Возвращением в Сен-Ле-ла-Форе». Так что все пришлось начинать сначала с тягостным ощущением фальстарта. Однако единственное, что он помнил из этой первой книги, были те две уничтоженные главы, послужившие фундаментом всему остальному или, вернее, лесами, которые убирают, закончив книгу.
Он написал двадцать страниц «Площади Бланш» в комнате в доме 11 по улице Кусту, бывшем отеле. Он снова жил у подножия Монмартра, через пятнадцать лет после того как открыл его с Анни. Да, они перебрались туда, покинув Сен-Ле-ла-Форе. И поэтому он думал, что легче напишет книгу, если вернется в те места, которые знал с ней.
Они, должно быть, переменились с тех пор, но он едва это замечал. Сорок лет спустя, однажды днем он случайно ехал через этот квартал в такси. Машина встала в пробке на углу бульвара Клиши и улицы Кусту. Несколько минут он ничего не узнавал, как будто был поражен амнезией и стал чужим в родном городе. Но для него это не имело никакого значения. Фасады домов и перекрестки стали с течением лет внутренним пейзажем, который заслонил для него слишком глянцевый и неживой нынешний Париж. Ему даже померещилась где-то справа вывеска гаража на улице Кусту, и он охотно попросил бы таксиста высадить его здесь, чтобы вернуться через сорок лет в свою бывшую комнату.
В ту пору этажом выше начали ремонт, превращая старые гостиничные номера в студии. Чтобы писать свою книгу, не слыша стука молотка, он убегал в кафе на улице Пюже, на углу улицы Кусту, куда выходили окна его комнаты.
Во второй половине дня не было ни одного клиента в этом заведении под названием «Аэро», скорее баре, чем кафе, если судить по светлой облицовке стен, кессонному потолку, фасаду тоже из светлого дерева с витражом, защищенным частой деревянной решеткой. Темноволосый мужчина лет сорока стоял за стойкой и читал газету. Днем он иногда исчезал куда-то по маленькой лесенке. В первый раз Дараган тщетно звал его, чтобы расплатиться. А потом он привык к его отсутствию и оставлял пятифранковую банкноту на столике.
Ему пришлось ждать несколько дней, прежде чем мужчина заговорил с ним. До сих пор он подчеркнуто его игнорировал. Каждый раз, когда Дараган заказывал кофе, тот, казалось, не слышал его, и Дараган удивлялся, что он все же запускал допотопную кофеварку. Он ставил чашку на стол, не удостаивая его взглядом. А Дараган еще и садился в углу, как будто сам хотел, чтобы о нем забыли.
Однажды, заканчивая править страницу рукописи, он услышал низкий голос:
— Ну как идут расчеты?
Дараган поднял голову. Из-за стойки бармен улыбался ему.
— Вы приходите не в лучшее время… После обеда здесь пустыня. — Он направился к его столу все с той же ироничной улыбкой: — Вы позволите? — Бармен отодвинул стул и сел напротив. — Что вы, собственно, пишете?
Дараган помедлил с ответом.
— Детективный роман.
Тот кивнул, устремив на него тяжелый взгляд.
— Я живу в соседнем доме, но там ремонт и слишком шумно, чтобы работать.
— Бывший отель «Пюже»? Напротив гаража?
— Да, — сказал Дараган. — А вы давно здесь?
Он привык менять тему, избегая говорить о себе. Это была его метода — отвечать вопросом на вопрос.
— Я всю жизнь в этом квартале. Раньше занимался отелем, чуть ниже, на улице Лаферьер…
От этого слова, «Лаферьер», у него екнуло сердце. Когда он покинул с Анни Сен-Ле-ла-Форе, в этом квартале они жили вдвоем в комнате на улице Лаферьер. Время от времени она отлучалась и давала ему второй ключ. «Если пойдешь гулять, не потеряйся». На сложенном вчетверо листке бумаги, который он держал в кармане, она написала крупным почерком: «6, улица Лаферьер».
— Я знал одну женщину, которая жила там, — сказал Дараган спокойным голосом. — Анни Астран.
Мужчина посмотрел на него удивленно:
— Так вы, наверно, были тогда совсем малышом. Тому уже лет двадцать.
— Я бы сказал, скорее пятнадцать.
— Я лучше знал ее брата Пьера. Это он жил на улице Лаферьер. Занимался гаражом по соседству… но я давненько ничего о нем не слыхал.
— Вы помните ее?
— Немного… Она покинула квартал совсем молоденькой. Пьер говорил, что у нее была покровительница, женщина, державшая ночное заведение на улице Понтье…
Дарагану подумалось, не путает ли он Анни с кем-то другим. Однако же ее подруга Колетт часто приезжала в Сен-Ле-ла-Форе, и как-то раз они отвезли ее в машине на улицу близ садов Елисейских Полей, где располагался рынок филателистов. Улица Понтье? Они вдвоем вошли в какой-то дом. А он тогда ждал Анни на заднем сиденье машины.
— Вы не знаете, что с ней сталось?
Бармен смотрел на него с недоверием:
— Нет. А что? Она действительно была вашей подругой?
— Я знал ее в детстве.
— А, это меняет дело… Есть срок давности…
Он снова заулыбался и наклонился к Дарагану:
— В свое время Пьер рассказал мне, что у нее были неприятности и она сидела в тюрьме.
Он сказал ему ту же фразу, что Перрен де Лара тем вечером в прошлом месяце, когда он встретил его, сидевшего в одиночестве на террасе. «Она сидела в тюрьме». Тон у двух мужчин был разный: чуть презрительная отстраненность у Перрена де Лара, как будто Дараган вынудил его на разговор о человеке не его круга; некоторая фамильярность у бармена, ведь он знал «ее брата Пьера», а «сидеть в тюрьме», похоже, было для него чем-то банальным. Из-за некоторых его клиентов, которые приходили, сказал он Дарагану, «после одиннадцати вечера»?
Он подумал, что Анни все бы объяснила, если она еще жива. Позже, когда вышел его роман и ему посчастливилось вновь ее увидеть, он не задавал ей вопросов на эту тему. Она бы все равно не ответила. Не упоминал он и о комнате на улице Лаферьер, и о сложенном вчетверо листке, где она записала их адрес. Этот листок он потерял. Но даже если бы он хранил его пятнадцать лет и показал ей, она бы сказала: «Что ты, мой маленький Жан, это совсем не мой почерк».
Бармен из «Аэро» не знал, за что она сидела в тюрьме. «Ее брат Пьер» не поведал ему на этот счет никаких подробностей. Но Дараган помнил, что накануне их отъезда из Сен-Ле-ла-Форе она как будто нервничала. Она даже забыла прийти за ним в школу в половине пятого, и он вернулся домой один. Его это не очень встревожило. Найти дорогу было легко, просто идти прямо по улице. Анни в гостиной кому-то звонила. Она махнула ему рукой и продолжала разговаривать по телефону. Вечером она отвела его в свою спальню, и он смотрел, как она укладывает в чемодан одежду. Он боялся, что она оставит его в доме одного. Но она сказала ему, что завтра они вместе поедут в Париж.
Ночью он слышал голоса в комнате Анни. Он узнал голос Роже Венсана. Чуть позже раздался шум мотора американской машины, он удалялся и в конце концов стих. Дараган боялся услышать, как отъедет ее машина. А потом он уснул.
Однажды под вечер, когда он выходил из «Аэро», написав две страницы своей книги — ремонтные работы в бывшем отеле заканчивались около шести, — он вспомнил свои прогулки пятнадцать лет назад в отсутствие Анни и спросил себя, не забредал ли сюда. Они вряд ли были многочисленны, эти прогулки, и короче, чем в его воспоминаниях. Вправду ли Анни отпускала ребенка одного бродить по улицам? Адрес, написанный ее рукой на сложенном вчетверо листке бумаги, — деталь, которую он не мог выдумать, — был тому доказательством.