Он помнил, как шел по улице, в конце которой видел «Мулен-Руж». Он не осмелился уйти дальше начала бульвара, боясь потеряться. В сущности, хватило бы нескольких шагов, чтобы оказаться в том месте, где он был теперь. И от этой мысли у него возникло странное ощущение, как будто время перестало существовать. Пятнадцать лет тому назад он гулял один, здесь, совсем рядом, под июльским солнцем, а сейчас на дворе был декабрь. Каждый день он выходил из «Аэро» уже затемно. Но для него внезапно смешались сезоны и года. Он решил пройти до улицы Лаферьер — тем же маршрутом, что тогда, — прямо, все время прямо. Улицы шли под уклон, и, по мере того как он спускался, в нем росла уверенность, что он повернул время вспять. Ночь посветлеет внизу улицы Фонтен, будет день и снова июльское солнце. Анни написала на сложенной вчетверо бумажке не просто адрес, но и слова: ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ, крупным почерком, по старинке, почерком, какому больше не учат в школе Сен-Ле-ла-Форе.
Улица Нотр-Дам-де-Лорет шла под уклон так же круто, как и предыдущая. Достаточно было соскользнуть, точно с горки. Чуть ниже. Налево. Один-единственный раз они вдвоем вернулись в свою комнату, когда уже стемнело. Это было накануне их отъезда поездом. Она держала руку на его макушке или на затылке, покровительственным жестом, чтобы удостовериться, что он идет рядом. Они шли из отеля «Терраса», что за мостом, нависающим над кладбищем. Когда они вошли в отель, он узнал Роже Венсана в кресле в глубине холла. Анни и Роже Венсан разговаривали. Они забыли о его присутствии. Он слушал, не понимая, о чем они говорят. Говорили они очень тихо. В какой-то момент Роже Венсан все повторял одно и то же: Анни должна «сесть на поезд» и «оставить свою машину в гараже». Она не соглашалась, но в конце концов сказала ему: «Да, ты прав, так будет благоразумнее». Роже Венсан повернулся к нему и улыбнулся: «На, это тебе». Он протянул ему темно-синюю картонку и велел ее открыть. «Твой паспорт». Дараган узнал себя на снимке, одном из тех, что они сделали в кабине фотоавтомата, где каждый раз слишком яркая вспышка света заставляла его моргать. Он прочел на первой странице свое имя и дату рождения, но фамилия была не его, это была фамилия Анни: АСТРАН. Роже Венсан сказал серьезным голосом, что он должен носить ту же фамилию, что «сопровождающее лицо», и больше он не задавал вопросов.
Возвращаясь, они с Анни прошли через начало бульвара. После «Мулен-Руж» свернули налево на маленькую улочку, в конце которой возвышался фасад гаража. Они пересекли ангар, пахнувший тенью и бензином. В дальнем углу была застекленная комнатка. За столом сидел молодой человек, тот самый, что приезжал иногда в Сен-Ле-ла-Форе и водил его однажды в цирк Медрано. Они заговорили о машине Анни, которая стояла там же, припаркованная у стены.
Он вышел из гаража вместе с ней, было темно, и он захотел прочесть слова на светящейся вывеске: «Большой гараж на площади Бланш», те же слова, что он читал снова, пятнадцать лет спустя, глядя в окно своей комнаты в доме 11 по улице Кусту. Они отбрасывали на стену напротив его кровати отсвет в виде решетки, когда он погасил свет и попытался уснуть. Ложился он рано, из-за ремонтных работ, которые начинались в семь утра. Трудно было писать, не выспавшись. В полусне он слышал голос Анни, все более далекий, и понимал лишь обрывок фразы: «…ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ…» Проснувшись в этой комнате, он понял, что ему понадобилось пятнадцать лет, чтобы перейти улицу.
В тот день в прошлом году, 4 декабря 2012 — он записал дату в своем блокноте, — пробка затянулась, и он попросил таксиста свернуть направо на улицу Кусту. Ему почудилась издали вывеска гаража, но он ошибся, гаража больше не было. Как не было на той же стороне и вывески черного дерева заведения «Нигде». Фасады с двух сторон выглядели новенькими, словно отлакированными или затянутыми целлофановой пленкой, белизна которой скрыла трещины и пятна прошлого. А за ними, в глубине, кто-то и вовсе занялся таксидермией, которая довершила пустоту. На улице Пюже белая стена заменила деревянные панели и витраж «Аэро», белый цвет, никакой, цвет забвения. Он тоже больше чем на сорок лет забыл то время, когда писал свою первую книгу, и то лето, когда он гулял один со сложенным вчетверо листком в кармане: ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ.
В ту ночь, когда они вышли из гаража, им с Анни не пришлось переходить улицу. Они наверняка прошли мимо заведения «Нигде».
Пятнадцать лет спустя «Нигде» еще существовало. Ему никогда не хотелось туда зайти. Слишком страшно было провалиться в черную дыру. Впрочем, ему казалось, что вообще никто не переступает его порога. Он спросил как-то хозяина «Аэро», какие спектакли там дают, — «кажется, сестра Пьера дебютировала там в шестнадцать лет. Говорят, все клиенты сидят в темноте, а на сцене акробаты, наездники и стриптизерши с черепами вместо лиц». Бросила ли в ту ночь Анни беглый взгляд на вход в заведение, где она «дебютировала»?
Она взяла его за руку, когда они переходили бульвар. Впервые он видел ночной Париж. Они не спустились по улице Фонтен, по которой он привык ходить, когда гулял один днем. Она вела его вдоль начала бульвара. Пятнадцать лет спустя он шел по тому же бульвару, зимой, за ярмарочными киосками, поставленными к Рождеству, и не мог отвести глаз от белых неоновых огней, которые звали его, посылая сигналы морзянкой, все слабее и слабее. Казалось, они светились в последний раз и еще принадлежали тому лету, когда он был в этом квартале с Анни. Сколько времени они здесь пробыли? Месяцы, годы, как в тех снах, которые кажутся такими длинными, но вы понимаете, проснувшись, что продолжались они всего несколько секунд?
До улицы Лаферьер он чувствовал ее руку, сжимавшую ему затылок. Он был еще ребенком, мог убежать и попасть под машину. Внизу лестницы она приложила палец к губам, давая понять, что подниматься надо молча.
Он несколько раз просыпался в ту ночь. Спал он в одной комнате с Анни, на диване, а она на большой кровати. Их чемоданы стояли в изножье кровати, чемодан Анни, кожаный, и его, поменьше, жестяной. Среди ночи она встала и вышла из комнаты. Он слышал, как она разговаривает за стеной с мужчиной, должно быть, с братом, из гаража. В конце концов он уснул. Наутро, очень рано, она разбудила его, погладив по лбу, и они позавтракали вместе с ее братом. Они сидели втроем за столом, и она рылась в сумочке, испугавшись, что потеряла синюю картонку, которую принес ей вчера Роже Венсан в холл отеля, его «паспорт» на имя «Жана Астрана». Но нет, она была у нее в сумочке. Позже, в пору комнаты на улице Кусту, он спросит себя, когда же потерял его, этот фальшивый паспорт. Наверно, в начале отрочества, когда его исключили из первого пансиона.
Брат Анни отвез их на машине на Лионский вокзал. Из-за толпы было трудно идти по тротуару перед вокзалом и в большом холле. Брат Анни нес чемоданы. Анни говорила, что сегодня первый день больших каникул. Она встала в очередь к окошку, чтобы взять билеты на поезд, а он остался с братом Анни, который поставил чемоданы. Надо было смотреть внимательно, чтобы тебя никто не толкнул, а тележки носильщиков не отдавили ноги. Они опаздывали, пришлось бежать до перрона, она крепко-крепко сжимала ему руку, чтобы он не потерялся в толпе, а ее брат следовал за ними с чемоданами. Они сели в один из первых вагонов, брат Анни за ними. В коридоре толпился народ. Брат поставил чемоданы в тамбуре и обнял Анни. А потом он улыбнулся ему и сказал на ухо: «Запомни хорошенько… Тебя теперь зовут Жан Астран… Астран». И он едва успел соскочить на перрон и помахать им рукой. Поезд тронулся. В одном купе оставалось свободное место. «Садись там, — сказала ему Анни. — Я останусь в коридоре». Он не хотел расставаться с ней, и она потащила его силой, держа за плечо. Он боялся, что она оставит его одного, но его место было возле двери, и он мог ее видеть. Она неподвижно стояла в коридоре, только время от времени поворачивала голову и улыбалась ему. Прикуривала сигарету от серебряной зажигалки, прижималась лбом к стеклу и, наверно, любовалась видами. Он опускал голову, чтобы не встретиться взглядом с другими пассажирами купе. Боялся, что они станут задавать ему вопросы, как это часто делают взрослые, когда видят ребенка одного. Ему хотелось встать, чтобы спросить у Анни, стоят ли их чемоданы на месте в начале вагона и не украдут ли их. Она открывала дверь купе, наклонялась к нему и говорила шепотом: «Мы пойдем в вагон-ресторан. Я смогу сесть с тобой». Ему казалось, что пассажиры купе рассматривают их обоих. Дальше картинки следовали одна за другой, рывками, как фильм на потертой кинопленке. Они идут по коридорам вагонов, и она держит его сзади за шею. Ему страшно, когда они переходят из вагона в вагон, на стыках так трясет, что можно упасть. Она сжимает его локоть, чтобы он не потерял равновесие. Они сидят друг против друга за столиком в вагоне-ресторане. Им повезло, у них столик на двоих, впрочем, и за другими почти никого нет. Не сравнить со всеми вагонами, через которые они прошли, где коридоры и купе набиты битком. Она гладит его по щеке и говорит, что они останутся за столиком как можно дольше, если их не попросят, до конца пути. Но его беспокоят их чемоданы, которые они оставили там, в начале другого вагона. Он боится, что они потеряются или, чего доброго, кто-то их уже украл. Должно быть, он читал что-то в таком духе в книге из «Зеленой библиотеки»[11], которую Роже Венсан привез ему в Сен-Ле-ла-Форе. И наверно, именно поэтому всю жизнь его будет преследовать сон: чемоданы теряются в поезде или же поезд уезжает с вашими чемоданами, а вы остаетесь на перроне. Если бы он смог припомнить сегодня все свои сны, то насчитал бы сотни и сотни потерянных чемоданов.
«Не беспокойся, мой маленький Жан», — улыбаясь, говорит ему Анни. Эти слова его успокаивают. Они все еще сидят за столиком после завтрака. В вагоне-ресторане никого. Поезд останавливается на большом вокзале. Он спрашивает: мы приехали? Нет еще, отвечает ему Анни. Она объясняет, что сейчас, должно быть, шесть часов вечера, и в этот час поезд всегда приезжает в этот город. Несколько лет спустя он часто будет ездить тем же поездом и узнает название города, куда тот приезжает зимой в сумерках. Лион. Она достала из сумочки колоду карт и хочет научить его раскладывать пасьянс, но он ничего не понимает.
Никогда путешествие не было таким долгим. Никто так и не попросил их уйти. «Про нас забыли», — сказала ему Анни. И его воспоминания обо всем этом тоже разъедены забвением, кроме нескольких четких картинок, как в кино, когда заедает пленка и фильм застывает на одном кадре. Анни роется в сумочке и протягивает ему темно-синюю картонку — его паспорт, — чтобы он хорошенько запомнил свою новую фамилию. Через несколько дней они пересекут границу и отправятся в другую страну, в город под названием «Рим». «Запомни хорошенько: Рим. И клянусь тебе, в Риме нас не найдут. У меня есть там друзья». Он не вполне понимает, что она говорит, но она смеется, и он тоже смеется вместе с ней. Она снова раскладывает пасьянс, и он смотрит на карты, ложащиеся рядами на стол. Поезд еще раз останавливается на большом вокзале, и он опять спрашивает: приехали? Нет. Она дала ему колоду карт, и он забавляется, сортируя их по мастям. Пики. Бубны. Трефы. Черви. Она говорит, что пора идти за чемоданами. Снова коридоры вагонов, в обратном направлении, и она держит его то за шею, то за локоть. Коридоры и купе пусты. Все пассажиры сошли раньше, говорит она. Поезд-призрак. Они находят чемоданы на том же месте в начале вагона. Темно, и они стоят на пустом перроне совсем маленького вокзала. Идут по аллее вдоль железнодорожных путей. Она останавливается перед дверью в каменной стене и достает из сумочки ключ. В темноте они спускаются по какой-то дорожке. Большой белый дом, свет в окнах. Они входят в ярко освещенную комнату с черно-белой плиткой на полу. Но его память путает этот дом с домом в Сен-Ле-ла-Форе, наверно, потому, что слишком мало времени он провел в нем с Анни. Так, комната, где он спал там, кажется ему точной копией его комнаты в Сен-Ле-ла-Форе.
Двадцать лет спустя он оказался на Лазурном Берегу и, кажется, узнал маленький вокзал и аллею, по которой они шли между железнодорожными путями и оградами домов. Эз-сюр-Мер. Он даже расспросил мужчину с проседью, державшего ресторан на пляже. «Это, должно быть, бывшая вилла Эмбирикос на мысе Эстель…» Он на всякий случай записал название, но, когда тот добавил: «Некий месье Венсан купил ее во время войны. Потом на нее был наложен секвестр. Теперь ее превратили в отель», — ему стало страшно. Нет, он не вернется в эти места, чтобы узнать их. Он слишком боялся, что горе, до сих пор глубоко похороненное, вспыхнет сквозь годы, как бикфордов шнур.
Они никогда не ходят на пляж. Днем сидят в саду, откуда видно море. В гараже при доме она нашла машину, больше, чем та, что была в Сен-Ле-ла-Форе. Вечерами она возит его ужинать в ресторан. Они едут по горной дороге. На этой машине, говорит она ему, они пересекут «границу» и поедут в «Рим». В последний день она часто уходила из сада, чтобы позвонить, и выглядела встревоженной. Они сидят друг против друга на веранде, и он смотрит, как она раскладывает пасьянс. Она наклоняет голову и морщит лоб. Как будто подолгу думает, прежде чем положить карту поверх других, но он видит слезинку, сползающую по ее щеке, такую маленькую, что ее едва заметно, как в тот день в Сен-Ле-ла-Форе, когда он сидел рядом с ней в машине. Ночью она звонит из соседней комнаты, он слышит только звук ее голоса, слов не разобрать. Утром он просыпается от солнечных лучей, которые проникают в комнату сквозь задернутые шторы и ложатся на стены оранжевыми пятнами. Сначала — почти что ничего, шорох шин по гравию, удаляющийся шум мотора, и вам нужно еще немного времени, чтобы понять, что вы остались в доме один.