Стремительно темнело, но прежде чем густые вечерние сумерки окончательно скрыли следы, метавшемуся в разные стороны Мушкиле удалось рассмотреть недалеко от убежища следы конной группы двуногих. Отпечатки копыт однозначно указывали на то, что лошади шли под грузом.

Собственно, найденные следы были единственным успехом Мушкилы в качестве следопыта. До остального он дошёл логическим путём. На его лошадиный взгляд, которому можно было доверять, ибо Мушкила, несомненно, являлся лошадью, к убежищу у ручья было три подхода, удобных для лошадей с грузом, то есть для верховых двуногих. Как таковых тропинок здесь не было, а скалы вперемежку с густой растительностью ограничивали свободное передвижение. Особо это касалось всадников, пешие двуногие могли себе позволить больше. Однако все поисковые группы, которые встречал Мушкила, были конные. По одному из путей пришёл сам Мушкила. Следовательно, остальные два жеребец и рассматривал в первую очередь в своём поиске. Обнаружив следы, Мушкила не стал терять время, уповая на то, что не ошибся. И на свою удачу, конечно.

Как только окончательно стемнело, Мушкила перешёл на «тихий шаг», чтобы не обнаружить себя раньше времени и, что немаловажно, не поломать ноги на каменистой почве. Предосторожности оказались лишними. Вскоре вышла луна, неплохо освещавшая округу. По крайней мере, для Мушкилы отражённого света луны было достаточно. Не успел жеребец пройти половину фарсаха, как заметил отсвет костра на крупных камнях невдалеке.

Мушкила намеревался аккуратно подкрасться к вражескому лагерю по всем правилам военной науки, высмотреть стражу, спланировать нападение таким образом, чтобы у дезорганизованного противника не получилось сразу начать преследование, но всё пошло бодрым потоком, как конский навоз по руслу ручья. Когда жеребец подкрался кустами поближе к горящему костерку, чуткий слух Мушкилы расслышал происходящее в лагере. А в лагере разбойники продолжили заниматься тем, на чём остановил их Мушкила в прошлый раз — мучили девушку. Санча только всхлипывала, уже не сопротивляясь.

Мушкила отличался от обыкновенной лошади тем, что умело и агрессивно действовал корпусом. Обычно лошадь если и нападает сама, то встаёт на дыбы, угрожая копытами. Мушкила же таранил грудью, давил боком, не давая противнику изготовится или отступить. Многократная разница в весе по сравнению с двуногим давала коню преимущество. Двуногий ничего не мог противопоставить по силе, только цепкие руки, которыми пытался ухватиться за сбрую или гриву. Это мало помогало против копыт, ведь мало у кого из двуногих имелась надёжная защита ног. Удар копытом по нижним конечностям разжимал самые цепкие руки. Если двуногий всё же умудрялся проскочить сбоку, то удар задними ногами был ещё сильнее и надёжно выключал врага из боя. Главная опасность исходила от двуногих, успевавших выхватить острое железо, которое при отсутствии конского доспеха грозило Мушкиле фатальными неприятностями. Поэтому Мушкила атаковать изготовленный пеший строй не любил, а на дыбы, если такое всё же случалось, не вставал, считая такой приём неоправданной потерей времени и способом напроситься на наконечник копья в мягкое брюхо.

Злость захлестнула Мушкилу моментально, оставляя лишь одно желание — разметать врага. Разъярённый жеребец ворвался на пространство, освещённое костром, безо всякой подготовки атаки. Единственный, кто мог бы оказать сопротивление — сторож, сам стоял лицом к костру, наблюдая за товарищами и ожидая своей очереди. Он был стоптан первым. Короткие яростные крики, сменившиеся криками боли, лишь усугубляли впечатление от страшных звуков рычания, исходивших от жеребца. Ночью сложно полагаться на глаза, а уши громогласно сообщали о нападении крупного страшного зверя. Мало кто распознал в напавшем чёрном звере обычного коня.

Отряд двуногих был небольшой, всего пять человек. Расправа была короткой, можно сказать молниеносной. Двуногий, продержавшийся дольше всех, успел набрать воздуха в легкие и проорать только три раза, а теперь хрипел от невозможности вдохнуть из-за проткнутых рёбрами лёгких. Мушкила навис над девушкой, к которой, должно быть, вернулись силы. Иначе трудно было объяснить громкий и протяжный визг, извергнутый из недавней жертвы насилия.

Чтобы успокоить Санчу, Мушкила потянулся мордой к её рукам, которыми она закрывала от страха лицо. Почувствовав дыхание зверя вблизи, девушка с рёвом от ужаса замахала руками. В этот момент Мушкила в свете луны, наконец, увидел зарёванное лицо Санчи.

А это была не Санча!

Мушкила от такой неожиданности отскочил. Девушка, получившая немного свободного пространства, извернулась и в чём была, то есть совершенно нагая, со сдавленным писком юркнула в ближайшие кусты. По удаляющемуся шуршанию камней Мушкила пришёл к выводу: местная. Такую скорость в темноте и так долго, ни разу не вскрикнув, напоровшись на что-нибудь, могло развить только существо, давно обитавшие в этой местности.

Чувство облегчения сменилось не менее сильным чувством досады. Мушкила прислушался к округе. Если в состоянии ярости жеребец ломал любое сопротивление, то в подобном состоянии он будет мстительно выискивать любого выжившего.

Фыркнув, словно в землю плюнул, Мушкила продолжил путь между холмов, выкинув сбежавшую из головы. Следовало убедиться, что он действительно ошибся и этот отряд не попался ему по досадной случайности.

Прорысив под светом луны приблизительно ещё фарсах, Мушкила нашёл селение местных двуногих, но убедился, что больше двуногих по пути не было. По его прикидкам с момента нападения на убежище и до заката враги никак не могли пройти больше двух фарсахов.

Местные для своих селений выбирали труднодоступные места, из чего следовало, что места были неспокойные. Двуногие предпочитали терпеть неудобство доступа в свои жилища, зачастую забираясь на скалы по лестницам. Таких селений Мушкила насмотрелся изрядно, путешествуя с Кристулфо. В этой местности горы снижались к морю, и природных мест, удобных для обороны, встречалось меньше, но двуногие всё равно старались строить жилища на холмах так, чтобы хотя бы с одной стороны имелся обрыв. Селения не всегда имели стены. Чаще их роль выполняли выстроенные вплотную дома с одним проходом — воротами. Всаднику в такие ворота въехать бывало затруднительно — высоту ворот ограничивали брёвнами, реже каменным сводом и ещё реже каменными плитами. Иными словами, всячески затрудняли прохождение сквозь ворота большими силами.

Селение, которое обнаружил Мушкила было совсем небольшим, расположившимся на языке земли, ограниченном двумя сходящимися каменистыми оврагами. По дну одного из оврагов протекал ручей, журчание которого отчётливо слышалось в ночи. Мушкила подобрался тихим шагом поближе к стене домов и прислушался. Скот двуногие на ночь загоняли внутрь. Мушкила слышал редкое блеяние овец и шумное дыхание волов. Двуногие вели себя тихо. У ворот время от времени раздавалось шуршание. Раздался стук дерева о камень, легонько звякнуло железо. «Сторож. Один», — решил Мушкила. Других звуков из селения не приходило. Никаких криков или стонов. Или чужих в селении не было, или все уже спали. Ярость Мушкилы больше не управляла его действиями, оставив лишь ровную злость, в любой момент способную перерасти в жажду убийства.

Одновременно с тем, как Мушкила стоял и прислушивался, он прикидывал, как ему проникнуть в селение. Получалось, что силой никак не проникнуть. Оставалось применить хитрость, но не было уверенности в том, что Санча находилась внутри. В любом случае, если она внутри, то до утра с ней уже ничего нового не произойдёт, а вот если её здесь нет, то Мушкила теряет время. Жеребец направил свои копыта обратно. Следовало проверить второй путь от убежища.

Поиски на втором пути отхода тоже не дали результата. Этот путь вёл в сторону моря, а через половину фарсаха стал разветвляться. Мушкила потратил большую часть ночи, пытаясь проверить все возможные пути на удалении двух фарсахов. В довершение свалившейся беды пропала луна.

Рискуя поломать ноги в темноте, Мушкила заторопился к обнаруженному ранее селению двуногих, по пути обдумывая способ проникновения. Получалось плохо. Тогда Мушкила обратился к проверенному способу — задал себе вопрос: что делал бы в такой ситуации Мустафа? И ответ пришёл моментально:

«Ты же конь, олух!» — Мушкила даже остановился, удивляясь самому себе. — «Сами пустят».

Мушкила снова бодро поскакал к селению, мысленно погладив себя по морде, как сделала этого Санча недавно. Санча… Мушкила всхрапнул злобно, пообещав самому себе притворяться доброй коняшкой, пока не найдёт Санчу. Он даже позволит себя привязать. Обычно двуногие не утруждают себя, привязывая лошадей. Накидывают поводья вокруг бревна и могут сделать узел, который держит лошадь, но развязывается, если потянуть за свободный конец. Пусть лучше в нём видят обычную отбившуюся лошадь, так ему будет легче.

Загон внутри селения может оказаться проблемой. Обычно их строят добротно. Но не будут же его держать там днём? Пастись всё равно будут выводить. Другое дело, что Мушкила может потерять время, если Санчи не окажется в селении или он не сможет к ней подобраться. И совсем плохо, если девушку уже уведут до того, как он добежит до ворот. Мушкила поднажал. Небо со стороны восхода перестало быть чёрным, да и ночь перестала быть непроглядно тёмной. Скоро рассвет.

Мушкила не понял, что его остановило. То ли призывное короткое ржание, то ли стук копыт, то ли движение в кустах. Может, всё вместе. Жеребец замер, и сам отступил с тропы ближе к кустам. На всякий случай. Чувства не обманули его. Из кустов вышла кобыла. Как Мушкила определил, что кобыла? А как мужчина определяет в темноте женщину? Конечно, бывают ошибки, но в данном случае Мушкила кобылу узнал. Это была знакомая ему кобыла. Более того, это была та самая кобыла, которую он приводил к Санче в убежище!

Как же в этот момент Мушкила жалел, что лошади не разговаривают!

Запах кобылы подсказывал, что Мушкила стал ей немного более интересен, чем раньше. Как жеребец. Иначе она не привлекла бы к себе его внимание. Чудо какое!

Мушкила радовался, но не интересу течной кобылы, как можно было подумать. Кобыла была снова кем-то осёдлана! Мушкила точно помнил, что отпускали её расседлав. Но не это главное. Мушкила узнал седло. Это было его седло!

Ну то есть не совсем его седло, но то самое седло, которое он позаимствовал из повозки Кристулфо, и на котором увёл на себе Санчу. Кроме того, к седлу был приторочен вьюк, но в его принадлежности Мушкила сомневался.

«Так-так, что же получается? Получается, что кобыла снова попала к двуногим и именно к тем двуногим, которые побывали в их с Санчей убежище и забрали Санчу и все вещи, включая это самое седло!»

«А почему кобыла снова без присмотра? Раз под седлом, значит, сбежала?»

Мушкила оглянулся по сторонам. За следующим холмом должно быть место ночного лагеря, который он растоптал вместе с его обитателями. Лошади у них определённо были, и они разбежались при его появлении. Получается, кобыла была с ними? Получается, они и есть те двуногие, которые побывали в убежище? Тогда Санча должна быть с ними! Но её с ними не было!

Мушкила испытывал странное желание сесть на круп. Так многие двуногие делали, когда хотели обдумать проблему. Мустафа так тоже делал, но он был двуногим действия. Его любимая поговорка была: «лучше сделать и пожалеть, чем не делать и всё равно пожалеть». Но коню сидеть неудобно, а лежать времени не было. Ясно же — надо бежать. Вот только определиться надо: куда бежать?

Прежние намерения Мушкилы оказались под вопросом. Его знание повадок двуногих отвергали возможность того, что часть двуногих ушла ночевать в селение, захватив Санчу. Расстояние между лагерем и селением было небольшим. Возможной причиной того, что разбойники не стали ночевать в селении, была как раз та девушка, которую спас Мушкила. Скорее всего, она из того селения. А может, их и не пустили бы в укрепление, этого Мушкила знать не мог. Таким образом, селение — последнее место, где следует искать Санчу. Мушкила не отвергал такую возможность, но сильно сомневался.

Мушкила задумался. Кобыла, не получающая должного внимания от жеребца, тоже задумалась.

К жеребцу вернулись мысли, которые он упорно гнал от себя. Мушкила вздохнул и двинулся к месту разгромленного лагеря. В этот раз Мушкила не торопился, принюхиваясь к кустам и камням, заглядывая в овраги и расщелины. Он искал следы крови и тело. Результатом поисков оказался свежий труп. Мушкила замечал, что после смерти двуногие пахнут по-другому. Но в этом случае опознание было быстрым. Это точно была не Санча. Тело принадлежало мужчине. На вид уже немолодому. Должно быть, попутчик той ночной неудачницы.

«Этого двуногого убили, а схватив девушку, не стали идти дальше в селение», — решил для себя Мушкила.

«Волки, как есть волки! Хищники! Ненавижу!»

Рассвет застал Мушкилу в лагере посреди трупов, на которые претендовали тявкающие из кустов лисицы. Мучимый дурными предчувствиями, Мушкила с маниакальной дотошностью обшарил все ближайшие кусты и укромные уголки. Разворошил горку камней, под которой обнаружил тело двуногого. Это оказалось старая могила, ссохшийся труп почти не пах. Осознав ошибку, Мушкила бросил могилу как есть.

Ничего не найдя, Мушкила пошёл обратным путём в сторону убежища, попутно обшаривая все кусты. Кобыла всё же увязалась за ним. Другого видного мужчины на горизонте не наблюдалась. Так чего разбрасываться?

Мушкила вернулся к исходной точке — к входу в убежище. Ощущение досады потихоньку заменило отчаяние. К чувству потери примешивалось ещё что-то. Словно гиены разорвали жеребёнка твоего табуна, а ты стоял и ничего не делал.

ЩЁЛК! В глазах Мушкилы потемнело от внезапной сильной головной боли. Так же резко, как потерял зрение, он вдруг прозрел. Это было видение, словно сон наяву.

Он был в саду. Именно сад, ровные, одинаковые цветущие кусты не встречаются в дикой природе. Как и ухоженные дорожки. Перед ним мелькнули дети двуногих. Девочки, ещё совсем жеребята, разного возраста. Одна на голову ниже другой. Девочки были одеты в туники из лёгкой светлой ткани цвета ближе к белому, чем к серому. Дети со смехом разбежались в разные стороны, скрывшись в кустах, из которых стали звать его:

— Тата, найди меня!

— Я спряталась! Найди меня, тата!

Чувство безмятежности и счастья переполняла Мушкилу. Он засмеялся и… Видение пропало. Мушкила стоял ошарашенный. Не видением, а осознанием, что оказался в этом видении двуногим! Он смеялся как двуногий и у него были руки! Причём не слабые тонюсенькие «цеплялки» двуногого, а сильные, крепкие руки, уже слегка изнеженные, но все ещё способные держать копьё. Этот факт смены восприятия верхних конечностей двуногого отрезвил Мушкилу. Жеребец понял, что то был «сон камней», скорее всего, кусочек памяти. А ещё чуждым элементом оказался язык, на котором говорили дети. Мушкила в видении понимал его, но он также был уверен, что это незнакомый ему язык. В этом «сне» дети были младше Санчи, но вызывали похожее чувство.

Мушкила тихонько протяжно заржал, жалуясь. Неужели для прохождения испытания недостаточно силы и храбрости? Что ещё нужно? Удача? Ум? Что? Ему не удалось разгадать врага. Мушкила вслух жаловался на несправедливость. Шансы спасти Санчу из рук врагов утекали с каждым часом. Возможно, их уже не осталось вовсе.

«Где же ты, Санча?»