Шум сдвигаемой мебели за ширмой показал, что новость взволновала хозяйку коня тоже. Поверх ширмы появилась голова Санчи, которая, вопреки ожиданиям Икера, оказалась в порядке. То есть волосы уложены, накрыты покрывалом и прижаты обручем.

Русые густые брови Санчи угрожающее изогнулись, а серые глаза сверкнули сталью:

— Что значит взбесился? Что ты ему сделал?

У Икера над губой под усами проступила испарина. Он боялся не Санчи, конечно, а недовольства своего господина, которого не миновать, если будет недовольна домина Санча. Именно такими словами виконт своего слугу и предупредил.

— Ничего, Ваша милость, всё было хорошо, только ваш конь отказывался заходить в стойло, и мы его оставили во дворе у коновязи. Но у него всё есть что нужно! А теперь он всё ломает и никому не даёт проходу!

Санча стала догадываться о причине такого поведения Мушкилы:

— Кто-то погиб или покалечен?

— Бог миловал, синяки и ушибы…

— Вот что, Икер! Поди к нему и передай мои слова: так и скажи: «Санча велела передать». Мушкила, я приду завтра, как только справлю новое платье. У меня всё хорошо. Всё запомнил?

— Как же я ему… это же конь! И он нападает на всех!

Санча вздела глаза на потолок, словно услышала несусветную глупость:

— Выйди и поклонись! Он не тронет тебя. Передай мои слова и не забудь добавить «ваша милость». Тогда он поймёт, что слова от меня. Ступай!

Икер заискивающе поглядел в глаза Санчи, выискивая признаки розыгрыша, но встретил только твёрдый взгляд. Вздохнув, он на негнущихся ногах пошёл во двор, подозревая, что стал жертвой жестокой господской шутки.

Жеребец действительно парализовал всю хозяйственную деятельность во дворе. Во многие постройки иначе, как через внутренний двор, было не попасть. Конюха жеребец загнал на конюшню, попытавшихся было помочь воинов скотина вообще не боялась. Ухватить его было не за что, а без острого железа воины противопоставить ему ничего не могли. Конюх, наблюдая за избиением воинов, понял две вещи. Во-первых, он легко отделался, Мушкила лишь двинул коленом в живот и выпихнул со двора. Во-вторых, хоть воинам и досталось сильнее, но конюх видел, что жеребец бил вяло и больше сбивал с ног, не топтал и не кусал. Конюх никогда не видел, чтобы лошадь так дралась. Круговые удары, как у кулачного бойца, точные тычки копытами. Лошади место удара особо не выцеливают, рассчитывая больше на силу удара. И конюх понял, что такое поведение жеребца неспроста. Он не взбесился, а давал понять своё недовольство.

— Икер, зови домину, без неё не обойтись! — закричал он из конюшни, увидев на крыльце «мажордома».

И вот Икер вышел, отошёл от крыльца на три шага и поклонился, ожидая развязки дурацкой шутки. Он слышал топот подскочившего жеребца, но тот не нападал. Тогда Икер выпрямился и встретился взглядом с конём, внимательно его разглядывающим. Икер передал слова Санчи. Конь продолжал смотреть, и Икер вспомнил:

— Ваша милость! — и неожиданно для себя поклонился снова.

Это сработало. Жеребец развернулся и отошёл к своему месту в углу двора.

Первым во двор осторожно вышел конюх и подошёл к мажордому, но при этом не сводил влюблённого взгляда с жеребца:

— Видал, Икер! Этому жеребцу цены нет! Одеть в доспех да умелого рыцаря, вроде нашего виконта, в седло! Мощь! И умница… вишь, оказывается, заволновался, что хозяйки долго нет.

— Фух, откуда только у графской дочки такой конь?

— Это как раз понятно. На такого коня любого седока не посадишь, конь его принять должен. Сам выбрал.

К слугам подошёл, прихрамывая Ланца:

— И что теперь? Чтобы во двор выйти, кланяться этой бестии будем?

Ни конюх, ни мажордом значения слова «бестия» не знали, но и так было понятно о ком речь. Икер пригляделся к Ланце, но по лицу воина было не понять, шутит тот или нет? Оказалось нет:

— Ты чего кланялся -то?

— Домина велела… Чтоб поверил, что от неё слова передал.

— Так это, — к Ланце вернулось игривое настроение, — можно ещё письмо написать. Я видел, виконт так делает.

Икер обиженно отвернулся и вернулся в дом. Ему вслед звучал весёлый смех Ланцы.

* * *

Резиденция виконта являлась частью укреплений города Прад. Резиденция не возвышалась цитаделью внутри городских стен и не представляла собой отдельный замок. «Угол» с башней внутри стен был отделён от остальной части города внутренней стеной. Наверное, город был пристроен к замку и получилось то, что получилось. Но, возможно, дело обстояло совсем даже наоборот. К старому городу со времён владычества Рима был пристроен замок графом Конфлана. Резиденция имела отдельные ворота за пределы города и в город Прад. Удобно, но тесно. Резиденция получилась совсем небольшой. К тому же Прад совсем не выглядел неприступной крепостью, стены не поражали своей высотой и толщиной. В военном смысле Прад далеко не твердыня, но зато запирал долину реки Тета по правому берегу, являя собой непреодолимое препятствие… для торговцев.

Ввиду размеров резиденции виконта неудивительно, что в ней было лишь единственное достаточно большое помещение, служившее одновременно залом для приёмов и пиршеств. Женская часть была устроена по андалузской моде: в углу оборудован помост, с двух сторон ограниченный стенами залы, а с третьей частично выпирающими стенками жаровни, образуя таким образом своеобразный альков, который дополнительно мог ограждаться от любопытных взглядов занавесками из неплотной ткани. Ткань занавесок была столь разреженной, что не могла скрыть присутствие человека, но размывала любые детали.

На жаровне во время пиров готовилась дичь, а зимой этот очаг давал достаточно тепла, если подкинуть побольше дров, чтобы отапливать помещение или хотя бы придавать более комфортную температуру. По другую сторону жаровни располагался широкий проход в кухню, которая находилась в полной власти у слуг.

Несмотря на кучу условностей и приличий, которые Санча уже нарушила во время своего бегства-путешествия, девушка ощущала смятение. Одно дело скакать на лошади в порванном платье и с непокрытой головой, спасая жизнь, и совсем другое — обедать незамужней девушке с мужчиной без сопровождения хотя бы мужчины своего рода. Санча волновалась и опасалась.

Однако все волнения, как ветром сдуло, когда горничные, ставшие её личными служанками, привели Санчу в зал. Виконт уже сидел на своём кресле-троне, в зале присутствовали несколько его ближних воинов, но по длинному столу можно было легко определить, что ожидались и новые гости. Не то, чтобы у Санчи был великий опыт светских приёмов, вовсе нет, но на фоне её опасений роль домины на приёме «лучших людей виконтства» показалась ей ерундовой. Санча прошла внутрь и, придерживая подол платья рукой, присела, склонив только голову.

Мужчины разглядывали девушку, будто видели её в первый раз. Как только Санча выпрямилась, воины ещё больше распрямили и без того широкие плечи и с гордостью обратили свои взгляды на своего предводителя, преисполненные довольством от участия в спасении столь восхитительной домины.

Виконт также продемонстрировал свою родовитость и воспитание, осыпав Санчу комплиментами. Однако слегка перешёл границы. Высказывание восхищения красотой девушки не в присутствии её опекуна, могло быть расценено как домогательство. Санча всё же смутилась, и румянец заметно окрасил её щёки. Довольный результатом, двинув в ухмылке самый кончик губ, Гильом тут же сменил тему, объявив, что на обед в честь знатной гостьи приглашены лучшие люди виконтства, присутствующие в городе, и торговые люди Прада. Виконт поинтересовался у Санчи, не будет ли она против присутствия представителей неблагородного сословия?

Конечно же, Санча ответила, что с удовольствием познакомится с цветом людского населения столь чудесно гостеприимного города. После выяснения ничего не значащего сейчас мнения Санчи, её проводили на женскую «половину», которая занимала не более шестой части площади залы. Сразу после этого, словно по знаку, стали прибывать гости. Должно быть, так и было, и гости ждали за воротами. Занавески алькова закрыли, оставив открытой только сторону, обращённую на виконта. Таким образом, лицезреть «красоту домины» гости не имели возможности.

Гости приходили с дарами. Каждый горожанин, а вернее, купец, которого удостоили чести присутствовать на пиру сеньора города, приносил что-то съестное в приличном количестве. Бочонок (32) вина, копчёный окорок, корзинку фиников и тому подобное. Но главным подношением были подарки домине. Впрочем, купцы объявляли о подаренном, не принося подарков с собой. Не с первого раза Санча поняла, что всё, что купчихи натащили в её покои, все ткани и работа белошвеек, всё это объявлялось «подарком». Чувство досады кольнуло Санчу. Она пожалела о своей сдержанности в тратах из-за нежелания влезать в большие долги. Самым желанным для неё сейчас подарком были бы деньги. Санча, несмотря на возраст, уже знала, как устроена власть. Власть собирает деньги с подданных и раздаёт её ближним, на плечах и клинках которых и держится власть сеньора, позволяющая снова собирать деньги с подданных. Прерви поток денег в любом месте и нет власти. Есть власть — будут деньги, нет денег — конец власти. Но денег в подарок от купцов Санча не ждала. Купцы всегда опасались показывать властителям «живые» деньги, которые пробуждали в них неуёмную алчность. Потому что деньги — кровь власти.

«Надо же, вчера у меня было только рваное, грязное платье, а сегодня показалось, что мало новых двух!» — Санча успокоилась, вспомнив слова своего дядюшки-епископа Суньера: умеренность — основа долголетия. Причём дядюшка подразумевал не здоровье, а намекал, что неуёмная алчность часто приводит к отравлению острым железом.

Пир ожидаемо быстро превратился в пьянку, на которой купцы почувствовали себя неуютно в компании головорезов виконта (благородных воинов), потому, отсидев для приличия время, стали просить дозволения удалиться. Гильом их не задерживал, купцы своё дело сделали и теперь только напрягали своим присутствием. Впрочем, больше всего Гильома напрягал взгляд Санчи, которая весь пир следила за ним. Ну а за кем ей ещё было следить, кроме ещё трёх мужчин в голове стола, Санча больше никого толком не видела из-за занавесок.

Лишь сейчас в заявившейся на пир Санче Гильом разглядел женщину и мучался вопросом: что раньше ему мешало разглядеть хорошенькую девчонку? В вопросах войны Гильом, грезивший о походах и победах, был требователен к себе. Условное поражение, которое нанесла ему эта «хорошенькая девчонка» не давала ему рассматривать её как-то иначе. То место на дороге было не случайным, а давно облюбованным и тщательно выбранным. Перекрывать все перевалы сил у Конфлана не хватит, а вот на зажатой крутыми склонами дороге он мог на сутки задержать отряд, многократно превосходящий по численности, давая жителям долины время укрыться в городе и замках. А ещё через день могла подойти помощь из Сердани. И тут выясняется, что с помощью одного-двух умельцев, поддержанных фронтальной копейной атакой, его заслон можно разобрать с ходу не останавливаясь! Пусть для этого и нужны исключительные качества коней, которых он доселе не видел, но два дня назад он и не знал о том, что такое возможно. Однако впечатление от боя со временем потускнело, и пелена спала с глаз Гильома, вернув его в обычное состояние практичного владетеля земель. И весьма циничного.

Санча воспользовалась внимательным взглядом Гильома и жестом попросила разрешения удалиться. Гильом встал и подошёл к алькову.

— Я тоже приготовил Вам подарок и велел отнести в Ваши покои. Надеюсь, Вам понравится.

— Чудесный пир! У вас прекрасные подданные, — Санча помнила, что благородные не благодарят. Особенно неизвестно за что. — Ваша… светлость.

Молодые люди разошлись, довольные друг другом. Санча испытывала чувство облегчения, что не возбудила в Гильома хищного интереса и его отношение к ней весьма миролюбиво и учтиво. Гильом пребывал в добродушном настроении от выпитого вина, но и лесть в устах Санчи была ему приятна. Его признали самым большим хищником в округе.

«Ах вот оно что! Я что же? Меряюсь с ней доблестью? Принял деву за хищника? Пф-ф! Надеюсь, она не зарежет меня этим дарёным кинжалом! Ха-ха!» — опьяневший Гильом вернулся к своим воинам во главу стола, чтобы продолжить пировать. Но этот взгляд серых глаз из-под густых русых бровей теперь долго будет бередить его воображение.

«Пожалуй, это будет даже интересно», — подумал о прелестях Санчи виконт, — «но сначала надо поговорить с отцом».

* * *

В залу, где проходил пир, с улицы вёл широкий проход с двухстворчатыми дверьми, распахнутыми настежь. Мушкиле достаточно было придвинуться вдоль стены от коновязи в углу, и со своей позиции он мог видеть и слышать почти всё, что происходило внутри. Впрочем, ничего сильно интересного Мушкиле не происходило. Двуногие быстро «налакались» вина и стали шуметь, а потом орать песни. Убедившись, что Санчу приняли как подобает, Мушкила отодвинулся подальше от входа, чтобы поберечь уши. Выяснилось, что песни этих двуногих Мушкиле не нравятся. Когда стало совсем шумно, потянулись обратно гости, которых до пира держали за воротами. Купцы вышли во двор, слегка покачиваясь. Мушкила замаскировался, то есть отвернулся мордой к стене, обратив в сторону двуногих круп. На его любопытную морду многие двуногие реагировали, а, вот наблюдая его зад словно, не видели, считали, что рядом никого нет.

— А домину так и не увидели! — сокрушался один из купцов помоложе.

— Не для твоих глаз та красота или ты жене своей не веришь? — осадил молодого купца другой, очень толстый купец. Таких упитанных двуногих Мушкила ещё не встречал, тот даже разговаривал, похрюкивая, словно у него в горле застряла еда.

— Так за убытки, на которые нас уговорил почтенный Зуарец (33), хотелось бы одним глазком…А то его предположения… — купец неопределённо помахал кистью руки. — Нет, я согласен, виконт деву попортит, это несомненно. Ещё ни одну не пропустил, но станет ли она виконтессой? А для наложницы не слишком ли мы потратились?

— Опять ты, Хуан, бузишь! Говорено уже — графскую дочку, к тому же наследницу наложницей держать смысла нет, да и не осмелится на такое никто. А как господин возьмёт её на ложе, то куда ей деваться порченной — пойдёт за виконта, и дело с концом. А порода у неё хваткая, мой кузен из Перпиньяна пишет, что графиня Стефания учёт податей ведёт в отсутствии графа. Да и в присутствии тоже! А матрона Стефания — матушка домины Санчи. Если выпала нам такая оказия — грех ею не воспользоваться! В будущем расходы наши окупятся, помяните моё слово! Пойдёмте уже! — купец Зуарец потянул товарищей на выход к воротам, ведущим в город.

Когда купцы ушли, Мушкила вернулся на свой наблюдательный пост. Слова купцов обеспокоили его, поэтому он тяжёлым взглядом наблюдал разговор Гильома с Санчей, обдумывая, чего бы такого устроить этому виконту, чтобы ему стало не до Санчи?

Местный язык Мушкиле заходил легко. Языку амазихов и арабскому он обучался куда дольше, но в этом была заслуга «камней». Речь местных двуногих словно сама по себе разделялась на слова, а их смысл приходил из головы, как воспоминание. Так было не всегда, но у Мушкилы уже был богатый опыт освоения языков, недостаток он восполнял самостоятельно. Так или иначе, но разговор пьяных купцов он понял. Единственно, он не понял, как можно «испортить» Санчу. Мушкила понимал, что подразумевали двуногие под этим, но с чего это должно её «испортить»? В этом вопросе пришлось положиться на «камни», которые злились и считали эту опасность серьёзной.

32 — Бочонок — это элитная тара, в которой глупо держать плохое вино. Испанские вина в те времена соседи ругали за привкус канифоли и смолы, что связано с особенностями хранения вина в бурдюках.

33 — Зуарец — еврейское имя. Должно быть, купец Зуарец был евреем. Ничего удивительного, евреев на Пиренейском полуострове в те времена проживало много.