Утро началось со скандала. Это неминуемо после пьянки накануне, если в доме имеется приличная женщина.

Ужрались все. Сначала свита вместе с виконтом, затем тихо перебрали вина воины на постах, которым принесли вино слуги, потом сами слуги, и последним, кого накрыл алкогольный дурман, был конюх. Ему в пиршественном зале появляться не было никаких оснований, потому доступ к вину ему открылся последнему. Единственным, кто пил умеренно, оказался Икер. Именно ему предстояло утром пинком запустить жизнь в резиденции, причём буквально, поднимая ещё пьяных, но похмельных слуг.

Санча с двумя своими новыми камеристками спала у себя. Её девушки, знакомые с местными порядками, обвязали щеколду кожаным ремешком (34) и легли спать прямо у двери, подпирая её своими телами.

Поздним утром Санча спустилась (35) проведать Мушкилу. Звуки жизни доносились только с кухни, а завтрак Санче подали её девушки вместо Икера. Скандал начался с того, что Санча обнаружила пустую кормушку у Мушкилы. Служанки нашли и притащили Икера, Икер нашёл и пинками поднял конюха. Похмельный конюх первым делом налил воды из бочки в бадью, служащей поилкой для Мушкилы. И тут Мушкила копытом опрокидывает бадью, возмущённо заржав. Отправить за свежей водой оказалось некого, Икер не смог поднять своего ущербного помощника, который несмотря на ущербность умом пил за троих. То есть поднять пинками Икер слугу поднял, но тот, не приходя в себя, отмахнулся от Икера, удачно попав ему в челюсть, выбил мажордома из реальности на некоторое время. Сам же детина после «боевого подвига» тут же свернулся калачиком на копне сена и заснул.

Санча заглянула в раскрытые двери приёмной залы, из которой на шум выступил помятый Ланца. Столкнувшись с Санчей на пороге, он невольно отступил назад под взглядом разгневанных серых глаз.

— Спишь⁈ Воины валяются как мёртвые, слуги не повинуются, стража на воротах спит, ворота открыты! Кто вообще на страже? И где виконт?

Ланца Санчу не боялся и отступил от неожиданности, уже готовясь дать отповедь, но услышав про открытые ворота, Ланца переменился в лице и стремительно выскочил во двор, молча обогнув Санчу. Дальнейший спектакль Санча наблюдала со стула, который её служанки принесли из дома и поставили рядом с коновязью — местом обитания Мушкилы.

От Ланцы досталось всем: ближним соратникам по ведру протухшей воды, а остальным зуботычины, согласно статусу. Если Икера били кулаком в лицо, то конюха и слугу уже ногами куда попало. Но больше всего Ланца орал на стражей ворот. Не за сон на посту или распитие вина, а за то, что проспали, как приданные из города для обслуживания пира слуги ушли в город и оставили ворота открытыми.

Санча тем временем демонстрировала Мушкиле подарок виконта — широкий пояс, покрытый серебряными пластинами с чеканкой, и кинжал с серебряными ножнами, рукоятью, отделанной костью и самоцветами. Андалузская работа. Кинжал, судя по отделке и чеканке изначально шёл в комплекте с поясом. Сам кинжал был маленький и под женскую руку. Собственно, это был бытовой нож с длиной клинка меньше ладони. Но клинок был из отличной стали, возможно, толедской. Подарок Санче пришёлся по душе. Пояс подошёл бы не каждому, был коротким, но на узкую девичью талию Санчи сел идеально. К тому же, внутри имелись дополнительные слои из мягкой кожи, пространство между которыми могло служить заменой кошеля. Монеты туда точно можно было закладывать без опасения их потерять. Серебра в отделке пояса тоже было немало. Дорогой подарок.

Шум во дворе разбудил виконта, который зычно позвал Икера. Икер сунулся было к входу, но был схвачен за шиворот Ланцей и отброшен назад. Ланца, облизнув высохшие от похмелья губы, поискал глазами чего-нибудь, способное поправить его здоровье, но так и не обнаружив ничего, двинулся на зов виконта. Ещё не хватало, чтобы о беспорядке в охране господин узнал от дворового слуги!

Икер всё же двинулся следом, но перед этим собрав завтрак (36).

Вскоре Гильом появился во дворе и выглядел до неприличия свежим. Обменявшись приветствием с Санчей, виконт подал знак рукой Ланце и к нему притащили на судилище и бросили на колени двух стражников, проспавших ворота. Вину обозначил Ланца, а виконт вынес вердикт — месяц службы на воротах и ни капли вина.

Виконт снова повернулся к Ланце:

— После мессы выезжаю в Пучсереду. Ты остаёшься здесь старшим. За гостью отвечаешь головой, — Гильом внимательно поглядел в глаза Ланце и тот понятливо смежил веки. Ланца стоял так, что Санча не могла видеть его лица.

В этот момент в ворота постучали, новые стражники их распахнули и во двор внесли паланкин. Паланкин несли четверо дюжих молодцев не старше двадцати лет, от которых физически несло флюидами любопытства.

Конюх подвёл виконту осёдланного коня, остальные воины выстроились в колонну по двое за паланкином. Санча забралась в паланкин, и парни подняли рукоятки на плечи. При этом паланкин опасно качнулся, но Санча не произнесла ни звука. Зато Ланца не стал сдерживаться и вогнал парней в краску. Румянец на щеках возник не от сквернословия Ланцы, а от стыда за собственную неуклюжесть. Все же они были не носильщиками, таковых в городе не имелось, а свободными горожанами, вызвавшимися нести паланкин с доминой Санчей, о которой весь город жужжал, что юная домина чудо как хороша собой. Убедившись, что все готовы, виконт, занявший место в голове колонны, послал коня шагом. Процессия направилась в городскую церковь Сен-Пьер, в которой проводились воскресные мессы. Слуги остались дома, с доминой взяли только одну служанку, которая шла рядом с паланкином.

Мушкила увязался следом самым последним. Слуги даже не дёрнулись останавливать, а на стражников у ворот жеребец посмотрел взглядом, полным обещания неприятностей, и те, помня погром, который конь устроил во дворе накануне, решили не препятствовать. В том, что жеребец не сбегает, а следует за своей хозяйкой, никто не сомневался.

Идти до церкви было всего ничего, но улица была полна простых горожан, которым места в церкви не оставалось. Горожане выкрикивали здравицы сеньору города виконту Гильому и внимательно разглядывали паланкин. Санча запретила распускать завязки занавесок, и все желающие могли рассмотреть домину, которую проносили мимо на расстоянии вытянутой руки — улочка была узкой, а люди собрались почти со всего города. Когда процессия вышла напрямую и церковь уже виднелась в конце улицы, горожане то ли рассмотрели домину и сочли годной, то ли всё же просто нашёлся смельчак понаглее, который первый выкрикнул здравицу домине Санче де Руссильон, но народ стал приветствовать и Санчу тоже. Санча загадочно улыбалась. Девушке начинал нравиться Прад, в котором она почувствовала себя полноценной и взрослой доминой.

* * *

Церковь была небольшой и древней, построенной ещё ромеями или романами, как их здесь называли. Санча заметила Мушкилу, когда выбралась из паланкина, чтобы войти в церковь вслед за Гильомом (37). Заметила, но виду не подала.

Стоило свите виконта втянуться в церковь, и на небольшой площади перед храмом места не осталось. Все места были распределены заранее. Знатные горожане находились внутри, авторитеты попроще перед открытым входом, и чем ниже социальный статус горожанина, тем дальше от входа он мог находиться. И при этом не всем желающим находилось место на площади. Естественно, Мушкилу попытались тут же «вывести». Мушкила не злобствовал, до крови не кусал. Только дал понять, что «вас тут не стояло». В итоге его опознали, как коня самой домины Санчи и прекратили попытки притеснять. Так, Мушкила выбился в «лучшие люди города Прада», потеснив при этом на социальной лестнице человек пять, а то и шесть.

После звона колокольчиков Мушкила услышал слова языка, на котором его призвала в своё время Санча. Мушкила понимал слова и не понимал одновременно. И дело не в том, что произносивший коверкал слова, и не в том, что говоривший растягивал звуки, словно пытаясь петь. Смысл был странный, что-то про отца и его сына, а потом ещё какой-то сущности, но не шайтана. Марабут тоже иногда «напевал». Благодаря растягиванию слов Мушкила сразу уловил аналогию с чтением Корана и понял, что имеет дело со священными текстами христиан. Мушкила стоял, не шелохнувшись, напрягая уши, ловя каждый звук, что не осталось незамеченным окружающими его прихожанами церкви. Тем самым Мушкила не только зародил новую городскую легенду, но и изрядно сработал на репутацию Санчи. К вечеру каждый горожанин знал, что домины Санчи даже конь набожен до невозможности — стоит и слушает всю мессу не шелохнувшись.

«Должен быть китаб! А вдруг я читать тоже сразу смогу?» — Мушкила возбудился. Он откровенно скучал в последние дни от своей однообразной скотской жизни.

Проникнуть внутрь храма у него так и не получилось. Люди лезли из него и лезли, а Санчу уже уносили и допустить этого Мушкила не мог, пошёл следом. В принципе, его и в мечеть не пускали, поэтому Мушкила особо не рассчитывал, его лишь интересовало подтверждение наличия в храме китаба христиан.

Запас благообразия Мушкила исчерпал во время стояния на мессе, поэтому, пока процессия возвращалась, успел пробежаться по окрестным улицам, распугивая горожан, а когда виконт со свитой вернулся к воротам своей резиденции, то у ворот их уже поджидал, приплясывая, вороной жеребец. Ничего похожего на лавки с китабами или кодексами Мушкила не нашёл.

Когда ворота открылись, Мушкила, нарушая субординацию, проскользнул первым, сделал круг осмотра по двору и ушёл в свой угол. Про намерение виконта отъехать Мушкила тоже слышал и ждал.

Как только виконта с отрядом сопровождения проводили, и слуги облегчённо вздохнули Мушкила начал своё выступление. Он носился по двору кругами, затем стал переворачивать всё, до чего мог дотянуться. Не дрался, но к двуногим приставал, слегка покусывал, чего-нибудь отбирал, если двуногий что-то нёс. Безобразничал. Народ, уже наученный, сразу послал Икера к домине.

Санче долго выяснять причину бедлама не пришлось. Вытащенное зубами седло из конюшни явным образом указывало на желание коня. Гулять.

Икер почесал затылок:

— Ваша милость, он же с другими лошадьми на выгон не идёт, пастись выходить не желает…

— А теперь желает!

Однако выходить за ворота без Санчи Мушкила по-прежнему не проявлял желания.

— Ваша милость, но его светлость строго-настрого… и потом как Вы верхом⁈

— Также как и прибыла сюда, — пожала плечами Санча. — Виконт оставил мне охрану, не так ли?

— Пусть Ланца решает, — с поклоном сложил с себя ответственность Икер и пошёл искать Ланцу.

Ланца охмурял одну из камеристок домины, ранее служившей горничной, и был недоволен появлением Икера.

— Какие ещё прогулки, Икер! Женщины верхом не ездят!

— Н-да?

Ланца смутился, вспомнив прыжок Санчи на Мушкиле через строй копейщиков.

— Этот Мушкила нам полкрепости разнесёт, — обозначил глубину проблемы Икер.

— Ну пусть ему конюх какой-нибудь сон-травы даст, чтобы успокоился…

— А домина?

— А что домина?

— Домина говорит, что виконт оставил ей охрану, вот пусть её и охраняет на прогулке!

Ланца прорычал нечленораздельно и пошёл к домине. Его настрой быстро угас, ведь в женскую половину его не пустили и промариновали в ожидании. Когда же Ланца предстал перед Санчей, то выглядел уже совсем не убедительно:

— Ваша милость, прогулки верхом в Вашем положении…

— Каком таком положении, Ланца?

— Ну это… в женском. И потом его светлость, виконт Гильом запретил…

— Я пленница? — в голосе Санчи звучало столько возмущения и презрения, что вопрос даже вопросом не казался.

— Как можно, Ваша милость…

— Да или нет?

Конечно же да, но ответить так Ланца не мог:

— Конечно же нет, Ваша милость! Вы — гостья, и виконт поручил мне…

— Тогда повинуйся! Количество охраны на твоё усмотрение! — Санча встала и вышла, оставив Ланцу в смятении. С одной стороны, несомненно, испытывал горечь поражения, а с другой, Ланца восхищался доминой: «Графская порода! Лучше виконту не сыскать!» Определив для себя, что у Санчи имеется перспектива стать хозяйкой в этом доме, Ланца счёл правильным не обострять отношения. В конце концов, опасности в округе нет, сбежит, что ли? Её жеребец, конечно, может заставить погоняться, но зачем ей? После всего пережитого?

Так начались ежедневные выезды за город в сопровождении четверых вооружённых всадников.

Свои затруднения с платьем при верховой езде Санча учла при пошиве новых платьев: в подол были вшиты клинья, существенно его расширяющие. Ткани ушло, конечно, больше обычного, но зато верхом она теперь сидела на загляденье. Подол закрывал и ноги, оставляя на виду только носки башмаков, а ещё эффектно полукругом лежал на крупу Мушкилы.

Горожане шептались, но домину не осуждали, по сплетням из крепости знали, что у домины жеребец — зверюга, разве что мясом не питается, и не признаёт никого, кроме хозяйки. Поэтому домине Санче приходится выгуливать коня, ибо больше никто не смеет и не может. Жалеет свою животину, заботится.

Маршруты прогулок определял Мушкила, а Санче оставалось делать вид «куда хочу, туда хожу». Мушкила часто возвращался через город или, наоборот, начинал прогулку с города. Но в городе на коне не разгуляешься. Санча понимала, что Мушкиле, скорее всего, скучно, как и ей, поэтому только на четвёртый день до неё дошёл смысл действий коня.

Утром, навещая Мушкилу, Санча, как обычно, отослала служанку, оставшись с конём наедине. Она уже не скрывала, что разговаривает с конём, и это порождало слухи о том, что у неё не всё в порядке с головой.

— Мушкила, мне показалось или Вы ищете пути побега?

Жеребец утвердительно прукнул.

— Почему? Что Вас беспокоит? Вы что-то знаете?

— П-р-р-у-у, — Санчу не затруднял перебор многочисленных вариантов ответов на интересующие её вопросы, поэтому Мушкиле участвовать в диалоге было просто. Обычно хватало подтверждения или отрицания. Санче же казалось, что конь подсказывает ей ответы и даёт мудрые советы, хотя на самом деле девушка научилась так выстраивать взаимосвязи и обкладывать всё сущее вопросами, что ответы сами её находили.

— Вам грозит опасность?…Мне?… Нам?…Мне…В чём опасность? Жизнь?… Честь?… Честь. От кого исходит опасность? Ланца?… Икер?… Другие слуги?… Воины?… Виконт?… Виконт…Откуда, а, впрочем, понятно, Вы что-то услышали? Но почему? Не пойму. Вы не можете ошибаться? Что же Вы услышали?…Как узнать…

* * *

Ланца поймал за локоть камеристку Санчи:

— О чём домина с конём разговаривает?

— Да так, о разном. Как день прошёл, — камеристка понизила голос, — как с человеком. Но иногда отсылает нас, чтобы посекретничать.

— Думаешь, у неё всё в порядке?

— С головой? Ох, Ланца! Домина поумнее тебя будет. Просто домине скучно, а друг у неё здесь один!

За принижение своих способностей Ланца хлопнул девушку ладонью ниже спины. Впрочем, он бы это так и так сделал. Разглядывая уходящую служанку, Ланца задумался: «Хорошо, если так. Будет жаль, если домина Санча тронулась умом после всех своих приключений».

34 — Щеколда — устройство для запирания двери. Зависит от конкретной конструкции, но её можно открыть снаружи, потянув рычаг или просунув нож в щель, что уже зависит от конструкции косяка. В данном случае девушки зафиксировали механизм запирания двери и для надёжности перекрыли своими телами, чтобы «сохранить честь госпожи», что разумно, когда дом полон пьяных отморозков.

35 — Автор не упоминал, но женская половина обычно располагалась на втором или третьем этаже. Такой обычай завёлся ещё с римских домов, а может, и раньше.

36 — В описываемые времена обычным делом был однократный приём горячей пищи в обед. На завтрак и ужин обходились без горячего.

37 — Все эти рыцарские штучки, вроде хождения с дамой под ручку, возникли позже. Вести за руку Гильом мог только свою жену, даже прикасаться к Санче не мог, если собирался соблюдать приличия на людях.