— Ты получишь свои пятнадцать динаров! — заявил марабут аглиду.

Мунатас удовлетворённо кивнул.

— В Фесе!

Мунатас был и на это согласен:

— Хорошо, хазрат! Пригласим свидетелей и заключим сделку. А что с конским доспехом?

В ответ Мушкила преобразился, снова превратившись известную всем реграга злобную скотину. Он выплюнул лопатку и с хрипом попёр на Мунатаса. Лишь вмешательство Афара, повисшего на шее коня, спасло аглида от тяжёлой травмы. Ну ещё то, что аглид адекватно среагировал, молниеносно отпрыгнув, как смог далеко назад от копыт жеребца. От резкого прыжка его замутило, голова закружилась, и он потерял равновесие, плюхнувшись на задницу. Аглид замахал рукой, показывая, что шайтан попутал, не нужен ему этот доспех. Историю появления доспеха у Мушкилы аглид прекрасно знал, но волчья натура сказалась. Не успел перестроиться под новый статус Мушкилы. Доспех ему, конечно, хотелось, но избавиться от коня хотелось больше.

Мушкила быстро успокоился и указал Афару вытянутой мордой на лопаточку, лежащую на земле. Афар поднял её, вытер об штанину и протянул коню. Мушкила с сомнением посмотрел на лопатку, чуть вывернув голову. Он так делал, когда желал продемонстрировать желание внимательно рассмотреть. Или когда действительно желал внимательнее рассмотреть. Афар снова протёр лопатку о сгиб рукава и, решив, что чисто даже для него снова протянул лопатку коню.

Мушкила снова стал выписывать свои знаки, а Афар потихоньку переводить на понятный присутствующим язык:

— Половина фарсаха… от селения на закат… сухой ручей… низкое дерево… два ствола… одно дерево… два ствола… А, понял, низкое дерево с разветвлённым надвое стволом, так? — у юноши с конём вышло некоторое недопонимание. Мушкила посмотрел на Мунатаса. Тот кивнул подтверждая:

— Знаю, что это за место.

— На восход… десять шагов… от дерева… два ствола… от дерева с двумя стволами… копать… кувшин… Брать десять динаров… остальное отдать… вдове… сыну… Хватит тебе

Мушкила уставился на Мунатаса, гневно раздувая ноздри.

Марабут изумлённо смотрел на коня, умеющего так жёстко торговаться. Мунатас же… Аглид после короткого раздумья решил не спорить. Ему не понравилась тенденция в изменении цены на этих переговорах. Шайтан дёрнул его за язык упомянуть этот доспех. И так слишком много шайтанщины на его без того больную голову. Он решил зафиксировать «фаийду» и свалить. Про заначку Мустафы он поверил. Она вполне могла быть, аглид следил за делами своего клиента и не мог не заметить существенный рост его благосостояния в последние два года.

* * *

После «покупки» коня, за которого он не отдал ни дирхема, марабут преобразился. Он уверовал в свое собственное предназначение. Ведь раз расула попал ему в руки и не знает, кому он послан, то теперь это его задача, марабута, помочь исполнить предначертанное и привести посланника к защитнику веры. Именно так рассуждал марабут. Божественное провидение касается только вопросов веры и никак иначе. Вера в Аль-Андулус под угрозой, это очевидно. В полный рост стоит угроза как со стороны франков, так и внутренняя угроза от пошатнувшихся устоев, забывших о боге людей, погрязших в стяжательстве и междоусобных войнах. Также очевидна неслучайность попадания Мушкилы в Аль-Андулус, как неслучайна и гибель Мустафы, опекавшего расулу до этого. Мустафа исполнил своё предназначение и ушёл в лучший мир, дальше он только бы мешал. Это марабут тоже отчётливо понимал. Свою задачу марабут видел в поиске среди властей предержащих того, кто сможет стать защитником веры, опорой ислама в Аль-Андулус. Того, кто приведёт страну к возрождению, кто распространит истинную веру дальше, в страну франков. Для этого нужно объединить тайфы. Значит, нужно искать потенциального объединителя. Очевидным решением было поискать среди предводителей альморавидов. Верхушку альморавидов марабут знал лично. Однако эмиру Юсуфу было восемьдесят лет, но он был ещё крепок умом и весьма подозрителен. А марабут ещё не выжил из ума, прекрасно осознавая последствия одного только намерения поискать будущего пророка среди предводителей альморавидов. Сам эмир конём не заинтересовался. Впрочем, и Мушкила тоже не проявил интереса, чему марабут был очень рад. Стать мучеником веры — почётная участь, только вот попасть под пытки при обвинении в заговоре марабуту почему-то не хотелось.

Всю зиму он путешествовал по различным тайфа. Посетил Кордову, Севилью, Бадахос, Гранаду, Малагу, Валенсию, Альмерию. Не убоялся и предпринял опасную поездку в форпост мусульманских сил — ко двору эмира Сарагосы.

Изменился не только образ жизни марабута и целителя, но и его отношение к занятиям Афара с Мушкилой. Теперь сам марабут принимал в них деятельное участие. Раньше Афар был вынужден обходиться подручными средствами. Марабут же купил краску, заказал изготовление специальной кисточки для письма с ручкой в виде той самой лопатки. Теперь занятия письму превратились в настоящие уроки каллиграфии. Только без самой каллиграфии. Язык не поворачивался называть каллиграфией каракули Мушкилы.

Писали на деревянных дощечках, всё же бумага или папирус были очень дороги, а «почерк» Мушкилы совсем не мелкий. Краску марабут предпочёл чернилам, свежая краска легко смывалась водой с доски, а чернила заставляли трудиться и всё равно оставляли разводы. К тому же краска была дешевле. Поначалу у Мушкилы не получалось совсем. Одно дело водить по мокрому песку, другое дело кистью с краской по ровной твёрдой доске. На третьем подходе Мушкила в сердцах топнул копытом по доске, разломив её в щепки.

Два дня марабут потратил на уговоры вернуться к занятиям. «Дорогу осилит идущий», — говорил марабут. «Аллах даёт нам испытания, прежде чем дозволить исполнить предназначение», — увещевал он. — «Упорный труд — основа любого мастерства. Знания не приходят сами по себе». С последним Мушкила мог бы поспорить, но не стал. Вернулся к занятиям. Его собственные наблюдения за самим собой также привели его к выводу, что чем больше он занимается чем-либо новым, тем больше знаний дают ему его «камни».

О «камнях» Мушкила не распространялся, и в этом была большая доля влияния самих «камней». Сам Мушкила такой природной подозрительности за собой не замечал, а вот «камни» учили Мушкилу осмотрительности и осторожности. Ну как учили — дрессировали. Бывало, в разных ситуациях Мушкила чувствовал горький привкус опасности, то предупреждали «камни», и, как правило, они оказывались правы. Мушкила научился доверять им. Мушкила больше не разделял себя и «камни». Сроднился, теперь это были «его камни».

Через пару месяцев марабут уже без помощи сына мог распознать каракули Мушкилы. С тех пор фанатичный блеск не покидал глаз марабута. Он вёл теологические беседы с конём и убедился, что от того скрыто не только собственное предназначение, но и знания о боге. Он очень серьёзно относился к своему обещанию и не пропускал ни одного дня перед полуденной молитвой, повторяя дуа Мушкилы за Мустафу. Жеребец всегда был рядом в этот момент.

Но с поисками защитника веры не задалось. Пожалуй, самым достойным казался аль-Мутамид, эмир Севильи. Он даже интересовался конём, запомнился он ему с битвы при Заллаке. Эмиру было около сорока лет, как и пророку, когда ему впервые снизошло откровение. К тому же аль-Мутамид был потомком дочери пророка Фатимы и её мужа Али. На взгляд марабута, вполне достойный кандидат, который управлял одним из сильнейших тайфа и уже вступил на дорогу объединения, подчинив соседнюю Кордову. Но, что характерно, при помощи наёмных франков. Однако Мушкила вертел головой отрицая. Для него попасть в обширные конюшни эмира было равнозначно тюрьме. К счастью, объяснять ничего не требовалось, нет так нет. Простой ответ марабута устраивал, о сомнениях коня он не догадывался.

Мушкила уже вкусил ранее «жизнь на воле» и оставил этот вариант напоследок. Разум жеребца сильно окреп и развился с тех пор, он прекрасно осознавал, что в этом мире двуногих ему потребуется покровитель. Но Мушкила искал партнера, каким был ему Мустафа.

Концепция марабута смущала Мушкилу, но зато она объясняла происхождение «камней» в его голове и то, насколько сильно Мушкила отличался от других лошадей. В последнее время жеребцу было категорически неинтересно общение с себе подобными. За некоторым исключением. Жеребец был молод и здоров, потому гормоны часто напоминали, какое он животное.

Ко дворам эмиров доступ открывался довольно просто. Марабут говорил, что у него есть конь, который умеет писать на арабском. Нужно ли говорить, что такой аттракцион не имел себе равных во всей Аль-Андалус? Естественно, марабута воспринимали как фокусника и как он ни старался убедить в реальности умения коня писать, но Мушкилу принимали за чрезвычайно умное и тренированное животное. Не более того. Все интересовались его секретом, принимая объяснения марабута за отказ, но не обижались, понимали: секрет есть секрет. Зато марабуту перепадали временами от господских щедрот в виде платы за представление ценные подарки, а иногда и деньги. При этом не обижались и на отказ продать коня, принимая за должное нежелание марабута отдать свой источник дохода. Таким образом, путешественники не бедствовали.

Марабут с самого начала не стал распространяться направо и налево о своих догадках о природе коня. И был доволен своей предусмотрительностью. Такие рассказы воспринимались бы лишь как развлекательная байка. Вольные нравы андалузцев вполне допускали такие развлечения, но всё равно можно было нарваться на осуждение факыхов (42). В этом случае могли и палками побить, не говоря уж об уязвлённой гордости марабута Юсуфа, который и сам мечтал выбиться в факыхи Феса.

Чем дальше от Севильи уходил марабут, тем сильнее он разочаровывался в эмирах тайфа. Вопросы веры для них стояли далеко не на первом месте. В своих междоусобицах они привлекали в качестве союзников как северные королевства христиан, так и феодалов поменьше. Во дворах эмиров свободно можно было встретить знатных франков-христиан, состоящих на службе. Справедливости ради следует отметить, что и короли франков вели себя точно так же, заключая союзы с тайфа, когда им было выгодно, и разрывая их, когда видели свою «фаийду» в предательстве.

То ли от огорчения, то ли более дождливый и холодный климат Аль-Андалус оказался неблагоприятным для марабута, но Юсуф сильно простудился в дороге и вынужденно провёл в Гранаде долгое время. Там, наблюдая за занятиями Афара с Мушкилой во дворе караван-сарая, марабут вдруг понял, что ищет совсем не там, а точнее, не того. Взрослый человек не увидит в Мушкиле расула, а вот незакостенелый разум ребёнка, верящего в сказки, легко найдёт контакт. Неспроста же малаик принял образ коня?

Однако вскоре марабут убедился, что и в этом случае цель его поисков обнаружить оказалось не так просто. Детей Мушкила чурался, прекрасно осознавая их низкое влияние в обществе двуногих, но марабут, конечно же, понимал поведение коня по-своему.

Была ещё одна мысль, которую марабут старательно гнал, со стыдом вспоминая урок самому себе, когда он вдруг решил, что расула явился к нему. Поэтому логичную мысль, что расула уже нашёл ребёнка, которому может передать послание, марабут гнал старательно, избегая её как проявления гордыни. Но чем дольше шли безуспешные поиски, тем настойчивее становилась мысль: разве у Мушкилы может с кем-нибудь из людей быть более полное взаимопонимание, как с его сыном Афаром?

К сожалению, болезнь подкосила здоровье уже немолодого марабута. На пути в Сарагосу он снова заболел. Путники остановились по пути в местной деревушке, а ночью сердце марабута не выдержало и он, так и не доведя поисков до конца, тихо помер ночью. Когда ночью сердце сжало болью и марабут проснулся, то он почувствовал свой конец. Марабут Юсуф верил в своё предназначение. Если час его настал, то значит, он свою задачу всё же выполнил. И ушёл с улыбкой праведника на губах.

Слуги марабута, двое взрослых мужчин, и раньше во всём полагались на господина. Так и сейчас уставились на юного Афара, ожидая его приказаний. Пришлось юноше утереть слёзы и взять на себя роль вождя их маленького коллектива. Путь в Сарагосу был опасен. Сарагоса была зажата с трёх сторон христианскими королевствами Кастилии, Наварры, Арагона и Барселонского графства. Безопаснее всего было добираться морем, но перевозка Мушкилы всё усложняла. Местные «навьерос» (43) не желали заниматься перевозкой коня зимой, в сезон штормов, или заламывали несусветную цену. Сухопутный путь лежал через Валенсию, ранее подчинённую эмиру Сарагосы, но уже второй год, как покорилась Толедо. А Толедо являлся вассалом короля Леона и Кастилии Альфонсо Храброго. Набеги франков на Сарагосу происходили постоянно, поэтому марабут прибился к торговцам, которых обычно не трогали, предпочитая «взимать пошлины». А от простых разбойников торговцы имели свою охрану. Возвращаться означало остаться без охраны каравана, и Афар оказался вынужден продолжать путь вместе с караваном, хотя можно сказать, что миссия была провалена: никто не станет разговаривать серьёзно с подростком.

Деревушка была явно христианской, насколько можно было судить по местному кладбищу. Поэтому здесь хоронить Юсуфа не стали, лишь омыли тело. Саваном послужил его запасной плащ. Через пол дня пути нашли живописное сухое место и похоронили, торопясь, чтобы не оторваться от каравана и успеть до заката. Молитвы читал Афар, он знал их все по памяти.

На стоянке Афар с Мушкилой впервые поссорились. Если можно назвать ссорой это расхождение мнений. Мушкила пришёл к выводу, что марабут ошибся и им следует вернуться домой в Фес. На похоронах марабута Юсуфа с Мушкилы словно наваждение сошло, вернулось обычное восприятие мира, незамутнённое религиозными идеями. Марабут оказывал сильное влияние на разум коня, но с его болезнью общение с конём сократилось, а у Мушкилы был собственный внутренний источник мощного влияния на его мировоззрение. Об этом он и сообщил Афару, но подросток агрессивно воспринял мысль об ошибке отца. Афар отца любил и почитал. Время для переосмысления действий и слов марабута оказалось выбрано неудачно, Афар отверг сомнения Мушкилы и выразил желание продолжить его путь и его дело. Однако марабут не делился с сыном догадками о том, что, возможно, Афар являлся целью расула. Мушкила тоже не страдал от груза накопленной многолетней мудрости, ему было около семи лет, поэтому он прямо выразил сомнения в способности Афара реализовать задуманное. От такого Афар пришёл в ярость и наговорил коню много неприятного.

Когда один пишет, а другой говорит ругаться невозможно. Последнее слово осталось за Афаром — он просто не стал далее читать каракули Мушкилы, оставив коня одного.

Торговцы и караванная стража, ставшие свидетелями странной размолвки, лишь понимающе ухмылялись, приняв ругань подростка с конём, как спор с самим собой, отнеся к последствию понесённой утраты. Чего не случается с горя, некоторые даже умом трогаются.

Мириться Афар пришёл на дневном привале следующего дня. Друзья договорились, что посетят Лериду и Сарагосу, после чего, если удача не будет им сопутствовать, и они не найдут искомого, вернуться в Фес.

Тайфа Сарагоса была разделена дедом правящего сейчас эмира Ахмада аль-Мустаина между двумя братьями. Отец эмира Сарагосы Юсуф упокоился в прошлом году, а его брат Мунзир ещё жив и правит в прибрежной части тайфы, держа двор в Лериде, откуда происходил их предок, основоположник династии Худидов, Сулейман.

До Лериды (44) караван дошёл без приключений, а вот в самом городе Афар нашёл себе приключения на заднее место. Причём в буквальном смысле.

42 — факых — знающий (араб.). Исламский богослов-законовед, знаток фикха (комплекс правил и предписаний, регулирующих повседневную жизнь мусульман).

43 — навьеро — производная от навклир (греч.) — глава корабля. Капитан по-современному.

44 — Лерида — современная Льейда в Каталонии