Переведя дух, севильцы приступили к закреплению результатов битвы — мародёрке. Они же первыми добрались до того места, где Мушкила охранял место падения Мустафы. Мушкила время от времени тонко и протяжно ржал, и в этот момент звуки, которые он издавал, сильно походили на плач. Но воздух в лёгких заканчивался и хрип в концовке уходил на низкие частоты, что пробирало двуногих до внутренностей словно трубы из ада.

Сунувшиеся ближе севильцы чуть было за это не поплатились. Обезумевший Мушкила уже плохо различал своих и чужих, но инстинкт самосохранения не утратил. Только это спасло воинов, сумевших сбиться в тесную группу, ощенившуюся копьями. Мушкила на копья не полез и вернулся охранять тело Мушкилы.

Странные громкие звуки привлеки и их командира — эмира аль-Мутамида. Он подъехал к воинам на коне.

— Что здесь у вас происходит? Кто так выл?

— Сиятельный! Вон тот жеребец, похоже, охраняет тело своего убитого всадника и не подпускает к нему никого! Иногда воет так, что нутро пробирает!

— Оставьте его! Пусть успокоится, — пожалел коня эмир Севильи, приглядевшись к конскому доспеху. — Я, кажется, узнаю его. Его хозяин отважно бился, я видел. Не вздумайте его ранить.Такой конь стоит целое состояние.

Ещё спустя некоторое время на поле боя вернулись выжившие реграга. Альморавиды не стали преследовать бежавших за Альфонсо франков, а его лагерь достался всадникам лемтуна каида Сира. Воинам реграга там были не рады, и они решили вернуться к своим законным трофеям.

Конечно, трофеи всё равно будут делиться, но вопрос кем и как?

Старый хитрован Виноруз выжил. Выжил и его сын, хотя и был ранен. Ранен был и Мунатас. Кончик копья рассёк лоб над глазом до виска. От самого же отряда опять осталась пара дюжин.

Узнал ли Мушкила своих реграга, было непонятно. Вроде бы он прислушивался к их голосам и подпускал ближе, чем севильцев, но стоило им перешагнуть кольцо трупов и ступить на ровную круглую площадку, которую оберегал Мушкила, как жеребец немедленно демонстрировал атаку, отгоняя двуногих.

— Позовите Афара, сына марабута Юсуфа. Они ладили, — нашёл выход Виноруз.

Мунатас шевельнул рукой, подтверждая приказ. Головой он старался не двигать — рассечение до кости подсказывало, что содержимому головы тоже досталось от скользящего удара. Рана уже не кровила, но при движении простреливало болью.

Афар прискакал на кобыле довольно быстро. У него с марабутом было много работы, но оставить своего друга он тоже не мог. Отец был недоволен, но останавливать всё же не стал.

Виноруз перехватил Афара:

— Осторожнее, малец! Мушкила не в себе. Нас не признаёт. Надо бы забрать тело Мустафы, но конь не даёт.

— Может, жив ещё? — выразил надежду юноша.

— Какое там! Видишь, как копьё торчит. Думаю, Мустафа давно уже мёртв. Эти сказывают — выл жеребец страшно, — кивнул Виноруз в сторону севильцев, собирающих «урожай».

Действительно, Мушкила больше не плакал и, кажется, начал успокаиваться. По крайней мере, услышав голос Афара позволил ему подойти и даже осмотреть тело Мустафы. Сын марабута бегло осмотрел тело, встал и что-то сказала коню. Отчего тот снова жалобно взвыл, но агрессии уже не проявлял.

Афар дал знак рукой ожидавшим реграга, и те с опаской стали подходить. Легонько толкая в шею ладонью, Афар стал тянуть Мушкилу в сторону, давая воинам забрать тело. Копьё вынули, тело подняли и уставились на юношу, при этом не переставая держать в поле зрения опасного жеребца. Афар снова что-то сказал коню на ухо и, повернувшись к воинам, велел:

— Грузите на коня!

Тело Мустафы перекинули через седло, и процессия медленно пошла к палатке марабута. Мушкила послушно шёл следом за Афаром, но медленно и вяло, еле передвигая ноги. Зная характер своего друга, спешащий к другим оставленным раненым Афар подавил в себе желание взять жеребца под уздцы. Следом шли те воины, которым требовалась помощь целителя. Остальные остались на поле собирать тела павших товарищей и трофеи.

* * *

По мусульманскому обычаю Мустафу похоронили в этот же день до заката. Однако следующие два дня Мунатас не мог встать. То есть встать-то мог, но не мог потом стоять — шатало. Отлёживался. Вечером поднялся жар, но рана стала заживать, и через три дня он почувствовал себя лучше, чтобы как раз поучаствовать в процедуре дележа добычи. Тогда же стало известно о дальнейших планах. Альморавиды возвращались в Магриб.

Мунатас был только рад этому. С франков получилось взять очень даже неплохо. В добычу попали хорошее оружие, снаряжение, шатёр, ткани, серебро, мулы и кони. Однако отряд Мунатаса уже не представлял собой полноценную боевую единицу — многие выжившие воины оказались ранены. В целом потери корпуса каида Давуда, пришедшему на помощь аль-Мутамиду, оказались ощутимо высокими. У альморавидов не оставалось ни сил, ни других причин продолжать поход. Бегство союзников показало их реальную цену, а отвоёвывать за них новые территории дураков не было. Ведь по уговору платой за помощь альморавидам доставался лишь Альхесирас.

К марабуту Мунатас попал лишь на четвёртый день. Марабут к тому времени всё, что мог сделать для раненых, уже сделал. Оставалось лишь ухаживать за выжившими и молиться. За этим занятием Мунатас и застал марабута Юсуфа. Прерывать его молитву было крайне невежливо, поэтому аглид Мунатас встал неподалёку, но так, чтобы марабут мог его видеть. Это сработало, марабут довольно быстро свернулся и поднялся на ноги, шагнув навстречу военному вождю реграга. Марабут, как полагается, пригласил гостя в шатёр. Погода стояла ветреная и по-осеннему прохладная.

— Заодно посмотрю твою рану, уважаемый Мунатас! — предложил свои услуги марабут, на что аглид согласился. Поначалу показавшаяся пустяковой рана чуть не свела его в могилу, потому пусть. Прострелы в голову Мунатаса уже не беспокоили, но вот подташнивало его основательно.

— Но я пришёл к тебе, хазрат, не за этим, — начал переходить к сути визита аглид.

— Хочешь забрать коня? — догадался марабут. — Сейчас позову Афара.

— Я хочу, чтобы ты его купил, — заявил Мунатас.

Марабут, к этому времени снявший повязку и осматривавший рану, изумлённо посмотрел Мунатасу в глаза, даже отшагнув назад.

Мунатас молчал и спокойно высматривал наличие интереса к сделке на лице марабута.

— Почему же ты хочешь, чтобы я его купил? — марабут вернулся к своему занятию с раной аглида, демонстрируя всего лишь вежливый интерес. Как будто всего лишь поддерживая беседу.

Аглид удовлетворённо отметил про себя, что интерес имеется, и он не ошибся.

— Тому две причины, хазрат. В своё время каид Маххамед ибн Тинагмар, он сейчас наместник Тлемсена, очень хотел купить Мушкилу у Мустафы. Так сильно, что, даже когда тот отказал ему, Маххамед намекнул о готовности выкупить коня у меня. После смерти Мустафы.

— Вот как… — протянул марабут. Действительно, история выглядела непристойной. Двойное дно слишком очевидно.

— К тому же каид доставил нам некоторые неприятности. Словом, я бы не хотел возвращаться в Магриб с Мушкилой. Отказать такому человеку я не могу, а продавать ему такого коня после всего я не хочу. Неправильно это.

— Кажется, я припоминаю, что каид Маххамед действительно интересовался этим жеребцом, когда я был в лагере под Тлемсеном. Мустафа тогда был ранен и лежал в моей палатке, — марабут кивнул на просторную палатку рядом, в которой и сейчас располагались тяжелораненые.

— Вторая причина — мои люди… боятся этого коня, — горько усмехнулся аглид. — Они считают, что он джинн и что он чуть не утопил нас при переправе. Ну и болтают всякое. Короче, не хотят с ним плыть ещё раз.

Марабут нахмурился:

— Это глупости. Никакой он не джинн — это я тебе с уверенностью могу сказать.

— Странностей за ним много…

— Ещё каких… Однако я скорее поверю, что он малаик — ангел. Только не пойму, в чём его предназначение. Может он расула (40)? Но для кого! — последнее марабут бормотал тише, словно задумался.

— К тому же не завидую новому хозяину, если Мушкила его не примет. А вот твой сын единственный, кого он в седло допускал, кроме Мустафы, — религиозные вопросы Мунатасу были безразличны, он хотел продать коня.

Марабут очнулся от своих дум:

— Это же такие деньги, уважаемый! Да и зачем целителю и марабуту боевой конь?

— Э-э, хазрат, не прибедняйся! К тому же я не прошу расплатиться прямо сейчас, потом отдашь! Зато вон сам говоришь, что у тебя и джинн малаиком станет! — хитро улыбнулся аглид, не до конца разбирающийся в вопросе божественных и не очень сущностей.

В шатёр заглянул Афар, он слышал последнюю фразу отца про боевого коня и, разглядев Мунатаса, понял о чём, а точнее, о ком идёт речь.

— Отец?

— А, сын! Вот аглид Мунатас хочет, чтобы я купил Мушкилу. Только зачем нам боевой конь? Кстати, сколько ты за него хочешь, аглид?

Мунатас собирался просить двадцать золотых динаров, но в последний момент с удивлением для себя произнёс:

— Пятнадцать динаров, хазрат!

— Пятнадцать динаров! — в притворном изумлении повторил марабут.

Аглид расстроился. Торговаться с марабутом, упирая на исключительные боевые качества коня, было бессмысленно. Но ушибленная голова подсказала нетривиальный ход:

— А ты что скажешь, Афар? Ты же подружился с Мушкилой? Я больше не знаю никого, кого бы Мушкила принял. А он видел какой друг⁈ Будь рана Мустафы полегче — выжил бы, никого бы Мушкила не подпустил.

Юношу раздирал внутренний конфликт. Мальчишка внутри криком кричал: «Да! Хочу!», но сын понимал, что это будет поперёк воле отца. Он видел его нежелание расставаться с пятнадцатью динарами. Скорее всего, отец заговорил с ним о коне, чтобы найти повод вежливо отказаться, не обижая аглида. Умный юноша также прекрасно понял и ход аглида Мунатаса. Иначе никак не объяснить, зачем он стал спрашивать у Афара, ещё не ставшего мужчиной, да ещё и в присутствии отца. Дилемма, однако, как говорят ромеи.

«Раз аглид Мунатас использует такие приёмы, то и мне можно», — решил Афар под наблюдательным взглядом отца и высказался:

— Может, спросим у Мушкилы?

Аглид воспринял слова Афара как нелепую шутку и, усмехнувшись, перевёл взгляд на марабута. Однако тот сохранял серьёзное лицо. Было видно, что он воспринял слова сына серьёзно. Марабут задумался.

Мунатас снова повернулся к Афару:

— Спросить мы, конечно, можем, а как он нам ответит?

— Напишет, — пожал плечами юноша.

Лицо Мунатаса вытянулось и побледнело:

— Ты издеваешься надо мной, мальчик?

Афар только открыл рот, но вмешался марабут, пришедший в ходе коротких, но глубоких размышлений к некоторому выводу.

— Давай спросим. Позови его, сын.

Афар слегка поклонился и вышел, чтобы громко кликнуть коня уже на улице.

Лицо аглида стало покрываться пятнами гнева, он вскочил на ноги.

— Погоди гневаться, уважаемый Мунатас! Никто не шутит над тобой. Я же говорил, что знаю о странностях этого коня и, видимо, побольше тебя!

Аглид от возмущения не мог подобрать слов, поэтому лишь указал рукой на место, где только что стоял Афар.

— Сын немного преувеличивает. Писать Мушкила не умеет, он же конь. Письмом это назвать сложно. Но разбирать его каракули Афар наловчился.

— Теперь и ты решил посмеяться надо мной? — выцедил сквозь зубы Мунатас.

— Сядь, уважаемый, я расскажу тебе удивительную историю. Клянусь Аллахом, говорю тебе чистую правду! — и марабут рассказал короткую версию истории обучения Афаром коня сначала чтению, а потом и письму.

— И ты утверждаешь, что он не джинн? — протянул недоверчиво аглид. Не надо думать, что аглид был атеистом. Просто он был не совсем мусульманином. То есть мусульманином он был лишь для вида, а внутри самым что ни на есть язычником. Концепция джинна присутствовала в обоих вероисповеданиях, потому вопрос был задан без двойного дна.

— Джинны не ходят на совместные молитвы, не читают Коран и уж точно, не слушают молча, когда им читают священные суры. Нет, это не джинн. Но и не конь, для коня он слишком разумен. Кони бывают очень умные, но не настолько, чтобы… — марабут не знал, как объяснить. — он понимает и знает то, что коню понимать невозможно. Даже не знаю, можно ли его продавать или покупать…

Аглид снова нахмурился. Слова Юсуфа он воспринял, как попытку хитрого марабута что-то выкроить.

Афар привёл Мушкилу. Жеребец стоял словно старый конь. В нём не чувствовалось бьющей энергии горячего молодого жеребца, он просто стоял, понуро разглядывая двуногих. Даже хвостом не отмахивался. Впрочем, не от кого, насекомых из-за прохладной погоды стало так мало, что они уже не беспокоили даже животных. На Мушкиле лежала его богато расшитая попона, которая, к сожалению, была покрыта бурыми пятнами. Засохшая кровь в речной воде без щёлока не отстиралась до конца.

Марабут жестом пригласил всех отойти. Они нашли место между палатками, где были меньше всего на виду других людей. Марабут меньше всего хотел, чтобы про него ходили слухи, будто он занимается гаданием с помощью коня, а «разговор» с Мушкилой сильно напоминал мистические обряды. Ни марабут, ни тем более Мунатас не решались начать разговор. Тогда инициативу взял в свои руки Афар, который сообщил Мушкиле, с чем пришёл Мунатас. Впрочем, марабут был уверен, что Афар уже рассказал коню и теперь заполняет паузу. Как только Афар замолчал на мгновение, марабут перебил его:

— Мушкила, какое твоё предназначение?

Марабут задал вопрос, который только что сформулировал для себя в разговоре с Мунатасом и ответ на который больше всего его волновал. Ведь если Мушкила малаик в обличии коня, то у него есть предназначение. Как известно, ангелы не врут.

Мушкила упёр взгляд в марабута, чуть повернув голову, чтобы смотреть на него одним левым глазом. Марабут уже знал, что Мушкила так лучше видит. Афар достал деревянную лопатку и протянул к пасти коня. Мушкила, сообразив, что от него требуется, со вздохом взял в пасть лопатку и пригнул голову к земле.

Дальше происходило странное действо, которое Мунатас видел впервые. Жеребец с палочкой в пасти водил её концом по земле, иногда даже не прикасаясь, а Афар считывал. Очевидно, что юноша ориентировался не на начертание на земле, а на движения кончика палочки, но понять это аглид, естественно, не мог. Он тоже не умел читать. Аглид и арабский знал посредственно, а букв алфавита вовсе не знал. Так что действо, с его точки зрения, весьма смахивало на колдовство: конь выводил таинственные знаки по земле, Афар произносил некоторые звуки, а потом озвучивал арабские слова. Арабские слова складывались в ответ. Афар иногда ошибался, и конь фырчал повторяя. Это видел марабут, но не мог увидеть Мунатас, которые не понимал сам процесс чтения или письма. В конце концов, Афар озвучил ответ Мушкилы:

— Предназначение сейчас скрыто от меня.

Марабут ожидал чего-то в подобном роде. Уж точно не ожидал получить полный ответ.

— Ты говоришь скрыто сейчас. Значит, оно откроется?

Мушкила снова стал выводить свои знаки. На этот раз ответ пришёл быстро:

— Жду этого.

Отвечая на вопрос, Мушкила имел в виду «камни» в своей голове. Вопрос марабута о предназначении он связал с «камнями», а прогресс по их раскрытию он чувствовал.

— Кому ты послан? — марабут уже не сомневался в сущности Мушкилы в качестве божественного посланника. Ангелы показываются людям лишь с одной целью. Его интересовал лишь вопрос: кому послан расула? А вдруг к нему? Сердце марабута сладко заныло.

Мушкила чётко переступил передними копытами, не став «писать». Простые ответы коня через жесты Афар умел считывать и так:

— Он не знает, отец.

Наконец «разморозился» Мунатас, которому хотелось вернуться в практическое русло:

— Так как нам быть?

Формально вопрос коню не предназначался, но Мушкила вдруг начал выводить свои знаки, и марабут с аглидом замерли, ожидая расшифровки ответа Афаром.

— Седло… сумка… шить…прятать… дюжина дирхем… Хазрат брать… возносить мою дуа (41) за Мустафу… каждый день перед полуденной молитвой… сколько хватит… Пусть Аллах… выделит Мустафе в джанат… даст ему большой дом… пастбище с сочной… травой… на берегу реки… большую отару овец… Мустафа сильно этого желал.

«А когда он дождётся меня, — думал Мушкила, — мы вместе устроим знатную охоту на волков. Ведь если бог даст ему отару овец, то там обязательно будут волки. Или я ничего не понимаю в том, как устроен этот мир».

40 — расула — посланник (араб.). Ангелы в исламе имеют каждый свою определённую функцию. Ангелы, являющиеся людям, и есть посланники. Однако одной из главных характеристик ангелов является отсутствие телесных желаний. Они не устают, не едят, не пьют, не гневаются. Тема ангелов сложная, существуют разные интерпретации на этот счёт.

41 — дуа — личная мольба мусульманина на родном языке, обращение к Аллаху.