Аня.

Сердце останавливается. Кровь отливает от лица, делая меня похожей на бледную испуганную моль.

— Совсем у этой молодежи ничего святого не осталось.

— Да ладно тебе, Шура. Не наговаривай, — вступается за меня Никифоровна. — Хорошая она девочка. Отзывчивая. Давление всегда измеряет, если попрошу, и лекарства бесплатные с больницы приносит. А Андрея еще в прошлом году весной похоронили. В начале марта, по-моему. Холодно было и дождь шел.

А ведь и правда, тогда весь день лило как из ведра. Только когда к кладбищу подъехали распогодилось ненадолго. Мама еще сказала, что будто знак. Какой именно, я так и не поняла. Я вообще мало соображала тогда.

— И что? — снова недовольным голосом некой Шуры. — Я, между прочим, Славика своего уже десять лет оплакиваю. Ни с кем шашни не кручу. На кой они мне сдались? Хотя, знаешь ли, были ухажёры. И Виктор Алексеевич, наш бывший председатель сватался. И начальник ЖЭКа.

— Ты тоже сравнила. Тебе сколько было, когда Славка помер? Седьмой десяток? Вы двоих детей вырастить успели и внуков понянчить. А Анечка молодая совсем. Ей семью строить надо.

— Если это любовь, Клава, то она на век. Ее не заменишь, не купишь и не забудешь. А нынче как модно? Сегодня люблю одного, завтра другого, послезавтра третьего. И страдают, и плачут напоказ. Слезы крокодильи льют. Разве я не права, Галь? Вот ты нас рассуди?

«Права» беззвучно шепчу вместо Галины Ивановны.

Права! И меня вот-вот собьет с ног потоком этой горькой правды.

Я опираюсь рукой о стену и медленно, словно человек, который заново учится ходить, двигаю в сторону квартиры.

Ступеньки скачут, зеленые стены сливаются с потолком.

Кое-как отпираю дверь. Картинка перед глазами все быстрее расплывается. По щекам уже вовсю те самые крокодильи слезы. И я, даже не разувшись, оседаю на пол прямо в прихожей.

Дрожащими руками достаю из сумки телефон. На экране почти сразу вспыхивает фотография водопада, сделанная три дня назад. Снимок получился спонтанным, но таким невероятным, что я не удержалась и поставила его на главный экран. А теперь удаляю и возвращаю на место наше с Андреем фото. То, которое висело на заставке больше года.

— Прости. Прости. Прости, — бормочу как заведенная. — Прости. Я не забыла. Я помню. Я просто…

Всхлипываю и тут же зажимаю рот ладонью. Что есть силы стараюсь сдержать эти странные, рвущиеся наружу, звуки.

Боль, что казалось, стала немного затихать, нарастает с новой силой. Как цунами. Рушит хрупкие камушки моего спокойствия. Переворачивает все внутри. Тянет на дно.

— Простиии…

Вою во весь голос. Точь-в-точь как по похоронах. И остановится не могу, как пожарная сирена.

Сколько так сижу? Бог его знает. Отмираю лишь, когда в дверь стучат. Хотя нет. Не стучат, а натурально тарабанят.

Бросаю взгляд на экран зажатого в руке телефона. Ровно шесть вечера.

«Леша» мелькает в голове, прежде чем я слышу его голос.

— Ань, открой.

Замираю и вдохнуть боюсь, словно он может услышать.

«Уходи, уходи, уходи».

Снова стук. Как будто кулаком прямо. Много-много раз. И мое сердце так же стучит сейчас.

«Ну почему ты такой настойчивый? И зачем вообще встретила тебя?».

«Просто уйди… Пожалуйста…».

— Ань, я сейчас дверь вынесу.