Электрички, коих развелось нынче на любой вкус и цвет, пролетали мимо Мари с невероятной скоростью. Это были совсем не те замызганные, обшарпанные поезда с деревянными скамейками из детства, в которых зимой было нестерпимо холодно, а летом удушающе жарко. Стекла в них дребезжали, оттуда дуло, а по самому вагону бесконечным потоком шли, особо не задерживаясь, торговцы всех мастей, что продавали диковинную мелочь — от вязаных носков из собачьей шерсти против ревматизма до чудо-открывалок и овощерезок.

Теперь же чистенькие, комфортные, с благозвучными птичьими именами «Ласточка» и «Иволга» электропоезда уносили пассажиров в различные концы Подмосковья. В такой же новенькой «Ласточке» ранним субботним утром уезжала с одного из московских вокзалов Мари. С собой у нее было немного вещей, которых бы хватило неприхотливой девушке ровно на три дня — гигиенические принадлежности, смена белья, ночная сорочка и пара запасных футболок. Кроме того, Наталья, собиравшая девушку в путь, убедила взять еще сменную обувь.

За окном мелькали дачи с аккуратными ухоженными домиками и резными палисадами, увитыми плющом и плетистой розой. Дороги петляли мимо железнодорожных путей, высились растущие, как на дрожжах, грибы новостроек. За окном пестрел яркими красками осенний лес, такой, каким его воспевали поэты.

Однако на душе у Мари было тревожно. Смутное чувство, странное, будто она хочет убежать от чего-то важного, наполнило её. Может быть, дело в работе, какую она вероломно оставила, наплевав на трудовой кодекс? Или мать, которая вдруг стала ей писать нежные послания в сообщениях? Нет, не это тревожило Мари. В конце концов, девушке мало верилось в искренность родительницы, которая вдруг, впервые за тридцать лет, охватила Юлианну Борисовну.

Скорее всего, у матушки была своя цель, но гадать, отчего вдруг поведение старшей из Ренне изменилось, Мари не хотелось.

И не работа была виной тревоги костюмерши. Натали обещала все уладить, а ей в этом случае можно было верить — она с Сергеича с живого не слезет, но добьется своего. Тем более, что цель в сущности была ничтожна — подписать написанное накануне вечером заявление об отпуске за свой счет на пару дней.

Все её тревоги сводились к одному — странному состоянию, что Мари «подцепила» в Петербурге. И ни возвращение домой, ни твёрдое решение выкинуть странности из головы не работало.

Прошлую ночь ей почти не удалось уснуть. Когда же уставший организм проваливался в дремоту, это было больше похоже на блуждания в вязкой темноте. После таких видений не было сил не то, чтобы радоваться жизни, трудно было просто существовать в этом мире.

Сойдя на нужной станции, Мари сверилась с выданным ей Натальей листом, на котором был распечатан подробный маршрут до дома отдыха, где и проводился ретрит. От электрички, если верить помятой бумажке, Мари следовало пройти по дороге через дачный посёлок и, миновав СНТ, войти в лес, в котором дом отдыха и расположился.

Осень нынче стояла замечательная, тихая, солнечная и идти по просёлочной дороге среди дач было легко и приятно. В воздухе летали паутинки, какие бывают только в это время года, и Мари остановилась, вдруг вспомнив, что уже видела когда-то такую же теплую осень, полную ярких красок.

Наверное, это немудрено, решила Мари, за свою жизнь она видывала не одну «золотую» пору, однако внутреннее чувство твердило — так уже было, все знакомо, несмотря на то, что в этом дачном посёлке в ста километрах от Москвы Мари бывать не доводилось.

За поворотом, на выходе из населенного пункта дорога стала чуть уже, асфальт сменился гравийкой, а деревья, что росли по сторонам, будто бы стали выше и обступили извилистый путь плотнее. Мари свернула в лесок и пошла по аллее вглубь. Лес этот напоминал сильно заросший парк, будто за ним не ухаживали много лет, но даже сквозь поросль угадывались высокие стройные вязы, высаженные вдоль подъездной аллеи, вековые раскидистые дубы, взлетевшие к пронзительно синим небесам.

«Под этими дубами когда-то они собирали по осени грибы» — мелькнула мысль, и встревоженная осознанием Мари тут же прогнала ее. Стало не по себе. Она прошла уже прилично, с километр, а парк все не заканчивался. Он стал чуть более редким, тут и там виднелись точечные следы человеческого участия в судьбе парка. То садовая скамейка притаится у кустов жимолости, то трава была выкошена на поляне и убраны сухие ветки. В конце концов, слева, чуть в отдалении показался пруд и там, за ним, Мари точно знала, на небольшом пригорке стоит дом.

Ещё пару шагов, деревья разойдутся, и откроется вид на усадьбу. Так и вышло — клёны и дубы словно расступились и перед Мари, стоящей на краю подъездной аллеи, открылся вид на пруд и дальше, за водной гладью возвышающийся на небольшом косогоре выкрашенный белой краской дом — с колоннами в классическом стиле и балконом на втором, мансардном этаже. По сторонам от двухэтажной центральной части, словно крылья, раскинулись одноэтажные флигели. В одном из них была бальная зала и большая гостиная, вспомнила Мари, а в другой, противоположной стороне — хозяйственная часть. Крыша блестела на солнце, переливаясь, и Мари закрутил вихрь смутных ощущений и неясных воспоминаний. Воспоминаний, которых в этой жизни не было и быть не могло.

* * *

Наталья, проводив Мари, поспешила в театр. Суббота — день загруженный: днём прогон, вечером спектакль, а гримерша старалась не пропустить ни одного представления, ни одной репетиции. Кроме того, ей надо было успеть до начала рабочего дня к Павлу Сергеевичу. А то начнет обзванивать своих партнеров и спонсоров, решать даже в выходной для большинства людей день свои дела и пропадет совсем, дай Бог бы к обеду вышел. Иногда Наталье было искренне жаль худрука, который тянул в одиночку тяжеленую ношу, но никогда не жаловался, был собран и умел решать сто дел одновременно. Подводить такого руководителя не хотелось. Поэтому и ситуацию с Мари ей хотелось решить побыстрее — и руководство не подвести, и подругу подстраховать — с ней в последнее время творилось вообще неизвестно что.

Конечно, имея за плечами богатый жизненный опыт, Наталья искренне считала Мари немного не от мира сего. И винила в таком воспитании она исключительно мать девушки. Ну, а как иначе? Воспитала девку в каких-то устаревших представлениях, навешала ей комплексов, не отпускала от себя манипуляциями. И хорошо, что теперь Мари нашла в себе силы, чтобы из этого тихого кошмара освободиться. И в этой ситуации остаётся только поблагодарить Германа и Полин, а потом и несчастного Арсеньева.

За Дмитрия, которого, к слову, Наталья так ни разу и не видела вживую, ей было обиднее всего. Чувствовала подруга — что-то не так восприняла Маруська, ошиблась, поспешила с выводами относительно молодого человека, но доказать упрямице ничего не могла. Просто чуяла, знала — что-то там нечисто.

Подойдя к крыльцу театра, Наталья запоздало заметила слонявшихся возле ступеней, на месте, где обычно курили служители, Полин и Германа. «Шерочка с Машерочкой снова вместе», сделала вывод Наталья и с облечением выдохнула — ну, хоть доставать малышку Мари не будет этот индюк Гера, раз примирился с «примой» и опять крутит с ней любовь.

Полин, заприметив Наталью, высокомерно задрала нос, отчего гримерша лишь усмехнулась. Поздоровалась из приличия, бросив короткое «Привет» и пошла внутрь здания. Закрывая входные двери, она услышала слова девушки, которая озадаченно, с недовольством спрашивала у своего хахаля:

— Мы теперь каждый перекур тут торчать будем? Холодно же! — поёжилась Полин. — А вдруг он не приедет?

— Приедет, — Герман выбросил окурок и запахнул посильнее свое пальто. — Сказано следить, будем следить.

Дверь хлопнула и Наталья, не придав значения этим словам, вошла в натопленное нутро театра.