Мари проснулась в слезах. Она поняла это по влажной подушке, на которой вдруг осознала себя, очнувшись от сновидения. Все-таки это был сон, хотя ей и показалось, будто все происходило наяву — так свежи еще были эмоции, испытанные ею после разговора с молодым человеком, который оказывается, являлся братом Мари. А братец-то, прямо как в жизни, усмехнулась девушка, такой же напыщенный и самовлюбленный павлин, как Лев. Немудрено, что такое приснилось, решила. Видимо, где-то в глубине души она более остро переживала материнскую нелюбовь, только вот отчего во сне речь шло о каком-то замужестве? Мари точно знала, что собиралась на бал. Помнила, как волновалась о нем, как мечтала о настоящей любви. Может быть, мысли о бале общества любителей дворянского быта и костюмах для него, которые ей только предстояло пошить, стали основой для столь странного сна? Мари не ведала, но явно помнила все свои эмоции — от предвкушения до исступления и ярости, когда брат явился к ней в комнату.

Спать расхотелось. Стало душно. Мари поднялась с постели и прошлепала босыми ногами к окну. В нем одиноко светила луна, заглядывая в маленькую квартирку в бетонном скворечнике посреди спального района. Мари приоткрыла окно, впуская порыв свежего осеннего ветра. Где-то за домами девушка услышала гул залива, работу кранов в порту. Надо же, так далеко отсюда, а слышно. Постояв немного, Мари почувствовала, что озябла и с удовольствием вернулась в постель, под теплое одеяло. Волнение, с которым она проснулась, потихоньку улеглось и Мари решила почитать письма из тридцать шестого тома архива князя Воронцова. Раз уж французского она не знает, то хотя бы те прочтет, что писаны на русском.

Больше всего посланий осталось от поэта Марина. Прямо через браузер в мобильнике Мари поискала в сети, кто это, и с удивлением узнала, что в свое время Сергей Никифорович был довольно известным в определённых кругах господином и даже сочинил для Преображенского полка, в котором служил, гимн. Письма Сергея Марина были полны искренней привязанности к друзьям — Михаилу и Дмитрию и тонкого, совершенно понятного и теперь юмора. Мари искренне хохотала, когда читала про таинственного Бижу, над которым подтрунивали и граф, и сам Марин. Несколько раз речь в письмах заходила и об Арсеньеве, о том, что тот был в очередной раз награждён. Марин рассказывал, как они проводят время, пока Воронцов служит на Кавказе, как проходят манёвры и учения полка. Для девушки это было незнакомо, а потому немного скучно. Книга убаюкивала, качала, увлекала фантазировать о былых временах, совершенно иных нравах и правилах. Незаметно для самой себя Мари снова уснула прямо с антикварным томиком в руках.

Ей опять снился сон.

Сначала девушка даже не поняла, где очутилась, но, осмотревшись, вдруг ясно поняла — она в небольшой кирхе, куда, проживая в сезон в столице, часто ходила с матерью. Она множество раз за эти три промозглых зимы бывала здесь и, кажется, знала место сие наизусть.

Мари стояла сейчас на коленях в тишине церкви и ледяные гранитные плиты на полу студии её ножки даже сквозь теплые, наспех надетые шерстяные чулки. Ей было все равно. Сердце девушки сковал страх, губы твердили слова какой-то древней молитвы, тонкие пальцы перебирали чёрные, неровные бусины четок.

Мари не слышала ни собственного голоса, ни каких-либо звуков с улицы. Так погружена была в себя, так давил её ужас. А в пустынной кирхе она была один на один с Богом. Плакать больше не было сил. Слезы высохли и только губы шептали слова молитвы. Молитвы за любимого, молитвы о спасении. Мысленно она принесла тысячу обетов и уже не знала, чем же ещё может заплатить за спасение? Только бы все изменить, все исправить. Она тогда бы никогда не поверила в то, что ей сказали, чем пригрозили. Она готова была отдать руку, голову на отсечение, чтобы вернуть все назад, но это было невозможно. Она чувствовала, знала, что пропасть разверзлась под их ногами и ни молитвы, ни обещания, ни её беззвучный, надрывный, горький плач никто не услышит. То ли судьба так жестоко пошутила с ними, то ли сами злые силы вмешались, но Мари чувствовала — все тлен. Чуда не случится. Но все еще перебирала браслет, переделанный в чётки, в руках, силясь сосредоточиться на молитве. И не могла.

Мари вдруг вспомнила, как получила этот браслет из лавы в подарок от Дмитрия. Совсем недавно и так давно это было! Любовь закружила их, вознесла на вершину древней горы Олимп, о которой она когда-то читала в мифах, даря ложную веру, что они обрели своё счастье…

…В тот день стояла удивительно теплая погода и Мари испросила разрешения у матушки выехать в коляске, дабы подышать воздухом. Её угнетала аура дома. Эти вечно поджатые материнские губы, извещающие, что Мари вновь не оправдала ожиданий. Леопольд, едва проснувшись после ночных гуляний, спустился из своей опочивальни злой и надменный. И одна Мари была счастлива лишь тем, что жила, что любила, да к тому же взаимной любовью. Который уж день после того бала Дуняшка приносила, пряча под тёплой, простовато связанной шалью, заветный, сложенный вчетверо лист. Это были письма от возлюбленного Мари. Она жила лишь ими, вдыхала их аромат, представляя, как Дмитрий торопливо пишет ей по-французски. Как признаётся в любви. Как обещает весь мир уложить к её ногам. Как просит, нет, требует встречи.

И Мари сдалась. Отписала Дмитрию, что попытает счастия отпроситься на прогулку после обеда. Она знала, что он в полку бывает с утра, вечером ездит с визитами, а днем мог бы свидеться с нею. Они условились встретиться у Летнего сада, пока тот ещё был открыт для прогулок. Ей хотелось только взглянуть на него. Просто увидеть, послать мимолетную улыбку.

Больше всего Мари боялась, что мать отправится с нею. Но Ханна Бориславовна слегла с мигренью и отпустила её прокатиться без остановок по городу. Одну! Одну! Разве ж кучер и Дуняшка считаются?

С особой тщательностью девушка выбирала наряд. Чтобы не слишком вычурно, но и не просто. В итоге сошлись на голубом платье, тёплый, но элегантный капот поверх него и шляпку, украшенную лентами и цветами.

Мари тревожилась: вдруг что-то пойдет не по плану, быть тогда беде, но сама успокаивала себя — ежели что суждено, так того и не миновать.

Коляска тихонько ехала по мостовой, рессоры пружинили, а сама Мари внутри экипажа была словно натянута струна. В какой-то момент она услышала, что справа от кареты пристроился всадник и об чем-то заговорил с кучером. Любопытная Мари высунула нос за бархатную занавеску, однако, кроме лошадиного крупа ничего более не разглядела. Только успела заметить, что на жеребце восседает военный. И вдруг признала во всадника Воронцова.

В тот же миг карета качнулась на повороте, дверца с другой стороны экипажа отворилась, и прямо на ходу в неё взобрался Дмитрий Арсеньев. Мари испуганно отпрянула, признав полковника лишь в последний момент и чудом не закричав. Она была поражена ловкостью задумки и, кажется, даже дар речи потеряла. Зато шустрая Дуняшка, словно зная, чего ожидать, ловко выбралась из кареты, шепнув кавалеру:

— У Летнего сойдете.

Мари поняла, что они в заговоре и рассмеялась находчивости Дмитрия. Она и не надеялась на свидание и была бы счастлива просто увидеть его.

— Милая, прелестная моя Мария Карловна! Как я рад оказаться после вас! Это ли не наивысшее счастье — просто находиться рядом!

Дмитрий шептал ей нежные слова и целовал руки. А она сидела ни жива, ни мертва, словно молнией пораженная.

В то свидание, когда карета уже проезжала мимо сада и Дмитрию пора было ретироваться, он вынул вдруг из кармана шинели этот браслет и протянул безделицу Мари.

— Помнится, на балу я обещался рассказать вам о своих странствиях. К сожалению, теперь на то нет времени. Но я хочу преподнести вам сей браслет из лавы Везувия. Пусть он напоминает вам обо мне и моей любви к вам. Она столь же бескрайняя, сколь бесконечна красота Италии.

Дмитрий Васильевич напоследок поцеловал ей ручку и был таков. А вместо него в экипаже вновь сидела Дуняшка…

…Одинокая слезинка скатилась с глаз Мари и упала прямо на шершавый, чёрный шарик вулканита. Кто знает, увидятся ли они вновь? Сможет ли она ещё хоть раз убрать непослушную прядь пшеничных волос с высокого, открытого лба?

Полумрак совсем затопил церковь, проникая в щели, наполняя собою каждый уголок.

Поднявшись с колен, на ощупь Мари пробралась между двумя рядами скамеек и вышла на воздух. Успела вдохнуть глубоко морозный воздух. И вздрогнула, ибо прямо над её головой неожиданно затянул мотив траурной песни безжалостный колокол.