Сюда, Матсья, сюда Курма. Сюда Нарасимха и Вараха. В дымном свете горящей свалки полиэтилена, под безумной луной, что лежит на спине в пьяном угаре, бегите по кругу моего манежа. Рыжий, черный, серый и в полоску, белый, пегий, пятнистый и мэнский бесхвостый с ногами как у зайца. Бегите, Вамана, Парашурама, бегите, Рама и Кришна.

Молюсь, чтоб никого не оскорбило, что мои циркачи носят имена божественных аватар. Да, это грязные уличные коты, украденные с мусорных свалок, с высоких стен и балконов, но котам по природе своей свойственна нечестивость. Когда они вылизываются, сворачиваются клубком, тянутся, царапаются – в каждом их движении расчетливый вызов божественному величию. Да и разве я сам не ношу имя божества? И не имею права назвать своих бегунов, скакунов, моих звезд, в честь себя? Ведь я есть Вишну, Хранитель мироздания.

Видите! Мусорные фонари зажжены, веревка натянута по кругу, для зрителей разложены сиденья – как водится, диванные подушки и видавшие виды матрасы, – их принесли сюда с лодки, чтобы вашему заду не пришлось касаться мокрого песка. И коты бегут, сливаясь в бесконечную цепочку рыжего и серого, черного и белого, и пестрого: Восхитительный, Волшебный, Великолепный Кошачий цирк Вишну! Вы будете поражены, нет, ошеломлены! Так приходите же, чего вы ждете?

Они все бегут и бегут по кругу: носы и хвосты, в ряд, один за другим. Вы изумитесь, как безупречно слаженно движутся мои коты, единым потоком. Вперед, Будда, вперед, Калки! Выдрессировать цирк котов и правда под силу лишь богу.

Весь вечер я бил в барабан и звонил в велосипедный колокольчик, разъезжая по улицам изнывающих от жары внутренних районов Чунара. Восхитительный, Волшебный, Великолепный Кошачий цирк Вишну! Подходите, подходите! В вашей жизни и так мало радостей: чудо и интересный разговор всего за пригоршню рупий. Улицы были полны песка; песок лежал у осыпающихся стен опустевших домов; песком были присыпаны оголенные диски брошенных машин и микроавтобусов; кучи песка подпирали колючую изгородь, что разделила отмель у реки на бесплодные поля. Долгая засуха и блиц-войны опустошили этот город, как и многие другие вблизи Йотирлинги[180]. Я поднялся к старому форту, откуда открывался отличный вид на реку, на двадцать километров вверх и вниз по течению. С обзорной площадки, где некогда посол Британии построил свою резиденцию, я мог хорошо видеть Йотирлингу, копьем вонзающуюся в небо над Варанаси, уходящую так высоко, что терялась из виду; выше, чем само небо, ведь она тянулась прямиком в другую Вселенную. Стены старого дома были перепачканы граффити. Я бил в свой барабан и звонил в колокольчик, но тут изначально не было никакой надежды, не было даже призраков. Хоть я и отключен от сети дэвов, я практически чуял их, кружащих в этом противоречивом воздухе. Спускаясь обратно в город, я уловил настоящий запах древесного дыма и томительный аромат готовящейся еды и обернулся, ощутив, будто множество глаз, лиц и рук, что держались за дверные проемы, вмиг исчезли в тенях, стоило мне посмотреть в их сторону. «Восхитительный, Волшебный, Великолепный Кошачий цирк Вишну!» – кричал я, продолжая отчаянно звонить в свой велосипедный колокольчик, тем самым демонстрируя не только желание завлечь на представление, но и собственную бедность и безобидность. В Век Кали[181] на слабых и беспомощных будут нападать без малейшей жалости, а автоматов АК-47 будет в избытке.

Когда я вернулся, кошки были в ярости и орали хором, им было жарко, хоть я и оставил клетки под навесом. Я позволил им выйти на охоту, пока зажигались первые звезды, а сам пока натянул веревочный манеж, разложил сиденья, установил фонари и вывеску, поставил миску для пожертвований, не зная наверняка, придет ли хоть одна живая душа на мое представление. Добыча была скудной. В Век Кали редко удавалось встретить мелкую дичь.

Мой прекрасный белый Калки, обтекающий препятствия, будто зыбь в ручье, тебе предписано одолеть Кали в битве, но, кажется, для простого кота это непосильная задача. Нет, это дело я возьму на себя, ведь твое имя – и мое тоже. Или я не Вишну, бог десяти воплощений? Разве вы, коты, все не часть меня? У подножия этого столба света, что копьем пронзает небо на востоке, мне назначена встреча.

Что ж, подходите, садитесь на матрас – я смахнул с него песок, а фонари отгоняют насекомых. Устраивайтесь поудобней. Я бы предложил чаю, но вода мне нужна для котов. Ведь сегодня вы узрите самый лучший кошачий цирк во всей Индии – вероятно, единственный кошачий цирк во всей Индии. Что говорите? Они просто бегут по кругу? Друг мой, с котами это уже достижение. Но вы правы; бег по кругу, нос к хвосту, один за другим – это и есть костяк моего кошачьего цирка. Хотя есть у меня и другие способы отработать пригоршню рупий, что я у вас прошу. Садитесь, садитесь, и я расскажу вам историю, мою историю. Я Вишну, и я был создан, чтобы стать богом.

* * *

Нас было трое, и все мы были богами. Шив и Виш – и Сарасвати. Первенцем был не я; то был мой брат, Шив, и как раз с ним мне предстоит встретиться у подножия Йотирлинги в Варанаси. Шив Успешный, Шив Бизнесмен, Всемирный успех, Каждый Знает Его Имя; именно он невольно стал предвестником этого самого Века Кали; не представляю, во что он теперь превратился. Хоть я и не был первенцем, я был лучшим из нас троих, и в том-то вся проблема.

Борьба, мне кажется, была вплетена в каждую нить ДНК моих родителей. Всякие классические дарвинисты презирают идею того, что духовные ценности могут влиять на эволюцию, но я сам – живое доказательство того, что ценности среднего класса можно запрограммировать на уровне ДНК. Так почему не войну?

С трудом можно вообразить человека, менее подходящего на роль киберсолдата, чем мой отец. Неорганизованный, неуклюжий, грузный – нет, ни к чему деликатность, он был, прямо скажем, жирным; он был довольным жизнью и по-своему даже успешным программистом «ДримФлауэр». Помните «ДримФлауэр»? «Стрит Сумо»; «РаМаЯНа»; «Болливуд-СингСтар». Игры-бестселлеры на миллионы? Может, и не помните. Я все чаще замечаю, что прошло больше времени, чем мне кажется. Во всем. Суть в том, что у отца были деньги и карьера, и успех, и даже слава, насколько позволяла нишевость его деятельности; и жизнь его катилась гладко, катилась как «лексус» – и тут грянула война, застав его врасплох. Она всех нас застала врасплох. Вот мы только что были «Великой историей успеха всей Азии» – «Индийским тигром», – причем, в отличие от этих китайцев, у нас были английский, крикет и демократия; и вот мы уже бомбим торговые центры друг друга и перехватываем телевещание. Штат пошел на штат, регион на регион, брат на брата. Только так я и могу воспринимать эту раскольническую войну; Индия повела себя как те большие, шумные, неугомонные семьи, где почтенная бабушка семейства уезжает на полгода в гости и уже через два дня ее отсутствия сыновья вцепляются отцу в глотку. А мать, дочери и сестры враждуют, и братья дерутся, и дяди, тети, племянники – все выбирают, на чьей они стороне; и семья раскалывается, как алмаз, по линиям изъянов и несовершенств, которые на самом деле и делали его прекрасным. Мне довелось увидеть гранильщика алмазов в Дели, когда я был юн – простите, когда я был мал. Не так уж и юн. Гранильщик зажал камень в ювелирные тиски, поднял резак и стопор, который показался мне запредельно огромным и грубым для такого маленького сияющего предмета. Я задержал дыхание и стиснул зубы, а он стукнул своим большим ювелирным молотком, и драгоценный камень распался на три поменьше, еще более ярких и сверкающих, чем их родитель.

– Ударишь неправильно, – сказал он, – и тебе останется лишь ослепительная пыль.

Кажется, вся наша история с тех пор и есть лишь ослепительная пыль.

Удар – успех, богатство, перенаселение – и мы рухнули в пыль, но Дели этого еще не понимал. Патриоты упорно защищали индийскую мечту. Отца назначили технической поддержкой мехразведотряда. Для вас это звучит невероятно круто и престижно. Но то был другой век и другая эпоха, и роботы тогда были еще далеки от их нынешнего вида сияющих ракшасов; их форма и функционал постоянно менялись и дорабатывались по мере человеческих возможностей. Этот отряд состоял из разведывательных ботов; бегуны и прыгуны на двух ногах, неуклюжие и норовистые, будто железные петухи. А Дада-джи был их техподдержкой, а значит, он их чинил и чистил от вирусов, и устранял баги, и вытаскивал из бесконечного бега по кругу, в который они могли сами себя зациклить, и отворачивал от непреодолимо высоких стен, которые они пытались перепрыгнуть, – и все это, стараясь не попасть под выстрелы их парных иглометов и не напороться на их мечи с нанолезвиями для ближнего боя.

– Я же программирую игры, – стенал он. – Ставлю хореографию болливудским танцам и организовываю автомобильные аварии. Я создаю звезд-вампиров.

Но Дели игнорировал его жалобы. Дели и так проигрывал, так еще и в Раштрапати-Бхаване начали все громче звучать голоса движения за национальное самоопределение; но их он тоже предпочел игнорировать.

Дада-джи был киберсолдатом, Мама-джи была сан-инструктором. В отличие от отца ей ее должность оказалась несколько ближе по духу. Она и правда была квалифицированным врачом и работала по специальности на НПО после землетрясения в Индии и Пакистане, а также с Médecins Sans Frontières[182] в Судане. Она не была военным, никогда не была военным. Но Матери-Индии требовались медики на передовой, так что она оказалась в Высокотехнологичном Полевом Медпункте № 32 к востоку от Ахмадабада в то же время, когда туда был передислоцирован разведотряд отца. Мать осмотрела его, техника-сержанта Тушара Наримана, на предмет лобковых вшей и геморроя. Остальной отряд отказался подпускать женщину-врача к своим лобковым волосам. А отец на полную смелости, робкую секунду даже установил с ней зрительный контакт.

Возможно, если бы Министерство обороны было менее халатным в вопросе призыва киберсолдат и вместо гейм-дизайнера назначило на службу в восьмой мехразведотряд Ахмадабада опытного специалиста по анализу вопросов безопасности, после атаки ударной группы Бхарата «Тигр» осталось бы больше выживших. На старом востоке, в Уттар-Прадеше и Бихаре, зазвучало новое имя: Бхарат – старое священное название Индии; его флаг с крутящимся колесом установили в Варанаси, самом древнем и непорочном из городов. Как и в случае с любым движением за национальное освобождение, в стране действовали десятки самоявленных партизанских армий, с их хрупкими альянсами и названиями одно грознее предыдущего. Ударная группа «Тигр» была элитой кибервоенных сил Бхарата в зародыше. И в отличие от Тушара они были профессионалами. В 21:23 они успешно проникли за файрвол восьмого отряда и загрузили в разведмехов трояны. Мой отец едва успел натянуть обратно штаны после встречи его розового бутончика с проворными пальцами и осмотровым фонариком моей будущей матери, когда ударная группа «Тигр» взяла роботов под свой контроль и обратила их на свой же полевой госпиталь.

Благослови Господь Шива моего отца, толстого мальчишку и труса. Когда началась стрельба, герой на его месте выбежал бы на песок, чтобы посмотреть, в чем дело. Герой погиб бы от шальной пули или, если бы боеприпасы мехов закончились, от взмаха меча. Но мой отец при первом же выстреле нырнул под письменный стол.

– Ложись! – прошипел он моей матери, на чьем лице застыла растерянность напополам с изумлением.

Он утянул ее вниз и тут же извинился за такую неподобающую близость их тел. Совсем недавно она держала его мошонку у себя в руке, и тем не менее он извинился. Они стояли на коленях между ножками письменного стола, плечом к плечу, а вокруг гремели звуки выстрелов, слышались крики и жуткий артритный хрум-хрум-хрум механических суставов; постепенно все стало затихать, остались только крики и хруст, потом только хруст, а затем настала тишина. Они так и стояли на коленях, плечом к плечу, дрожа от страха; мама стояла на четвереньках как собака, ее тело уже начало дрожать от напряжения, но она все еще боялась пошевелиться, издать малейший звук, рискуя привлечь сюда рыщущие силуэты, бродящие за окнами операционной. Только когда тени сильно удлинились и потемнели, она осмелилась выдохнуть:

– Что произошло?

– Хакнули мехов, – ответил отец. А затем навеки стал героем в глазах моей матери: – Пойду посмотрю.

Переставляя ладони и колени, стараясь не шуметь, не задеть даже самый мелкий осколок стекла или щепку, по усеянному ими полу он прополз на четвереньках от письменного стола до самого окна. Затем осторожно, миллиметр за миллиметром, стал приподниматься, пока не оказался в полуприседе. На мгновение выглянул из окна и в ту же секунду рухнул обратно на пол и начал свое кропотливое возвращение ползком под стол.

– Они там, – выдохнул он маме. – Все они. Убьют все, что движется.

Он произносил по одному слову зараз, маскируя их под естественные скрипы и звуки усадки их портативного жилища на отмели Ганга.

– Может, у них рано или поздно кончится топливо, – ответила мама.

– Они работают на солнечных батареях. – Подобная манера речи ощутимо растягивала разговор. – Могут ждать вечно.

А затем начался дождь. Мощная плещущая гроза – предвестник муссона, который еще только начинал разворачиваться в Бенгальском заливе, – подобная глашатаю с флагом или фанфарой, что бежит перед женихом, чтобы оповестить всех, какой прекрасный человек к ним идет. Дождь колотил по брезенту, будто ладони по барабану. Дождь шипел, падая на сухой, жадно глотающий его песок. Дождь отскакивал от пластиковых карапаксов выжидающих, прислушивающихся роботов. Песня ливня поглотила весь шум, так что мама поняла, что папа смеется, только ощутив вибрации, распространившиеся по столу.

– Чего ты смеешься? – прошипела она чуть тише, чем шум дождя.

– Потому что в такой кипеж они точно не услышат, если я схожу за своим палмом, – сказал отец, что было очень смело для такого толстяка. – И тогда мы еще посмотрим, кто кого хакнет.

– Тушар, – свистяще прошептала моя мать, но отец уже вовсю полз в направлении палма, лежавшего на складном стуле у входа в палатку. – Это всего лишь…

И тут дождь прекратился. Разом. Будто мали перекрыл воду в садовом шланге. Дождь кончился. Редкие капли срывались с конька крыши и совсем не защищающих от непогоды окон. Сквозь их пластиковые стекла засветило солнце. Появилась радуга. Невероятная красота, но мой отец застрял посреди палатки, которую снаружи караулили роботы-убийцы. Одними губами он произнес грязное ругательство, а затем осторожно, убийственно осторожно стал пятиться на четвереньках среди стекла и щепок, покрывавших пол, – задницей вперед, будто слон. Коснувшись края письменного стола, он почувствовал вибрации сдерживаемого смеха.

– А. Ты. Чего. Смеешься?

– Ты не знаешь эту реку, – прошептала мама. – Ганга Деви еще нас спасет.

Ночь накрыла берега священной реки стремительнее, чем когда-либо, и та же лентяйка-луна, что сейчас освещает мой рассказ, заглянула в поцарапанные пластиковые квадраты окон. Мои мама и папа так и стояли на коленях, руки напряжены, колени ноют, плечом к плечу, под столом. Отец спросил:

– Чувствуешь, чем-то пахнет?

– Да, – прошептала мама.

– Чем?

– Водой, – сказала она, и в опасном лунном свете он увидел ее улыбку.

А затем он услышал: шелест, звук песка, хлебающего, жадно втягивающего в себя воду; но всей его жажды было недостаточно, воды было слишком много, она была слишком стремительна, через край, чересчур – песок захлебывался. Сперва отец почувствовал запах, а затем увидел водяной язык, обрамленный песком, и соломой, и мусором сангама, на котором стоял лагерь; тот заполз под край палатки, прокатился по брезенту и омыл им костяшки его пальцев. Пахло почвой, которая обрела свободу. Это был знакомый запах муссона, когда благодаря дождю все засохшее вновь обретало свой истинный аромат, и вкус, и цвет; запах воды – это запах всего, чему вода дарует свободу. Язык растекся пленкой, вода потекла вокруг их пальцев и коленей, вокруг ножек стола, отчего те стали походить на сваи моста. Дада-джи снова почувствовал, как мама дрожит от смеха, а затем потоп прорвал палатку и ворвался внутрь, обрушив на него стену воды; он чуть захлебнулся и подавился, но из-за страха перед мехами-предателями постарался не кашлять. А затем понял, почему смеялась мама, и засмеялся тоже – сильно и громко, выкашливая пригоршни воды Ганга.

– Идем! – крикнул он и вскочил на ноги, переворачивая стол; плюхнулся на него, будто на доску для серфинга, и крепко ухватился за ножки обеими руками. Мама рванулась вперед и успела ухватиться как раз в тот момент, когда потоп снова распахнул стену палатки и подхватил стол вместе с его беженцами. – Греби! – крикнул папа, разворачивая стол в сторону провисшего входа. – Если тебе дорога жизнь и Матушка-Индия, греби!

И вот они уже снаружи, под луной, в ночи. Их сторож развернул свои смертоносные орудия: лезвия, и лезвия, и еще лезвия – и бросился за ними, но был сбит с ног, погребен, сметен бурным потоком воды. Когда они видели его в последний раз, его карапакс наполовину торчал из песка, и его обтекала пенящаяся вода. Мама и папа барахтались, толкали стол вперед, плыли среди обломков лагеря, среди мебели и сухпайков, и аптечек, и техники, среди закоротивших, сгоревших, обесточенных мехов и среди распухших трупов солдат и медиков, дрейфующих и кружащих в потоке. Они гребли сквозь всех них на своем столе-ледоколе, гребли, захлебываясь, дрожа, стремились в глубокие зеленые воды Ганга-Маты, под ликом полной луны, по ее серебряному коридору речного света. На следующий день, в полдень, далеко-далеко от речного пляжа Чхаттисгарх, индийский водный патруль наткнулся на них и втащил к себе на борт, обезвоженных, с потрескавшейся кожей, обезумевших от солнца. И в какой-то момент этой долгой ночи, под столом ли или дрейфуя на нем по реке, они влюбились. Мама всегда говорила, что ничего романтичнее с ней никогда не случалось. Ганга Деви разлила свои воды и на волшебном плоту унесла их с отцом прочь от машин-убийц, в безопасное место. По крайней мере, именно так они рассказывали историю нашей семьи.