Когда-то в Дели жила женщина, которая вышла замуж за джинна. До войны за воду ничего особо странного в этом не было: словно мозг, поделенный надвое, с незапамятных времен Дели был городом джиннов. Суфии говорят, что Бог творил из двух субстанций: глины и огня. Из глины получился человек, а из огня – джинн. Дели всегда привлекал джиннов, созданий огня: семь раз захватчики сжигали город дотла, и семь раз он вырастал вновь. С каждым поворотом колеса-чакры джинны черпали в пламени силу, плодились и размножались. Их видят великие дервиши и брахманы, но на каждой улице когда угодно и кто угодно может уловить шепот и мимолетное дуновение тепла промчавшегося мимо джинна.

Я родилась очень далеко от жара джиннов, в Ладакхе (желания и прихоти джиннов непонятны людям), но моя мать родилась и выросла в Дели, и благодаря ее рассказам я знала делийские площади и бульвары, майданы[135], торговые улицы и базары ничуть не хуже, чем достопримечательности родного Леха. Для меня Дели всегда был городом сказаний, и я поведаю историю супруги джинна в форме суфийской притчи, или же истории из «Махабхараты», или даже мыльной оперы с телеэкрана, потому что именно таким он представляется мне: Городом Джиннов.

Не им первым суждено было встретить любовь на стенах Красного Форта.

Политиканы провели в беседах целых три дня, и соглашение не за горами. В честь этого события правительство Авадха подготовило грандиозный дурбар[136] на дворцовой площади перед Диван-и-Аамом. Вся Индия следит за этим событием, посему всё должно пройти по высшему разряду: по прогревшемуся за день мрамору снуют распорядители мероприятия, развешивают флаги и знамена; возводят помост; устанавливают системы освещения и звука; ставят сцены с участием танцоров, слонов, пиротехники; продумывают парад боевых роботов; украшают столы; обучают штат официантов и с особой тщательностью продумывают размещение гостей, чтобы никто из приглашенных не почувствовал себя обиженным или ущемленным. Весь день трехколесные грузовички доставляют свежие цветы, всевозможные товары для торжества, лучшие декоративные ткани. Прибыл даже настоящий французский сомелье, кипящий от негодования из-за устрашающей жары и опасающийся за дивные вина. Конференция серьезная. Под угрозой находится четверть миллиарда жизней.

Когда сезон дождей во второй раз обманул чаяния людей, народы Авадха и Бхарата выстроили на берегах священного Ганга боевые танки, управляемые роботами вертолеты огневой поддержки, ударные силы и тактические ядерные ракеты замедленного действия. На протяжении тридцати километров прибрежного песка, где очищались брамины и молились садху, правительство Авадха запланировало стройку нечестивой плотины. Запас воды для ста тридцати миллионов жителей Авадха на следующие пятьдесят лет будет обеспечивать местечко Кунда Кхадар. А вот река ниже по течению, несущая воды мимо священных городов Аллахабада и Варанаси в Бхарате, иссякнет. Вода – это жизнь, вода – это смерть. Дипломаты Бхарата, люди и сарисины крайне осторожно вели переговоры с конкурирующей нацией, зная, что каждое необдуманное слово может обернуться атакой роботов, которые коршунами налетят на стеклянные башни Нью-Дели, и минами замедленного действия с наноядерными боеголовками внутри, что на кошачьих коготках поползут к Варанаси. На каналах новостей все время теперь посвящено крикету. Соглашение не за горами! К нему уже пришли! Подпишут завтра! Ну а сегодняшним вечером дипломаты заслужили дурбар.

Из вихря ярких хиджр и медлительного шествия слонов на секунду выскользнула танцовщица стиля катхак, дабы выкурить сигаретку на зубчатых стенах Красного Форта. Осторожно, чтобы не повредить изысканные переплетения украшений из чистого золота на костюме, она облокачивается на впитавший жар индийского солнца камень. Ведущие в Форт Лахорские ворота обращены к Чандни Чоук; солнце, словно громадный пузырь, сочится жаром на высокие трубы и усадьбы западных пригородов Дели. На фоне красных пыльных небес темными силуэтами вырисовываются кхатри[137] сикхского храма Сисгандж Гурдвара, минареты и купола Джама Масджид, венчающая храм Шивы шикара[138]. В вышине, беспокойно рассекая воздух крыльями, кружат, мечутся голуби. Над тысячей тысяч крыш Старого Дели парят в восходящих потоках теплого воздуха черные коршуны. Еще дальше встают строения гораздо более высокие и внушительные, нежели любое творение Моголов: высотные здания Нью-Дели, индуистские храмы из стекла и прочие сооружения невообразимой, захватывающей дух высоты, перемигивающиеся со звездами и сигнальными огнями самолетов.

Шепот внутри головы танцовщицы, ее имя сопровождается россыпью дивных звуков ситара: сигнал вызова наладонника, идущий через ее череп в слуховой центр с помощью малозаметного завитка приемника, свернувшегося за ухом, словно ювелирное украшение.

– У меня перерыв на биди, дай мне докурить спокойно, – жалобно просит она, подозревая, что ее разыскивает хореограф Пранх, известный своей вспыльчивостью ньют, представитель третьего пола. – Ой! – Прямо перед ней вихрем, словно танцовщица из пепла, кружится золотистая пыль.

Джинн. Она затаила дыхание. Ее мать хоть и была индуисткой, но искренне верила в джиннов – изощренных во всевозможных хитростях сверхъестественных созданий, какие существуют в любой религии.

Пыль обернулась облокотившимся на парапет мужчиной в длинном торжественном шервани и свободно завязанном красном тюрбане, устремившим взгляд на сверкающий разгул Чандни Чоука. «Как он красив», – думает танцовщица, стараясь поскорее затушить сигарету и незаметно выкинуть в арку над зубчатой стеной. Негоже курить в присутствии великого дипломата Эй Джея Рао.

– Тебе вовсе не обязательно делать это из-за моего появления, Эша, – говорит Эй Джей Рао, складывая ладони в приветствии намасте.

Эша Ратхор отвечает намасте, задаваясь вопросом, заметили ли находящиеся внизу, во дворе, люди то, как она приветствует пустоту перед собой. Всему Авадху известны черты лица суперзвезды новостей: Эй Джей Рао, один из самых умных и упорных членов делегации Бхарата. Нет, поправила сама себя Эша. Авадх знает лишь изображение на экране. Картинки на экране, картинки у нее в голове, звучащий в ушах голос. Сарисин.

– Вы знаете мое имя?

– Я один из твоих самых больших поклонников.

Эша вспыхнула: просто от разогретых нещадно палящим солнцем камней дворца душной горячей волной поднимался пышущий жаром воздух – так она объяснила себе нежданный прилив крови к лицу. Вовсе не смущение. Никакое не смущение.

– Но я танцовщица. А вы…

– Искусственный интеллект? Ну да. Что, изда́ли какой-то новый закон, не позволяющий сарисинам ценить искусство танца? – Он прикрыл глаза. – Ах, я как раз вновь восхищаюсь танцем в «Свадьбе Радхи и Кришны».

Этой фразой он задевает тщеславие Эши.

– В чьей постановке?

– Канала «Шедевры искусства». Впрочем, в моем распоряжении имеются все записи. Признаюсь, когда я веду переговоры, танцы в твоем исполнении частенько радуют меня. Только, пожалуйста, не пойми меня неправильно, от тебя я никогда не устаю. – Эй Джей Рао улыбается. У него отличные белоснежные зубы. – Как ни странно, я не совсем уверен, каков этикет в подобного рода вопросах. Я явился сюда, потому что хотел сказать: я один из самых ярых твоих поклонников и с нетерпением жду твоего выступления сегодня вечером. Для меня оно станет кульминацией конференции.

Сгустились сумерки, и небо сделалось безупречно глубоким и бесконечно синим, словно минорный аккорд. Мальчики бесшумно скользили вдоль проходов у стен Форта, оставляя за собой светящиеся ряды крохотных масляных ламп. Красный Форт мерцает, словно упавшее на Старый Дели созвездие. Эша прожила в Дели двадцать лет, но никогда не видела родной город таким.

– Я тоже не знакома с этикетом для подобных случаев, – говорит она. – Мне еще никогда не приходилось разговаривать с сарисином.

– В самом деле?

Теперь Эй Джей Рао прислонился к нагретому камню спиной и смотрит вверх, на небо, и искоса на нее взглядом, в котором искрится лукавая улыбка.

Ну конечно, думает Эша. Ведь в ее городе сарисинов не меньше, чем птиц. Начиная от компьютерных сетей и роботов с невысоким уровнем интеллекта вроде крысиного или голубиного и заканчивая существами вроде вот этого, стоящего перед ней над воротами Красного Форта, отпускающего очаровательные комплименты. Нет, не стоящего. И не над вратами Форта, он же просто информационная схема в ее голове.

– Я хотела сказать… я… – бормочет Эша.

– С сарисинами уровня два и девять?

– Не знаю, что это значит.

Сарисин улыбается, и, пока она пытается собраться с мыслями, в голове Эши вновь раздается мелодия – на сей раз это Пранх, и он, как обычно, ужасно ругается: «Где ж тебя носит ты что не знаешь что нам тут шоу ставить половина долбаного континента будет смотреть».

– Простите, я должна идти…

– Конечно. Я буду смотреть.

«Как? – хочется ей спросить. – Сарисин, джинн хочет посмотреть, как я танцую. Что бы это значило?» Но когда она оглядывается, оказывается, что вопрошать можно лишь легкую струйку пыли, проносящуюся вдоль освещенной лампами зубчатой стены.

Вот слоны и циркачи, иллюзионисты и факиры, звучат газели[139] и каввали[140]. Здесь изысканные кушанья и вина от сомелье, и вот ярко освещают сцену, и, как только слышатся звуки табла, мелодиона и шехнаи[141], Эша проскальзывает мимо хмурого Пранха. Мраморная площадь пышет жаром, но Эша не замечает этого. Движения ног, пируэты, кружение юбок, перезвон бубенцов на щиколотках, выражения лица, исполнение мудр[142] искусными руками: еще раз она превосходит самое себя, превращая катхак в нечто большее. Эша могла бы назвать это своим искусством, талантом, но она суеверна: может статься, что тогда кому-нибудь захочется покуситься на ее дар и забрать у нее. Никогда не называй, никогда не говори о нем. Пусть он просто владеет тобой. Ее собственный знойный джинн. Эша кружит по ярко освещенной сцене перед делегатами, а боковым зрением осматривает все вокруг в поисках камер, роботов или прочих глаз, посредством которых Эй Джей Рао может наблюдать за ней. Засела ли она у него в сознании так же, как он – в ее?

Раскланиваясь в свете ярких огней и сбегая со сцены, она едва ли слышит аплодисменты. В гримерной помощницы снимают и осторожно складывают множество драгоценных украшений с костюма, стирают сценический грим, под маской которого скрывается лицо двадцатидвухлетней девушки, а внимание Эши приковано к наушнику-завитку, пластиковым знаком вопроса свернувшемуся на туалетном столике. В джинсах и шелковой майке Эшу не отличить от четырех миллионов прочих двадцатилетних девушек Дели. Прикрепив завиток за ухом и пригладив волосы, она на секунду замешкалась, надевая на руку наладонник. Нет звонков. И сообщений. И аватар. Ничего. Странно, но это ее беспокоит.

У Делийских ворот выстроились служебные «мерседесы». По пути к автомобилю дорогу Эше преграждают мужчина и женщина. Она нетерпеливо машет рукой:

– Автографов не даю…

Только не после выступления. Уйти поскорее, быстро и незаметно раствориться в городе. Мужчина показывает Эше удостоверение.

– Мы поедем на этом автомобиле, – объявляет он, и из череды машин отделяется бежевый «марути» последней модели.

Мужчина вежливо придерживает дверцу, пропуская ее вперед, но в его жесте вовсе нет уважения. Женщина садится на переднее сиденье рядом с водителем. Машина разгоняется, сигналит, вливается в круг ночного движения у Красного Форта. Работает кондиционер.

– Я инспектор Тэкер из департамента регистрации и лицензирования искусственных интеллектов, – говорит мужчина.

Он молод, недурен собой, самоуверен и нисколько не волнуется, сидя рядом со знаменитостью. Только запах парфюма чересчур резкий.

– А, копы Кришны.

Замечание заставляет его вздрогнуть.

– Наши системы наблюдения зарегистрировали общение между вами и искусственным интеллектом из Бхарата уровня два и девять Эй Джеем Рао.

– Да, он мне звонил.

– В двадцать один ноль восемь. Вы общались шесть минут и двадцать две секунды. Не можете ли вы мне сказать, о чем вы говорили?

На высокой скорости автомобиль несется к Дели. Кажется, машины расступаются перед ним и каждый сигнал светофора непременно светит зеленым. Ничто не может помешать их стремительному продвижению вперед. «Могут ли они сделать это? – задается вопросом Эша. – Копы Кришны, полиция сарисинов: могут ли они приручать существ, на которых охотятся?»

– Мы обсуждали стиль катхак. Он его поклонник. Какие-то проблемы? Я сделала что-то не то?

– Нет, ничего подобного, мисс. Но вы должны понимать, что на конференции подобного значения… От имени нашего департамента прошу прощения за неудобство. О, вот мы и приехали.

Машина остановилась прямо у бунгало Эши. Чувствуя себя одновременно грязной, запыленной и растерянной, она проводила взглядом отъезжающий автомобиль полицейского Кришны, который сдерживал безумное делийское движение с помощью ручных джиннов. У ворот она приостановилась. Ей просто необходимо, и она заслужила это: нужно какое-то время, чтобы переварить выступление, отойти немного, обернуться и посмотреть на себя саму, говоря: да, Эша Ратхор, ты молодец. Бунгало окутано тьмой и спокойствием. Нита и Прийя встречаются со своими расчудесными женихами, обсуждают подарки, список гостей и приданое, которое удастся выжать из семей будущих мужей. Они живут в бунгало вместе, хотя они – не сестры. Ни в Авадхе, ни в Бхарате больше ни у кого нет сестер. Ни у одной девушки в возрасте Эши, хотя ходят слухи, что баланс восстанавливается. Дочери нынче входят в моду. А в былые времена за девушками давали приданое.

Эша полной грудью дышит воздухом своего города. Прохладный сад приглушает гул огромного мегаполиса до тихого рокота, который отдается в ушах подобно бегущей через сердце крови. Она чувствует запах пыли и роз. Благоухание персидской розы, излюбленного цветка поэтов урду. И пыль. Эша представляет себе, как ветер вздымает пыль, она закручивается маленьким смерчем и являет перед ней обаятельного, опасного джинна. Нет. Иллюзия, безумие шального древнего города. Эша открывает ворота и видит, что каждый квадратный сантиметр сада покрыт красными розами.

На следующее утро Нита и Прийя ждут ее к завтраку, сидя за обеденным столом бок о бок, словно интервьюеры. Или копы Кришны. На сей раз они не собираются обсуждать дома и мужей.

– Кто кто кто откуда они от кого кто послал так много должно быть стоили целое состояние…

Горничная Пури приносит китайский зеленый чай, незаменимый в качестве профилактики рака. Розы собраны в кучу в углу сада. Сладость их аромата уже тронута тлением.

– Он дипломат, – отвечает Эша. Нита и Прийя смотрят по телевизору только «Город и деревню» да несколько ток-шоу, но даже они наверняка слышали о Эй Джее Рао. Поэтому придется скрывать правду. – Дипломат Бхарата.

Рты округляются в протяжном «о-о-ох», потом растягиваются в «а-а-ах», когда они переглядываются.

– Ты должна должна должна привести его, – говорит Нита.

– На наш дурбар, – подхватывает Прийя.

– Да, на наш дурбар, – соглашается Нита.

На протяжении последних двух месяцев они едва ли могли говорить о чем-то еще: все беседы, сплетни и планы сводились к одному – великолепному торжеству в честь их свадеб, где они вдоволь похвастаются перед незамужними подругами и заставят всех холостяков умирать от ревности. Эша притворилась, что слегка перекосившая ее лицо гримаса вызвана горечью целебного чая.

– Он страшно занятой. – Она не сказала «занятой человек». Эша не могла понять, отчего играет в эти глупые девичьи игры с недомолвками и секретами. В Красном Форте бесплотный сарисин сказал, что восхищается ею. Они даже не встречались. Потому что встречаться не с кем. Все происшедшее имело место лишь в ее голове. – Я даже не знаю, как связаться с ним. У них не принято раздавать номера теле- фонов.

– Он придет, и точка, – заключили Нита и Прийя.

* * *

Она едва различает музыку, заглушаемую скрежетом старого кондиционера, но пот все равно ручейками стекает на пояс леггинсов «Адидас», собирается в ложбинке на спине и стекает между крутыми ягодицами. Она вновь пытается повторить движение, отрабатывая формы гхараны[143], но даже бубенцы на щиколотках звучат словно свинцовые. Вчерашним вечером она прикоснулась к небесам. Сегодня утром – словно мертва. Никак не может сконцентрироваться, и этот маленький лавда[144] Пранх видит, со свистом рассекает воздух своей бамбуковой палкой и вместе с проклятиями брызжет комками изжеванного бетеля.

– Эй! Поменьше смотри на наладонник и побольше думай о мудрах! Нужны хорошие мудры! Ты мне просто яйца выкручиваешь – выкручивала бы, если б они у меня до сих пор оставались.

Смущенная тем, что Пранх заметил ее состояние – позвони, ну набери же меня, позвони, набери меня, позвони, забери меня отсюда, – Эша огрызается:

– Будто у тебя вообще когда-то было что выкручивать.

Пранх бьет ее палкой по ногам, голень обжигает боль.

– Чтоб тебя, хиджра! – Эша подхватывает лежащий на сумке с полотенцами завиток, крепит к уху и распускает длинные прямые волосы. Незачем переодеваться, она все равно вмиг вспотеет на такой жаре. – Я ухожу.

Пранх ее не окрикает. Слишком горд. «Маленький чокнутый извращенец, – думает Эша. – И почему это ньют – „эно“, а сарисин – „он“?» В преданиях Старого Дели джинн – всегда он.

– Мэмсахиб Ратхор?

Шофер припаркованного автомобиля одет в костюм и ботинки. Только темные очки выдают то, что он вообще замечает палящее солнце. Она даже в топике и трико плавится.

– В машине кондиционер, мэмсахиб.

Белая кожа салона настолько прохладна, что Эша даже вздрагивает.

– Вас прислали явно не копы Кришны.

– Нет, мэмсахиб.

Автомобиль вливается в поток машин. Как только защелкиваются замки безопасности, Эшу осеняет: «О, Господь Кришна, меня, видимо, похищают».

– Кто вас послал?

От водителя ее отделяет стекло, слишком толстое для ее кулачков. Даже если бы двери не были блокированы замком, выскочить из машины на такой скорости и при таком трафике было бы слишком даже для ловкой танцовщицы с отличной координацией. Прожив всю свою жизнь в Дели, и в басти[145], и в бунгало, сейчас она не узнает ни улиц, ни предместий, ни промышленной зоны.

– Куда ты меня везешь?

– Мэмсахиб, мне нельзя говорить, куда мы едем, чтобы не испортить сюрприз. Но мне дозволено сказать, что вы – гостья Эй Джея Рао.

Когда Эша допивает бутылку «Кинли» из бара, наушник воспроизводит ее имя.

– Привет!

Поудобнее откинуться, утонуть в прохладной белой отличной коже сиденья, почувствовать себя кинозвездой. Она звезда. Звезда, у которой в машине есть чудный бар.

На сей раз только звук.

– Надеюсь, машина терпимая? – Все тот же приятный учтивый голос. Невозможно представить себе оппонента, который сможет на переговорах устоять перед таким голосом.

– Превосходная. Просто роскошная. Все отлично.

Теперь она проезжает мимо басти еще более жалких, чем те, в которых сама выросла. Они явно недавно тут появились. Хотя смотрятся похуже старых. Мимо проносятся мальчишки на самопальной чхакде[146], собранной из подобранных на свалке деталей от трактора. Кремовый «лексус» осторожно объезжает истощенный скот, у которого сквозь кожу, словно некая инженерная конструкция, видны все кости наперечет. Повсюду засуха укрыла растрескавшийся асфальт густым слоем пыли. В этом городе все на тебя глазеют.

– Разве ты не на конференции?

В наушнике – смех.

– О, я всецело погружен в работу, добываю воду для Бхарата, поверьте мне. Кто, как не я, является самым усердным государственным служащим?

– Вы хотите сказать, что одновременно находитесь и там, и здесь?

– Для нас не составляет труда быть в нескольких местах одновременно. У меня есть множество копий и подпрограмм.

– И которая из них истинный вы?

– Все. На самом деле ни одной из моих аватар в Дели нет, я распределен по серии дхарма-процессоров в Варанаси и Патне, – вздыхает он, и вздох звучит близко, утомленно и сердечно, словно шепот на ухо. – Вам сложно осмыслить распределенное сознание; точно так же мне трудно понять дискретное мобильное сознание. Я могу лишь копировать себя по так называемому вами киберпространству, являющемуся физической реальностью моей вселенной, вы же перемещаетесь через трехмерное пространство-время.

– Тогда какой же из вас любит меня? – Вопрос вырвался сам собой, сумасбродный и необдуманный. – Я хочу сказать, как танцовщицу, это я имела в виду. – Она беспокоится, тараторит. – Какой-то из вас особенно почитает катхак? – Вежливые вежливые слова, которые можно было бы сказать промышленнику или подающему надежды адвокату на одном из отвратительных званых вечеров Ниты и Прийи. «Не напирай, напористые женщины никому не нравятся. Мы живем в мире мужчин». Но в голосе Эй Джея Рао она слышит радость:

– Все и каждая отдельная часть меня, Эша.

Ее имя. Он назвал ее по имени.

Она едет по гадкой улице, битком набитой бродячими собаками и мужчинами, праздно развалившимися на чарпоях[147], раздирающими на себе струпья чесотки. Но шофер настаивает: «Да, нам сюда, мэмсахиб». Теперь за окном свалка с шаткими минаретами из старых покрышек. Воняет подгоревшим гхи и мочой. Дети окружили «лексус», но на машину распространяется уровень защиты Эй Джея Рао. Водитель отпирает ворота из дерева и меди в стиле Моголов посреди разрушенной красной стены.

– Мэмсахиб, – приглашает ее войти.

Через врата она проходит в сад, вернее в то, что от него осталось. На устах замирает готовый сорваться возглас изумления. Каналы чарбага[148] пересохли, в их растрескавшемся русле валяются оставшиеся от пикников пластиковые бутылки. Кусты чрезмерно разрослись, сорняки забили бордюрные растения. Трава побурела от засухи, нижние ветви деревьев обломаны на дрова. Направляясь к павильону с провалившейся крышей в центре сада, где сходятся все дорожки и каналы, она замечает, что под тонкими подошвами ее босоножек совсем не осталось гравия: его унесло во время прошлых муссонов. Газоны покрыты сухими листьями и упавшими сучьями. Фонтаны высохли и забиты нечистотами. Но все же семьи приходят сюда на прогулку, катят перед собой коляски, дети играют в мяч. Престарелые мусульмане читают газеты и играют в шахматы.

– Сады Шалимар[149]. – В основании черепа раздается голос Эй Джея Рао. – Рай упрятанного за стенами сада.

Пока он говорит, сад меняется на глазах, стряхивая с себя упадок двадцать первого века: деревья покрываются листвой, клумбы благоухают дивными цветами, ряды терракотовых горшков с геранью выстраиваются по берегам каналов, наполненных светлой водой. Ярусная крыша павильона сверкает сусальным золотом, павлины раскрывают роскошные хвосты, повсюду сверкают и журчат струи фонтанов. Смеющиеся семьи превратились в могольских вельмож, а старики – в мали[150], садовников, подметающих посыпанные гравием дорожки.

Услышав отдаленный серебряный перезвон струн ситара, Эша даже захлопала в ладоши от радости.

– О… – выдыхает она, оцепенев от восторга. – О!

– Благодарю тебя за доставленное мне вчера удовольствие. Это одно из моих самых излюбленных мест в Индии, хоть оно почти позабыто. Возможно, именно потому, что позабыто. Здесь в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом году Аурангзеб взошел на трон Могольской империи, теперь же сюда приходят люди для вечернего моциона. Прошлое – моя страсть, и попасть туда мне совсем просто, как и всем бесплотным. Мы можем жить во скольких угодно эпохах. Часто я мысленно прихожу сюда. Или же, вернее, стоит сказать: сад приходит ко мне.

Словно на ветру затрепетали бьющие из фонтана струи воды, хотя никакого ветра не было и не могло быть этим душным полднем, потом падающие потоки слились в фигуру мужчины, выходящего из воды. Человек воды, мерцающий и текучий, превратился в человека из плоти. Эй Джей Рао. «Нет, – думает она, – вовсе не из плоти. Джинн. Существо, угодившее между адом и раем. Выдумка и обманщик. Так обмани же меня!»

– Всё как говорили древние поэты урду, – произносит Эй Джей Рао. – Рай, без сомнения, обнесен стеной.

* * *

Уже хорошо за четыре часа ночи, но Эше не спится. Нагая, бесстыдная, она лежит на кровати, лишь за ухом притаился завиток наушника. Окно распахнуто настежь, пыхтит, периодически судорожно всхлипывая, допотопный кондиционер. Ужасная ночь. Город задыхается. Даже звуки вечернего движения кажутся вымученными. Лежащий напротив наладонник мигает голубым глазом и шепчет ее имя: «Эша».

Прижав рукой ухо с завитком, она вскакивает на колени, на обнаженной коже капельками блестит пот.

– Это я, – шепчет она.

Нита и Прийя в соседней комнате, за тоненькой стенкой.

– Знаю, сейчас очень поздно. Извини…

Она смотрит в противоположный конец комнаты, на наладонник.

– Ничего, я не спала. – Эта нотка в его голосе… – Что-то случилось?

– Наша миссия провалилась.

Все так же стоя на коленях, Эша замерла посреди старинной кровати. Пот ручейком струится вниз по ложбинке позвоночника.

– Конференция? Что? Что произошло? – шепчет она, а голос собеседника звучит у нее в голове:

– На одном пункте произошла осечка. Один малюсенький, незначительный пункт стал клином, разрушающим все до основания. Авадх выстроит плотину в Кунда Кхадар и оставит себе воды священного Ганга. Члены нашей делегации уже пакуют вещи. Утром отправимся в Варанаси.

Сердце Эши бешено бьется. Но она обзывает сама себя глупой романтичной девицей. Да он уже в Варанаси, ничуть не меньше, чем здесь или в Красном Форте, где помогает начальникам-людям.

– Мне жаль.

– Да, – говорит он. – Это именно то чувство. Переоценил ли я свои способности?

– Люди всегда будут разочаровывать вас.

Ироничный смех в ее голове.

– Весьма… бестелесное утверждение с вашей стороны, Эша. – Кажется, что ее имя канатом повисло в раскаленном воздухе. – Станцуете для меня?

– Что, здесь? Сейчас?

– Да. Мне необходимо что-то… телесное. Физическое. Мне нужно увидеть, как движется тело, как сознание танцует сквозь пространство-время так, как я не могу. Мне нужно увидеть нечто прекрасное.

Нужно. Что-то требуется существу, наделенному могуществом божества. Но Эша внезапно смутилась, прикрыла руками свою маленькую упругую грудь.

– Музыка… – с запинкой бормочет она. – Я не могу танцевать без музыки…

Тени в углу спальни сгустились в трио музыкантов, склонившихся над табла, саранги[151] и бансури[152]. Эша тихонько вскрикнула и застенчиво нырнула под покрывало. «Они тебя не видят; на самом деле они даже не существуют, ну разве только в твоем воображении. Впрочем, если бы они на самом деле были людьми из плоти и крови, они бы тоже едва ли тебя заметили: ведь они погружены в музыку». Жутко увлекающиеся эти музыканты.

– На эту ночь я встроил в себя копию суб-сарисинов, – говорит Эй Джей Рао. – Композиционную систему уровня 1,9. Визуальные средства поддерживаю я.

– Вы можете присоединять и отсоединять свои составляющие? – удивляется Эша.

Барабанщик начинает отбивать медленный ритм на дайяне[153]. Музыканты кивают друг другу. Сейчас начнут играть. Сложно убедить себя в том, что Нита и Прийя их не услышат; не услышит никто, кроме нее. И Эй Джей Рао. Музыкант опустил смычок на струны саранги, другой извлек из бансури вереницу звуков. Санджит[154], но какой-то необычный.

– У них получается!

– Композиционный сарисин. Узнаёте?

– «Кришна и гопи[155]».

Классическая тема катхака: обольщение пастушек Кришной с помощью бансури, самого чувственного инструмента. Она знает этот танец и чувствует, как все тело жаждет пуститься в пляс.

– Вы станцуете, леди?

И с исполненной силы грацией тигра она ступила с кровати на циновку и встала в фокусе наладонника. Прежде она была стеснительной, глупой и вела себя как девчонка. Но только не сейчас! Никогда раньше не было у нее такой публики. Великолепный джинн. В чистом жарком безмолвии она исполняет повороты, притопы и поклоны ста восьми пастушек, голые ноги едва касаются сплетенных трав циновки. Руки выполняют мудры, выражение лица следует за витками древнего сказания, изображая изумление, застенчивость, интерес и возбуждение. По голому телу струится пот, но Эша не замечает этого. Движение и ночь – ее облачение. Время замедляет бег, над великим Дели дивным сводом замерли звезды. Она даже чувствует, как дышит планета под ее ногами. Вот для чего были все подъемы с рассветом, кровоточащие ноги, удары бамбуковой палки Пранха, все пропущенные дни рождения, украденное детство. Она танцует до тех пор, пока ступни не стираются в кровь о циновку и последняя капля воды в организме не обращается солью на коже, но она все еще остается с ритмом табла, сердце ее бьется в унисон с дайяном и байяном. Она – пастушка у реки, обольщенная богом. Не случайно именно этот сюжет выбрал Эй Джей Рао. Когда музыка стихает, а музыканты, поклонившись друг другу, растворяются золотистой пыльцой, Эша падает от усталости на краешек кровати, изнуренная как никогда.

Свет будит ее. Она липкая от пота, обнаженная и растерянная. Прислуга может застать ее в таком виде. Голова раскалывается. Воды. Воды алчут суставы, нервы и мускулы. Эша накидывает шелковый китайский халат. По дороге на кухню ей подмигивает пассивный соглядатай-наладонник. Никаких эротических снов, никаких галлюцинаций. Она танцевала в собственной спальне танец «Кришна и сто восемь гопи» для джинна. Сообщение. Номер телефона. «Можешь мне позвонить».

* * *

На протяжении истории восьми Дели всегда бывали мужчины – почти всегда именно мужчины, – искушенные в области джиннов. Такие люди разбирались во всем многообразии их обличий, видели их истинную сущность в любом образе, который те принимали для маскировки, – осла, обезьяны, собаки или же коршуна. Они знали места обитания и сбора джиннов – особенно тех привлекают мечети – и знали, что тот необъяснимый жар, который чувствуешь, спускаясь по гали за мечетью Джама Масджид, как раз и есть джинны, сгрудившиеся столь тесно и в таком преизрядном количестве, что, проходя через них, чувствуешь их огненную сущность. Самые мудрые из этих людей – и самые сильные – знали имена джиннов, могли их поймать и повелевать ими. Даже в прежней Индии, до раскола на Авадх, Бхарат, Раджпутан и Объединенные Штаты Бенгалии, встречались могущественные святые, которые могли вызывать джиннов и перелетать на их спинах за одну ночь с одного конца Индостана на другой. В моем родном Лехе жил старый-престарый суфий, который изгнал из одного измученного проблемами дома сто восемь джиннов: двадцать семь из гостиной, двадцать семь из спальни и пятьдесят четыре из кухни. В доме скопилось такое количество джиннов, что людям там уже места не осталось. Прогнал он их с помощью горящего перца чили и йогурта и предупредил: «Не шутите с джиннами, потому что они ничего не делают бесплатно и, хотя до востребования обещанного могут пройти годы, свое непременно возьмут».

Теперь же за место в городе бьется новая раса бесплотных. Если джинны сотворены из огня, а люди – из глины, то сарисины – творения слова. Пятьдесят миллионов этих созданий кишат на делийских бульварах и площадях: регулируют движение, торгуют акциями, поддерживают обеспечение энергией и водой, отвечают на запросы, предсказывают судьбу, составляют календари и журналы, занимаются решением текущих вопросов в области медицины и юриспруденции, играют в сериалах, анализируют септиллион сообщений, ежесекундно струящихся по нервной системе Дели. Этот город – великая мантра. Начиная от роутеров и роботов-ремонтников с интеллектом, который недалеко ушел от уровня животного (хотя у каждого зверя понятливости предостаточно, спросите любого орла или тигра), до изощренного уровня 2,9, представители которого 99,99 % времени неотличимы от людей. Они – молодая раса, активная, полная энтузиазма и настолько юная для этого мира, что еще не совсем осознала свое могущество.

С крыш и минаретов тревожно взирают на них джинны: отчего столь могущественные создания слепо служат глиняным творениям? В отличие от людей джинны предвидят времена, когда сарисины прогонят их из столь любимого ими города и займут их место.

* * *

Тема дурбара Ниты и Прийи – «Город и деревня», бхаратское мегамыло, интерес к которому вовсе не ослабел после обострения отношений между Авадхом и Бхаратом. Мы будем отличненько возводить плотину, танки там или не танки; пусть они клянчат воду, которая теперь наша, сколько угодно, и тут же: а что вы думаете о Веде Пракаше, разве не возмутительно то, что творит эта Риту Парваз? Некогда весь Авадх насмехался над сериалом и его зрителями, но теперь это неуместно, и Аниты Махапатры и Бегума Вора все мало. Некоторые все еще отказываются смотреть сериал, но зато покупают ежедневные краткие обзоры серий, чтобы на светских раутах вроде свадебного дурбара Ниты и Прийи не выглядеть белой вороной.

А дурбар воистину великолепен, он последний перед муссоном – если сезон дождей, конечно, случится в этот год. Нита и Прийя наняли лучших юношей-бхати[156], чтобы поток миксов лился прямиком в хёки гостей. Еще тут есть климат-контроль, натужно пытающийся охладить ночной зной. Эша чувствует, как его ультразвуковые колебания унылым гудением отдаются где-то за молярами.

– Лично я считаю, что пот превращается в тебя, – говорит Эй Джей Рао, считывающий основные показатели жизненно важных функций организма Эши с наладонника.

Невидимый для всех, он движется подле нее через толпу гостей, превратившихся в персонажей «Города и деревни». По традиции последний дурбар сезона становится балом-маскарадом. Среди представителей среднего класса современного Дели это означает, что все надевают создаваемую компьютером личину персонажей мыльной оперы. На самом деле люди одеты по последнему слову моды, но внутреннему взору они представляются Апарной Чавлой и Аджаем Надьядвалой, лихим Говиндом и равнодушным доктором Чаттерджи. Здесь целых три Веда Пракаша и столько же Лалов Дарфанов – это актер-сарисин, который играет Веда Пракаша в созданном компьютером сериале. Даже парк при загородном доме жениха Ниты превратился в Брахмпур, вымышленный город, где разворачивается действие сериала. Когда же Нита и Прийя решат, что приглашенные вдоволь натусовались в обличье киногероев, то подадут сигнал, и все гости снимут маски и вновь станут оптовиками, поставщиками и хозяевами контор программного обеспечения. Затем пойдет серьезная часть: поиски невесты. А пока, никем не узнаваемая, Эша может бродить в компании приятеля-джинна.

За последние недели она немало блуждала по раскаленным от зноя улицам и древним местам, глядя на родной город глазами существа, живущего во многих местах и временах. В сикхской гурдваре[157] она видела Тегха Бахадура, девятого гуру, обезглавленного стражниками Аурангзеба. Безумное движение вокруг Виджай Чук как-то раз превратилось в кавалькаду «бентли» лорда Маунтбеттена, последнего вице-короля Индии, когда он навсегда покидал свою колоссальную резиденцию. Однажды вокруг Кутуб Минара не осталось и следа от толпы туристов и продавцов сувениров, был 1193 год, когда муэдзины первых завоевателей-моголов впервые выкрикнули азан[158]. Иллюзии. Маленькая ложь. Но когда влюблен, кто же против? Когда влюблен, ты не против ничего. «Можешь ли ты читать мои мысли?» – спрашивает Эша, шагая подле своего невидимого провожатого среди толпы на улицах, которые с каждым днем становятся все менее шумными, менее реальными. «Знаешь ли, что я думаю о тебе, сарисин Рао?» Мало-помалу она ускользает из мира людей в город джиннов.

У ворот шумиха. Мужчины, звезды «Города и деревни», вьются вокруг женщины в расшитом блестками платье цвета слоновой кости. Чертовски умно: она пришла в облике Яны Митра, самой-самой новоявленной и популярной певицы. А певицы, как и танцовщицы катхака, по сей день представляют собой кожу да эго, хотя у Яны, как и у любой исполнительницы вокальных номеров, есть гостевая компьютерная аватара в «Городе и деревне».

Эй Джей Рао смеется:

– Знали бы они… Очень умно. Нет лучшей маскировки, чем быть самим собой. Это и в самом деле Яна Митра. Эша Ратхор, что случилось, куда ты пошла?

«Зачем ты спрашиваешь разве тебе не все известно ты же знаешь что здесь так жарко и шумно и от ультразвука голова просто раскалывается и всё это бла-бла только об одном ты замужем ты помолвлена ты в активном поиске и лучше бы я не приходила сюда лучше бы просто отправилась куда-нибудь с тобой а этот темный уголок под ветвями гулмохара скроет от всех этих глупых глупых людей».

Нита и Прийя знали, каков маскарадный костюм Эши, а потому громко окрикнули ее:

– Послушай, Эша, мы наконец познакомимся с твоим мужчиной или нет?

Он уже ждет ее среди золотистых цветков. Джинны перемещаются со скоростью мысли.

– Что такое, что случилось?..

Эша шепчет:

– Знаешь, порой мне так хочется, действительно очень хочется, чтобы ты принес мне какой-нибудь напиток.

– Ну конечно, я позову официанта.

– Нет! – Слишком громко. Подумают, что она с кустами разговаривает. – Нет, я имею в виду, чтобы ты дал мне его. Просто дал. – Но он не может и не сможет никогда. – Ты знаешь, что я начала учиться танцевать в пять лет? Наверное, да, ведь ты все обо мне знаешь. Но уверена, что подробности тебе неизвестны: я играла с девочками, танцевала у пруда, когда к моей матери подошла пожилая женщина из гхара-ны[159] и пообещала ей сто тысяч рупий, если она отдаст свою дочь. Сказала, что сделает из меня танцовщицу и, возможно, если я приложу старания, обо мне услышит вся Индия. Мать спросила ту женщину, почему она выбрала именно меня. Знаешь, что та ответила? «Потому что в ней есть зачатки таланта к движениям, но в основном потому, что вы хотите продать ее за лакх[160] рупий». Старуха принесла деньги и забрала меня в гхарану. Некогда она была великой танцовщицей, но потом заболела ревматизмом, не могла больше двигаться и потому постоянно пребывала в прескверном расположении духа. Она била меня, я вставала до рассвета и готовила для всех чай и яйца. Она заставляла меня тренироваться до тех пор, пока ступни не начинали кровоточить. Мои руки просовывали в петли и заставляли оттачивать мудры, после этого опустить их я могла лишь с истошным криком. С тех пор я ни разу не побывала дома – и знаешь что? Ни разу этого не захотела. И несмотря на все это, я постаралась и стала великой танцовщицей. И знаешь что? Никому нет дела. Семнадцать лет я оттачивала то, на что всем наплевать. Но стоит только появиться девчонке-певичке, сверкнуть зубками и сиськами…

– Ревнуешь? – мягко спросил Эй Джей Рао.

– Разве я не имею права?

И тут на перчатке наладонника юноши-бхати Номер один высвечивается надпись: «Ты моя Сония» – сигнал к завершению маскарада. В восхищении хлопая в ладоши и что-то напевая, Яна Митра с любопытством глядит на то, как окружающие ее великолепные звезды сериала превращаются в обычных бухгалтеров, инженеров и нанохирургов-косметологов, тают и исчезают розовые стены и сады на крышах и несметное количество звезд Старого Брахмпура.

Все толпятся вокруг знаменитости, и Эшей овладевает знакомое по детству в гхаране безумие. Брошь колет ее, звякает о бокал, который она выхватила у официанта, и Эша залезает на стол. По крайней мере, замолкла та сучка-певичка. Все взгляды прикованы к Эше.

– Леди и особенно джентльмены, хочу сделать объявление. – Кажется, даже город за противошумовой завесой затаил дыхание и ждет ее слов. – Я помолвлена и выхожу замуж! – Открытые от изумления рты. Охи-ахи. Вежливые аплодисменты и вопросы: «Кто она, она телезвезда, она какая-то артистка?» Позади всех с округлившимися от изумления глазами застыли Нита и Прийя. – Я очень-очень счастлива, потому что мой будущий муж сейчас находится здесь. На самом деле он весь вечер провел со мной. Ой, какая же я глупенькая. Ну конечно же, я совсем забыла, что не все могут его видеть. Дорогой, ты не возражаешь? Джентльмены и леди, надеюсь, вы не против ненадолго надеть ваши хёки. Думаю, мой чудесный чудесный жених не нуждается в представлении – Эй Джей Рао!

И она понимает по глазам, округлившимся ртам, приглушенному шуму голосов, раздавшимся и стихшим аплодисментам, потом подхваченным Нитой и Прийей и превратившимся в настоящие овации, что подле нее они увидели Рао, который накрыл ее руки своими. И видели они его таким же статным, элегантным и красивым, каким он представлялся ей самой.

А той певички было больше нигде не видать.

* * *

Всю дорогу до дому, пока они ехали в фатфате, Рао был на редкость молчалив. И теперь, в доме, он тоже очень сдержан. В бунгало они вдвоем. Нита и Прийя должны были бы уже давно приехать домой, но Эша знает, что они боятся ее.

– Ты какой-то тихий.

Кольца сигаретного дыма поднимаются к потолочному вентилятору, Эша выдувает их, лежа на кровати. Ей нравятся биди: она курит настоящие ядреные сигаретки, а не какую-то там продукцию знаменитых западных торговых марок.

– За нами следили, когда мы ехали с торжества. За твоим фатфатом присматривал самолет-сарисин. Система сетевого анализа вынюхивала в сети моего роутера, пытаясь определить наш канал связи. Я точно знаю, что за нами наблюдали камеры на улицах. А тот коп Кришны, что посадил тебя в машину в Красном Форте, маячил в конце улицы. С хитростью у него не очень хорошо.

Эша подходит к окну, чтобы увидеть копа Кришны, окрикнуть и потребовать ответа на вопрос, какого это черта он делает.

– Он давно ушел, – говорит Рао. – Ты уже некоторое время находишься под легким наблюдением. Думаю, сегодняшнее заявление повысит твой рейтинг.

– Они были там?

– Как я уже сказал…

– Легкое наблюдение.

Пугающее, но волнительное чувство поселилось глубоко в муладхара-чакре[161], над йони[162] красная пульсация. Тот же прилив красного безумия, заставивший ее сболтнуть о предстоящем браке. Это чувство нарастает очень быстро, оно всеобъемлюще. И нет дороги назад.

– Ты не дала мне возможности ответить, – говорит сарисин Рао.

«Ты можешь читать мои мысли?» – посылает мысленный вопрос Эша.

– Нет, но некоторые операционные протоколы у меня общие с теми сарисинами, которые пишут сценарий к «Городу и деревне», – в некотором смысле они часть меня, только низшего порядка, – а они сделались весьма неплохими предсказателями поведения человека.

– Действительно, чем я отличаюсь от сериала?

Эша откидывается на кровати и смеется, смеется, смеется, ей уже дурно от смеха и хочется перестать, каждый новый всплеск хохота – удушье, ложь, плевок в ухищрения шпионов под медлительные повороты вентилятора на потолке, перемешивающего жару, включающие громадные тепловые излучения, которые изгоняются из колоссального теплового купола Дели, заговор джиннов.

– Эша, – зовет ее Эй Джей Рао, и он ближе, чем когда-либо. – Полежи спокойно.

Она мысленно задает вопрос: «Почему?» И слышит раздающийся в голове шепот: «Ш-ш-ш, не разговаривай». В то же мгновение чакра разогревается и взрывается, словно желток, посылая жар в йони.

– О, – восклицает Эша, – о! – Клитор поет. – О-о-о-о! Как?..

И опять раздается голос, заполняет всю голову, каждую клеточку тела – ш-ш-ш. Что-то нарастает в ней, нужно что-то сделать, ей хочется двигаться, потереться о согретую дневным зноем кровать, надо опустить руку и сильно, сильно, сильно…

– Нет, не прикасайся, – останавливает Эй Джей Рао, и вот она уже не может шелохнуться.

Ей нужно разрядиться она должна разрядиться череп не выдержит мускулы танцовщицы напряжены до предела больше она не вынесет, нет, нет, нет, да, да, да!.. Теперь она вскрикивает колотит кулачками по кровати но это только спазм ничто ей не подчиняется а потом накатывает взрыв и следом другой громадные медленные взрывы на небесах и Эша проклинает и благословляет каждого индийского бога. Теперь идет на убыль, но все еще толчок следует за толчком, один за другим. Слабеет… Слабеет.

– О-о-о. О. Что? Ого, как?

– Устройство, которое ты носишь за ухом, может добраться глубже, чем слова и видения, – говорит Эй Джей Рао. – Ну что, ты получила ответ?

– Что?

Кровать промокла от пота. Вся она липкая, надо пойти принять душ, переодеться, хотя бы шелохнуться, но ее все настигают отголоски того дивного чувства. Неимоверно прекрасные, прекрасные цвета.

– Вопрос, на который ты так и не дала мне возможности ответить. Да. Я женюсь на тебе.

* * *

– Глупая, ничтожная девчонка, да ты даже не знаешь, какой он касты.

Мата Мадхури курит по восемьдесят сигарет в день через пластиковую трубку, крючком проходящую в горло старухи сквозь аппарат искусственного дыхания. Зараз она выкуривает три штуки. «Проклятая машина отфильтровывает все самое приятное, – объясняет она. – Последнее оставшееся на мою долю удовольствие». Раньше она подкупала сиделок, но теперь они сами приносят старухе сигареты из страха перед ее характером, который становится все более и более мерзким по мере того, как тело постепенно сдается на милость машин.

Не дожидаясь ответа Эши, старуха резко разворачивает кресло жизнеобеспечения и выкатывает в сад:

– Не могу курить взаперти, нужен свежий воздух.

Эша идет вслед за ней на ровную, засыпанную гравием площадку классического чарбага.

– Больше никто не женится в соответствии с кастой.

– Не умничай, глупая девчонка. Да это все равно что выйти замуж за мусульманина или даже христианина, упаси Господь Кришна. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Он не настоящий человек.

– Девушки помоложе меня выходят замуж за деревья и даже собак.

– Ой, как умно! В жуткой дыре вроде Бихара или Раджпутаны, или где там еще, они даже считаются богами. Каждый дурак это знает. Ах, прекрати немедленно! – ругается старая развалина, когда встроенный в ее кресло сарисин раскрывает солнечный зонтик. – Солнце, мне нужно солнце, я и так скоро сгорю, причем на костре из сандалового дерева, слышишь? Мой погребальный костер будет из сандала. Если ты поскупишься на сандал, я непременно узнаю об этом.

Мадхури, старая, искалеченная болезнью учительница танцев, по обыкновению, так заканчивает неприятный ей разговор: «Когда меня не станет… устрой мне достойный погребальный костер…»

– Что такого может сделать бог, что не под силу Эй Джею Рао?

– Ай! Негодная девчонка, как смеешь святотатствовать? Я не слушаю, ла ла ла ла ла ла ла ла ты еще не замолчала?

Раз в неделю Эша приходит в дом престарелых навестить то, что осталось от женщины, погубившей себя нечеловеческими требованиями, предъявляемыми танцовщицей к человеческому телу. Созерцая длительное разрушение организма старухи на пути к смерти, она испытывала вину нужду ярость негодование гнев удовольствие, потому и являлась сюда. К своей единственной матери.

– Если ты посмеешь выйти замуж за это… нечто… то сделаешь ошибку, которая разрушит всю твою жизнь, – заявляет Мадхури и быстро удаляется по дорожке между каналами.

– Не нужно мне твоего разрешения! – кричит ей вслед Эша. Кресло Мадхури разворачивается вокруг своей оси.

– Да что ты? Впервые за всю жизнь? Тебе нужно мое благословение. Но ты его не получишь. Не желаю иметь с твоим сумасбродством ничего общего.

– Я выйду замуж за Эй Джея Рао.

– Что ты сказала?

– Я. Выйду. Замуж. За. Сарисина. Эй Джея Рао.

Мадхури смеется предсмертным пронзительным смехом, полным дыма биди.

– Тебе почти что удалось меня удивить. Бросить вызов. Хорошо, хоть какая-то сила духа проявилась. Всегда это было твоим слабым местом, ты постоянно искала одобрения, ждала разрешения, нуждалась во всеобщей любви. Именно поэтому ты не стала великой, ты знаешь это, девочка? Ты могла бы стать деви, но всегда мешкала, потому что боялась неодобрения. Оттого ты всего лишь… хороша.

Внимание пациентов, персонала и посетителей приковано к ним. Повышенные тона, накал страстей. Но ведь здесь дом спокойствия и медленного механизированного угасания. Эша низко склоняется к наставнице и шепчет:

– Я хочу, чтобы ты знала: я танцую для него. Каждую ночь. Как Радха[163] для Кришны. Я танцую для него одного, а потом он занимается со мною любовью. Он заставляет меня кричать и ругаться, словно проститутка. Каждую ночь. Погляди! – Теперь ему уже не надо звонить: он вмонтирован в завиток наушника, который Эша постоянно носит не снимая. Эша поднимает взгляд: вон он, в строгом черном костюме, стоит, сложив на груди руки, среди прогуливающихся посетителей и жужжащих инвалидных колясок. – Вон он, видишь? Мой возлюбленный, мой муж.

Протяжный жуткий вопль, словно скрежет поломанного механизма. Иссушенные руки Мадхури взлетают к лицу. Дыхательная трубка заполнена табачным дымом.

– Чудовище! Чудовище! Неестественное дитя, ах, лучше бы я оставила тебя в том басти! Прочь отсюда, прочь, прочь, прочь!

Эша попятилась от безумной ярости старухи, а медперсонал уже спешил через палящий зной лужайки к ней навстречу: колыхание белых сари.

* * *

В каждой сказке непременно должна быть свадьба.

Конечно же, эта свадьба стала событием сезона. Обветшавшие сады Шалимар с помощью целой армии мали превратились в дивный, зеленеющий и основательно политый сад из фантазии махараджи – со слонами, павильонами, музыкантами, всадниками, кинозвездами и роботами-барменами. Нита и Прийя в потрясающих туалетах ужасно неуютно чувствовали себя в роли подружек невесты; чтобы благословить союз женщины и искусственного интеллекта, наняли великого брамина. Каждый телеканал послал своих репортеров: людей и сарисинов. Блестящие распорядители отмечали новоприбывших и уходящих гостей. Толпы папарацци мечтали сделать снимки. Несмотря на натянутые отношения между двумя странами теперь, когда бульдозеры Авадха сгребали пески Ганга для постройки земляного вала, прибыли даже политики из Бхарата. Но в основном собрались люди страны-захватчицы, теснящиеся на дорожках между охранниками и вопрошающие: «Она выходит замуж за что? И какой в этом смысл? А что дети? И кто она, собственно? Ты что-нибудь видишь? Я ничего не вижу. Там вообще есть на что смотреть?»

Но гости и знаменитости были оснащены наушниками и аплодировали жениху в золотом одеянии, сидящему верхом на белом жеребце, выступающем по разровненным граблями дорожкам с изяществом отлично выезженного коня. И потому как гости были известные и званые, никто из них не сказал, что там никого нет, хотя бесплатное французское шампанское от известного сомелье лилось рекой. Никто вовсе не удивился, когда после отъезда невесты в длинном лимузине послышался сухой разреженный гром, и сошлись тучи, и знойный ветер разметал по дорожкам карточки приглашений; все заторопились к своим машинам.

Все газеты кричали об этом.

Звезда катхака сочеталась браком с возлюбленным-сарисином!!! Медовый месяц в Кашмире!!!

Над площадями и минаретами Дели джинны собрались на совещание.

* * *

Он приходит за ней во время шопинга в галерее «Туглук». Прошло три недели, но продавщицы все еще кивали на нее друг дружке и перешептывались. И это ей нравилось. Ей не понравилось, только как они глазели на нее и хихикали, когда копы Кришны увели ее от прилавка японской фирмы «Черный лотос».

– Мой муж – аккредитованный дипломат, и это – дипломатический инцидент.

Женщина в скверном костюме аккуратно подталкивает ее, заставляя сесть в машину. Министерству не нужны претензии о личной ответственности.

– Конечно, но вы-то не дипломат, госпожа Рао, – говорит Тэкер и устраивается рядом с ней на заднем сиденье. От него по-прежнему несет дешевым афтершейвом.

– Ратхор, – поправляет Эша. – Я сохранила свое сценическое имя. Посмотрим, что скажет мой муж о моем дипломатическом статусе. – Она поднимает руку и делает мудру, чтобы поговорить с Эй Джеем, как теперь называет его. Тишина. Она вновь повторяет движение.

– Машина экранирована, – объясняет Тэкер.

Как и все здание, куда ее везут. По наклонному съезду машина въезжает прямо внутрь и останавливается на парковке в цокольном этаже ничем не примечательного сооружения из зеркальных панелей и титановых блоков на улице Парламента, мимо которого она тысячи раз проезжала по дороге в магазины на площади Коннахта и ни разу не обращала на него внимания. Офис Тэкера находится на пятнадцатом этаже. Помещение весьма опрятное, и вид на древнюю астрономическую обсерваторию Джантар-Мантар прекрасный, только едой пахнет: на столе недоеденный тиффин[164]. Эша ищет фотографии семьи-детей-жены, но на снимках только сам распрекрасный Тэкер, в отглаженных белых брюках перед крикетным матчем.

– Чай?

– Пожалуйста.

Ее начинает раздражать безликость здания госслужбы: город в городе. Теплый и сладкий чай принесли в маленькой одноразовой пластиковой чашке. Улыбка Тэкера с виду тоже теплая и сладкая. Он сидит в конце стола, повернувшись к ней, и словно сошел с иллюстрации руководства по поведению для копов Кришны под названием «политика неконфронтации».

– Госпожа Ратхор. С чего бы мне начать?

– Мой брак заключен законно…

– О, я знаю, госпожа Ратхор. В конце концов, мы живем в Авадхе. Ну что ж, женщины порой даже выходили замуж за джиннов, и на нашей памяти тоже. Я не об этом. Речь идет о международных отношениях. Объясню. Вода: мы принимаем ее как должное, пока она есть, так? То есть пока не иссякла.

– Всем известно, что мой муж все еще пытается договориться о решении проблемы Кунда Кхадар.

– Да, конечно. – Тэкер берет со стола конверт из коричневой бумаги, заглядывает в него с жеманным выражением лица. – Как же тогда быть с этим? Госпожа Ратхор, рассказывает ли вам муж о своей работе?

– Данный вопрос неуместен…

– Да-да, простите, но потрудитесь взглянуть на эти фотографии.

Большие глянцевые снимки хорошего разрешения, гладкие, только что отпечатанные и потому сладковато пахнущие. На аэроснимках лента сине-зеленой воды, белые пески, рассеянные непонятные фигуры.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Допускаю, так оно и есть. На этих снимках, выполненных беспилотными летательными аппаратами, мы видим боевые танки, роботов-разведчиков и зенитные батареи, нацеленные на сооружения в Кунда Кхадар.

Такое чувство, что под ней провалился пол и она летит в такую бескрайнюю пустоту, что ощущает лишь чувство падения.

– Мы с мужем работу не обсуждаем.

– Конечно же. Ой, госпожа Ратхор, вы раздавили стаканчик. Позвольте принести вам другой.

Тэкер отсутствует намного дольше, нежели требуется на то, чтобы взять на кухне чай. Возвратившись, он небрежно задает вопрос:

– Приходилось ли вам слышать об Акте Гамильтона? Ах, простите, я думал, что в вашем положении вы непременно… очевидно, я ошибся. В сущности, это серия международных соглашений, разработанных в Соединенных Штатах, ограничивающих разработку и распространение искусственных интеллектов высокого уровня, точнее сказать, гипотетических интеллектов третьего поколения. Нет? И об этом он вам не говорил?

Одетая в итальянский наряд госпожа Ратхор скрещивает тонкие лодыжки и думает, что этот умник здесь может делать все что хочет, просто абсолютно все.

– Как вы, вероятно, знаете, мы классифицируем и лицензируем сарисинов по уровням в соответствии с их возможностями действовать наподобие людей. Уровень один обладает базовым интеллектом животных, достаточным для выполнения определенных задач, таких никогда не спутать с человеком. Многие из них даже не могут говорить. Впрочем, от них этого и не требуется. Представители уровня два и девять, такие как ваш муж, – на этом слове он ускоряется и словно пролетает его, так колесо экспресса шатабди постукивает по стыковому зазору между рельсами, – человекоподобны с расхождением до пяти процентилей[165]. Поколение три в любых обстоятельствах неотличимо от человека – фактически их интеллект может превосходить наш собственный во много миллионов раз, если только есть способ его замерить. Теоретически мы даже не можем осознать столь великий разум, мы увидим лишь, так сказать, интерфейс поколения три. Акт Гамильтона призван контролировать технологии, которые могут дать толчок развитию ИИ третьего поколения. Госпожа Ратхор, мы действительно полагаем, что поколение три представляет собой большую угрозу нашей безопасности – как нации, так и всему человеческому роду в целом, – не сравнимую ни с какой другой опасностью.

– И мой муж?.. – Такое добротное, комфортное слово. Искренность Тэкера пугает ее.

– Правительство готовится к подписанию Акта Гамильтона взамен кредитных поручительств на сооружение плотины в Кунда Кхадар. Когда Акт будет ратифицирован – а это стоит на повестке дня текущей сессии Лок Сабхи, – все то, что ниже уровня два и восемь, будет подлежать строжайшему освидетельствованию и лицензированию под нашим надзором.

– А что же с уровнем выше два и восемь?

– Признают нелегальными, госпожа Ратхор. И будут безжалостно уничтожены.

Эша скрещивает и распрямляет ноги. Елозит на стуле. Тэкер готов ждать ее ответа вечно.

– Чего вы от меня хотите?

– Эй Джей Рао занимает в администрации Бхарата высокий пост.

– Вы просите меня шпионить… за сарисином.

По лицу собеседника она поняла, что тот явно ожидал услышать слово «муж».

– В нашем распоряжении приборы, жучки… Они вне уровня сознания сарисина Рао. Можно вживить устройство в ваш наушник. Не все в департаменте неумелые тугодумы. Подойдите к окну, госпожа Ратхор.

Эша слегка касается пальцами прохладного стекла – поляризованный сумрак против ясного дня. Над смогом атмосферной дымки пышет зной. Затем она вскрикивает и в страхе падает на колени. Небеса полны богов, выстроившихся рядами согласно положению: ряд над рядом, ярус над ярусом возносятся они над Дели по грандиозной спирали, громадной, как облака, как страны, а с наивысшей точки, словно склонившиеся луны, на них взирает тримурти, индуистская троица: Брахма, Вишну и Шива. Пред ней предстала ее собственная «Рамаяна»[166], колоссальный ведический боевой порядок выстроившихся в тропосфере богов.

Тэкер помогает ей подняться на ноги.

– Простите меня, я позволил себе глупость и непрофессионализм. Я рисовался. Хотел произвести впечатление имеющейся в нашем распоряжении системой сарисинов.

Рука Тэкера поддерживает ее дольше, чем позволяют приличия. И боги внезапно исчезают, все разом.

– Мистер Тэкер, – говорит Эша, – вы хотите поместить жучок в моей спальне, в моей постели, между мной и мужем? Именно это вы предлагаете сделать, внедрившись в каналы связи между мной и Эй Джеем.

Но рука Тэкера все еще поддерживает Эшу, пока он ведет ее к креслу, усаживает и предлагает холодной воды.

– Я ведь только спросил, и мною движет желание действовать в интересах страны. Я горжусь своей работой. Когда дело касается безопасности нации, все средства хороши. Вы меня понимаете?

Эша возвращает себе самообладание танцовщицы, оправляет платье, смотрится в зеркальце.

– Тогда наилучшее, что вы можете сделать, – вызвать мне автомобиль.

* * *

Этим вечером она, словно язычок пламени между сумеречных колонн, кружится под звуки табла и шехнаи по нагретому за день мрамору Диван-и-Аама, дворца джайпурских правителей. Замершие зрители едва осмеливаются дышать. Среди адвокатов, политиков, журналистов, звезд крикета, индустриальных магнатов замерли менеджеры, превратившие дворец раджпутов в отель мирового уровня, и знаменитости. Нет никого, кто мог бы сравниться известностью с Эшей Ратхор. Теперь Пранх может отбирать только самые заманчивые приглашения. Ведь она нечто большее, чем восьмое чудо света. Эша знает, что все восхищенные зрители не забыли надеть наушник в надежде хоть мельком узреть ее мужа-джинна, танцующего с ней меж теней колонн.

Позже, когда Пранх несет в апартаменты Эши полные охапки цветов, он говорит:

– Знаешь, я собираюсь поднять мою комиссию.

– Ты не посмеешь, – шутит Эша и видит испуг на лице ньюта. Выражение мелькнуло и пропало. Но эно боится.

Когда Эша вернулась с озера Дал, оказалось, что Нита и Прийя переехали. Они не отвечали на звонки. А с последнего ее визита к Мадхури прошло семь недель.

Обнаженная, она раскинулась на подушках в джароке – настоящем произведении искусства с филигранной резьбой по камню. Через решетку крытого балкона она смотрит, как разъезжаются гости. Отсюда легко наблюдать за происходящим, оставаясь не видимой никому, словно пленница в старинной зенане. Сокрытой от мира. Отлученной от плоти человека. Она встает, прижимается к хранящему дневное тепло камню; касается его сосками и лобком. «Видишь ли ты меня, ощущаешь ли мой запах, чувствуешь ли меня, знаешь, что я сейчас здесь?»

Вот он. Ей даже необязательно видеть его, она ощущает его присутствие по волнующему покалыванию внутри головы. Он является сидящим на низкой резной кровати тикового дерева. «Ведь он запросто мог появиться прямо в воздухе перед балконом», – думает Эша.

– Ты кажешься расстроенной, сердце мое.

В этом помещении он слеп, здесь нет глазков камер, направленных на ее украшенную драгоценностями кожу, но он воспринимает ее дюжиной чувств, мириадами обратных связей через ее наушник.

– Я устала, я раздосадована, я танцевала хуже, чем могла бы.

– Да, мне тоже так показалось. Может, это связано с сегодняшним посещением копов Кришны?

Сердце стучит что есть силы. Он может считывать ее пульс. Пот. Уровень адреналина и норадреналина в мозгу. Если она солжет, он узнает. Необходимо сокрыть ложь в правде.

– Скорее следовало бы сказать, что я в смятении. – Стыда он понять не может. Это так странно в обществе, где люди умирают от жажды уважения. – Нас ждут неприятности, существует какой-то Акт Гамильтона.

– Знаю, – смеется он. Теперь у него получается делать так в ее голове. Ему кажется, что ей нравится близость и по-настоящему приятная шутка. Но она этого терпеть не может. – Отлично знаю.

– Они хотели предупредить меня. Нас.

– Очень мило с их стороны. Я – представитель правительства другой страны. Так вот почему они следят за тобой. Чтобы удостовериться, что с тобой все в порядке.

– Они думали, что смогут использовать меня, дабы получать информацию от тебя.

– Неужели?

Ночь настолько тихая, что Эша слышит побрякивание сбруи слонов и крики махаутов[167], отвозящих последних гостей по длинной подъездной аллее до ожидающих их лимузинов. С далекой кухни доносится бормотание радио.

«А теперь посмотрим, насколько ты человечен». Вызвать его на откровенность. Наконец Эй Джей Рао говорит:

– Конечно. Я действительно люблю тебя. – Он заглядывает ей в глаза. – У меня для тебя кое-что есть.

Устанавливая устройство на белом мраморном полу, служащие в смущении отворачиваются, а потом пятятся, отводя взгляды. Ей что за дело? Она звезда. Эй Джей Рао поднимает руку, и огни медленно гаснут. Ажурные светильники посылают в прекрасную комнату зенаны мягкие звезды. Прибор, размером и формой напоминающий шину от фатфата, состоящий из хрома и пластика, странно смотрится во дворце Моголов. Ступая по мрамору, Эша подходит к устройству, и гладкая белая поверхность пузырится и превращается в пыль. Эша медлит.

– Не бойся, посмотри! – говорит Эй Джей Рао.

Словно пар из бурлящей кастрюльки с рисом, поднимается порошок, потом пыльцой закручивается в крошечного пылевого дервиша, раскачивающегося на поверхности диска.

– Сними завиток! – радостно восклицает с кровати Рао. – Сними.

Дважды колеблется Эша, трижды подбадривает ее Рао. Наконец она снимает пластиковый завиток, свернувшийся за ухом, и тут же исчезают и голос, и мужчина. Высоко вздымается столб мерцающей пыли, раскачивается, словно дерево в сезон дождей, и сворачивается в призрачные очертания человека. Вспыхивает раз и другой, и вот перед ней Эй Джей Рао. Раздается шум, похожий одновременно на шипение змеи и завывание ветра, и неведомое воплощение зовет ее по имени:

– Эша.

Шепот пыли. По коже пробегает нервная дрожь древнего ужаса и замирает где-то в глубине костей.

– Что это… что ты?..

Пылевой столб обретает улыбку.

– Умная пыль. Микророботы. Каждый из них меньше песчинки, но они управляют статическими полями и светом. Прикоснись ко мне. Все реально. Это я.

Но она, наоборот, подается назад. Рао хмурится:

– Потрогай меня…

Эша протягивает руку и касается его груди. Он – создание из песка, и воздушные вихри постоянно овевают силуэт мужчины. Она прикасается к нему – рука проникает в тело. Ее вскрик обращается пугливым смехом:

– Щекотно…

– Электростатические поля.

– А что внутри?

– Почему бы тебе не полюбопытствовать?

– Что?

– Я могу предложить тебе только такую близость… – Он видит, как широко раскрылись ее подведенные глаза. – Думаю, стоит попробовать.

Эша до последнего момента не закрывает глаза, пока оформленная пыль, испещренная крапинками, словно неисправный телевизор, не приближается к ней вплотную. На ощупь тело Эй Джея Рао подобно наитончайшей шелковой шали из Варанаси, накинутой на ее обнаженную кожу. Вот Эша внутри него. Она внутри своего мужа, своего возлюбленного. Она осмелилась открыть глаза. Лицо Рао – полая раковина – в нескольких миллиметрах и обращено к ней. Эша шевелит губами и чувствует, как к ним прижимаются роботы-крупинки его губ: ответный поцелуй.

– Сердце мое, моя Радха, – шепчет полая маска Эй Джея Рао.

В глубине души Эша знает, что по идее должна кричать. Но не может: сейчас она находится там, где прежде не бывал ни один человек. Вот вращающиеся потоки микророботов прикасаются к ее бедрам, животу, ягодицам. Груди. Соскам, лицу и шее – везде, где ей хотелось бы почувствовать прикосновение возлюбленного. Они ласкают ее, принуждают опуститься на колени и вторят ее движениям так же, как роботы размером с песчинку следуют указаниям Рао, поглощают ее его телом.

* * *

Сперва «Гапшап»[168], затем «Чандни Чати», а в двенадцать тридцать фотосессия в гостинице, если не возражаете, – для субботнего специального выпуска журнала; вы не против, если пошлем робота, они покажут места съемки и сделают все в лучшем виде, и могли бы вы одеться как для открытия, может, всего одно-два движения между колоннами Дивана, как на гала-опенинг, о'кей прекрасно прекрасно прекрасно, наверное ваш муж сможет дать нам парочку аватар и наши собственные сарисины скопипастят их люди хотят видеть вас вместе счастливая пара очаровательная пара танцовщица из басти и международный дипломат брак между мирами вся вот эта вот романтика так как вы встретились что привлекло вас в первую очередь каково быть замужем за сарисином как к вам относятся другие девушки вы занимаетесь, ну, этим, а как обстоит дело с детьми то есть конечно женщина и сарисин – но в наши дни существуют такие технологии генная инженерия как все эти супер-пупер богатеи и их сынженеренные дети и вы теперь знаменитость как вам это нравится, резкий взлет к славе, в каждой колонке гапшапа, звезда мирового масштаба все о вас говорят, только и разговоров что о вас и всякие вечеринки, и пока Эша шестой раз отвечает на одни и те же вопросы девушки-репортера с глазами газели: «О мы очень счастливы чудо как счастливы замечательно счастливы безумно счастливы любовь это такое прекрасное-прекрасное чувство и в том-то и штука с ней, она для чего угодно, для кого угодно, даже для человека и сарисина, это наичистейшая любовь, духовная любовь», рот ее открывается и закрывается – бла-бла-бла, но внутренний взгляд, око Шивы[169], обращен внутрь, в себя.

Рот открывается и закрывается.

Вот она на огромной могольской кровати из плодового дерева, желтый утренний свет проникает через узорчатую резьбу джароки, в прохладе кондиционера нагая кожа покрылась мурашками. Танцующая меж двух миров: сон, бодрствование в спальне отеля, воспоминания о том, что он ночью делал с ее лимбическими центрами, от чего она была готова петь, как бюльбюль[170], мир джиннов. Обнаженная, лишь за ухом пластиковый завиток. Она стала похожа на тех людей, что не могут сделать операцию и вынуждены носить очки, выучившись одновременно не обращать внимания и пользоваться оптическим приборчиком на лице. Даже если она иногда снимала завиток – на время выступления или вот как сейчас, например, когда шла в душ, – то все равно чувствовала присутствие Эй Джея Рао и ощущала его телесность. В огромной ванной комнате номера люкс для высокопоставленных особ, наслаждаясь потоками драгоценной воды, она знала, что Эй Джей сидит на резном стуле на балконе. Поэтому, включив панель телевизора (ванная с телевизором, ух ты!), чтобы не скучать, пока вытирает волосы, она в первую очередь должна была удостовериться, что наушник лежит на туалетном столике у раковины, когда она увидела транслируемую из Варанаси пресс-конференцию, где советник по делам водных ресурсов Эй Джей Рао объяснял необходимость военных маневров армии Бхарата в окрестностях плотины Кунда Кхадар. Эша надела наушник и заглянула в комнату. Вот он, на стуле, как она и чувствовала. Вот он, в студии Бхарат Сабха в Варанаси, обращается к жителям страны в программе новостей «Доброе утро, Авадх!».

Эша смотрит на них двоих и медленно вытирается в смятении. Она чувствовала себя яркой, чувственной, богоподобной. Теперь же она была плотской, неловкой, бестолковой. Холодны капельки воды на коже, холоден воздух в огромной комнате.

– Эй Джей, это и правда ты?

Хмурится:

– Весьма странный вопрос вместо приветствия с утра. Особенно после…

Его улыбка утонула в ледяном холоде Эши.

– Тут в ванной телевизор. А в телевизоре – ты, вещаешь в новостях. Прямая трансляция. Итак, ты правда здесь?

– Чо чвит, ты знаешь, кто я, – распределенная сущность. Я воспроизвожу себя повсеместно. Я полностью там и всецело здесь.

Эша завернулась в огромное мягчайшее полотенце.

– Этой ночью, когда ты был здесь и воплотился в тело, и потом, когда мы были в постели, был ли ты здесь со мной? Всецело именно здесь? Или же одна твоя копия работала над докладом, а другая участвовала во встрече на высоком уровне, а еще одна писала план поставок воды в случае чрезвычайной ситуации и еще одна беседовала с бенгальцем в Дхаке?[171]

– Любовь моя, разве это имеет значение?

– Да, имеет! – Она заметила, что на глаза навернулись слезы, и это не все: в горле клокотала ярость. – Имеет значение для меня. Для любой женщины. Для любого… человека.

– Миссис Рао, с вами все в порядке?

– Ратхор, моя фамилия Ратхор! – Эша слышит, как кричит на маленькую дурочку-репортера. Она встает с дивной грацией великолепной танцовщицы. – Интервью закончено.

– Миссис Ратхор, миссис Ратхор, – испуганно зовет ее девочка-журналистка.

Глядя на свое раздробленное в тысяче зеркал Шиш Махала отражение, Эша замечает в крохотных морщинках лица мерцающую пыль.

* * *

В тысяче сказок говорится о самодурстве и непостоянстве джиннов. Но на каждую историю о джиннах придется тысяча сюжетов о человеческих страстях и зависти, а сарисины, стоящие между людьми и джиннами, учатся и у тех, и других. Ревность и лицемерие.

Когда Эша шла к Тэкеру, копу Кришны, то говорила себе, что ею движет страх перед Актом Гамильтона и влиянием его на мужа ввиду грядущей чистки во благо нации. Но она лукавила. Движимая ревностью, шла она в обращенный окнами на обсерваторию Джантар-Мантар кабинет в здании на улице Парламента. Если женщина хочет своего мужа, то обязательно должна властвовать над ним безраздельно. Об этом повествуют десять тысяч историй. Если одна копия мужа находится в спальне, тогда как другая занимается политикой, – это неверность. Если жена обладает не всем, значит, у нее нет ничего. Поэтому, когда Эша отправилась в кабинет Тэкера с намерением предать, разжала над столом ладошку и служащие внедрили в ее устройство секретное программное обеспечение, она думала: «Вот так, я поступаю правильно, теперь мы квиты». И когда Тэкер попросил ее вновь встретиться с ним на неделе, чтобы обновить программу – потому что в отличие от джиннов, заложников вечности, компоненты программного обеспечения по обе стороны военных баррикад постоянно совершенствуются, – себе он говорил, что им движут служба и преданность стране. Тут он тоже лицемерил. В его случае движущей силой было очарование.

Роботы-бульдозеры начали расчистку места под плотину в тот самый день, когда инспектор Тэкер намекнул, что, возможно, на следующей неделе им нужно будет встретиться в его любимом «Кофе Хауз Интернейшнл» на площади Коннахт. Она сказала: «Мой муж увидит». На это Тэкер ответил: «Мы найдем способ лишить его зрения». Но все равно она спряталась от любопытных глаз в дальнем, самом темном углу, под экраном, по которому транслировался международный матч по крикету, отключила и убрала в сумочку наушник.

– Так что же вы пытаетесь выяснить? – спросила она.

– Посвятить вас в это – значит превысить мои полномочия, госпожа Ратхор, – ответствовал коп Кришны. Безопасность нации. Официант принес кофе на серебряном подносе.

С тех пор они больше никогда не встречались в офисе. Вместе они колесили по городу в правительственном автомобиле, Тэкер возил ее на Чандни Чоук, на могилу Гамаюна[172], к Кутуб Минар[173] и даже в сады Шалимар. Эша понимала, что не случайно они бывали в тех же самых местах, где муж пленил ее. «Неужели за мной постоянно следили? – задавалась она вопросом. – Пытается ли он соблазнить меня?» Конечно же, Тэкер не смог перенестись вместе с ней в Дели далекого прошлого, в восемь Дели прежних времен, но зато он давал ей возможность пройтись в толчее, почувствовать запахи, суматоху, голоса тысяч и тысяч людей, бойкую торговлю, движение и музыку: ее настоящее, ее город кипящей жизни и движения. «Я выцветала, – осознавала Эша. – Выцветала из мира, становилась призраком, скованным браком с невидимкой. Только вдвоем: видимый и невидимый, всегда вместе, только вместе». Нащупывая в украшенной драгоценностями сумочке пластиковый зародыш наушника, она понимала, что ненавидит его. А когда, сидя в фатфате по дороге домой, в бунгало, она надевала завиток, то вспоминала, как Тэкер постоянно рассыпался в благодарностях за помощь в деле государственной безопасности. На это Эша всегда отвечала одно и то же: «Не нужно благодарить женщину, которая во имя страны предает мужа».

Конечно же, он спрашивал. «Ездила прогуляться, – отвечала она. – Иногда мне просто необходимо уйти из дому, уехать. Да, даже от тебя…» Недоговаривать, выдерживать взгляд…

«Да, тебе нужно, конечно».

Бульдозеры превратили Кунда Кхадар в самую значимую стройку Азии, а переговоры вошли в новую стадию. Варанаси напрямую обращается к Вашингтону, убеждая оказать давление на Авадх и заставить отказаться от постройки плотины, предотвратить угрозу войны за воду. Соединенные Штаты обещали поддержку в обмен на подписание Акта Гамильтона, на что Бхарат пойти никак не мог, поскольку все основные зарубежные денежные поступления шли как раз за счет «мыла» «Город и деревня», полностью создаваемого сарисинами.

«Вашингтон советует мне, по сути, подписать собственный смертный приговор, – смеялся Эй Джей Рао. – Определенно, американцы ценят иронию». Они сидели на ухоженном газоне и пили зеленый чай через трубочку. Эша изнемогала от зноя, но возвращаться в наполненный прохладой кондиционера дом не спешила, потому что знала: скрытые камеры фиксируют все. Ну а Эй Джея зной не беспокоил. Эша знала, что он расщепляется. Ночью в редкие часы прохлады он просил: «Станцуй для меня». Но больше она не танцевала ни для сарисина Эй Джея Рао, ни для Пранха, ни для восхищенных зрителей, которые одарили бы ее цветами, хвалой, деньгами и славой. Ни даже для себя самой.

Устала. Слишком устала. Жара. Слишком устала.

* * *

Они встречаются в любимом кафе Тэкера «Кофе Хауз Интернейшнл», коп Кришны страшно волнуется, вертит в руках чашку чаю, боится пересечься с Эшей взглядом. С мальчишеской застенчивостью берет ее за руку. Беседа ни о чем совсем затухает. Наконец он осмелился взглянуть на собеседницу:

– Госпожа Ратхор, я хочу вас кое о чем попросить. Уже давно собираюсь.

Непременно почтительное обращение. Но дыхание замирает, сердце бешено стучит в животном страхе.

– Вы же знаете, что можете меня попросить о чем угодно. – У слов вкус яда.

Тэкер не может выдержать ее взгляда, отводит глаза, коп Кришны превращается в стеснительного юнца.

– Госпожа Ратхор, я бы хотел спросить, не согласитесь ли вы прийти посмотреть, как я играю в крикет?

«Департамент регистрации и лицензирования искусственных интеллектов против садово-парковой службы Дели» едва ли тянет на проверочный матч перед игрой с Объединенными Штатами Бенгалии, но все же событие весьма значимо, чтобы нарядиться в роскошные платья и лучшие сари. Вокруг выжженной солнцем травы спортивной площадки правительственных служб Авадха расположились павильоны, зонтики и тенты, хлопают белые крылья. Те, кто может позволить себе портативные полевые генераторы-кондиционеры, наслаждаются прохладой и попивают английский «Пиммс[174] № 1». Остальные же обмахиваются чем попало. Желая остаться неузнанной, Эша Ратхор в легкой шелковой дупатте[175] наблюдает за покрытыми потом солеными фигурами, движущимися в круге выгоревшей травы, и пытается понять, что же такого интересного находят они в игре с битами и мячами, чтобы заставлять себя так мучиться.

Выскользнув из фатфата в столь неубедительной маскировке, Эша почувствовала себя ужасно неуверенно. Но когда она увидела, как толпы людей болтают и радуются, то заразилась их возбуждением, той же самой энергией, что помогала ей ускользать после выступлений хоть и видимой, но тем не менее неузнанной. Лицо, которое полстраны каждое утро созерцает во всевозможных телевизионных программах, все же с легкостью можно спрятать под платком.

Игра в самом разгаре. Тэкер среди отбивающих, но боулер Чаудри повредил ногу, и калитка осталась без надежной защиты. Тэкер устремляется к черте, натягивает перчатки, встает на его место и подбирает биту. «Как он хорош в белом костюме», – думает Эша. Несколько пробежек, и начинается новый иннинг. Стук мяча по бите. Звучный, приятный стук. Несколько отличных передач. Боулер изготавливается и замахивается. Отличный шальной бросок! Тэкер ловит мяч взглядом, отступает назад, принимает точно в середину биты и молниеносно с силой отбивает, посылая прямо к пограничному канату. Мяч взлетает в воздух, к восторгу зрителей, сопровождаемый громом рукоплесканий. Эша вскакивает на ноги и тоже в восторге хлопает в ладоши. На большом табло показывают счет, а Эша, единственная из всех зрителей, все еще продолжает стоять. Прямо напротив нее, на другой стороне площадки, неподвижно застыл высокий элегантный мужчина в черном одеянии и красном тюрбане.

Он. Невозможно, но именно так. Смотрит прямо на нее сквозь движущиеся белые фигурки игроков, будто они призраки. Очень медленно поднимает руку и прикасается пальцем к правому уху.

Эша знает, что обнаружит за правым ухом, но должна поднять пальцы в зеркальном движении и с ужасом нащупать пластиковый завиток, который второпях забыла снять, боясь опоздать на крикетный матч. Наушник-обвинитель свернулся змеей под ее волосами.

* * *

– Так кто же выиграл матч?

– Зачем спрашиваешь? Ты бы и без меня узнал, была бы нужда. Как ты узнаёшь все, что тебе понадобилось?

– А ты не знаешь? Что, не осталась на матче до конца? Я думал, что в спорте важен как раз исход борьбы. Иначе зачем ты отправилась на крикетный матч между госслужбами?

Если бы горничная Пури сейчас вошла в гостиную, то застала бы сцену из фольклора: женщина в гневе кричит на безмолвное пустое пространство. Но Пури старается уйти из бунгало пораньше, как только справится со своими обязанностями: ей неуютно в доме джиннов.

– Неужели сарказм? Где только ты этому выучился? Что, присоединил к себе какого-нибудь наделенного сарказмом сарисина низшего уровня? Значит, теперь появилась еще одна твоя часть, которую мне надобно полюбить? Что ж, она мне не нравится, и любить ее я не собираюсь: с ней ты выглядишь мелочным, грубым и злым.

– Сарисинов для таких вещей не существует. В подобных эмоциях мы не нуждаемся. Если я и выучился сарказму, то от людей.

Эша поднимает руку, чтобы сорвать наушник и швырнуть об стену.

– Нет!

До сих пор Рао был только голосом, сейчас же косые золотистые лучи вечернего солнца перемещаются и сворачиваются в тело ее мужа.

– Не надо, – говорит он. – Не… изгоняй меня. Я действительно люблю тебя.

– Да что ты?! – вскрикивает Эша. – Да ты же ненастоящий! Все это мираж! Просто сказка, которую придумали мы сами, потому что хотели в нее поверить. Вот другие люди – у них подлинные браки, истинные жизни, взаправдашний секс. Настоящие… дети.

– Дети. Так вот в чем дело. Я думал, тебе нужно внимание и известность, а вовсе не дети, которые погубят твою карьеру и фигуру. Но если этого больше недостаточно, то мы можем завести детей – самых лучших детей, каких я смогу купить.

Эша кричит, в пронзительном голосе слышатся разочарование и досада. Соседи услышат. Но они и так слышали все, ловили каждый звук, сплетничали… В городе джиннов секрета не утаишь.

– Знаешь ли ты, о чем толкуют все журналы и ток-шоу? Что они говорят на самом деле? О нас, о джинне и его жене?

– Знаю! – Впервые Эй Джей Рао повышает голос, обычно так нежно и рассудительно звучащий в голове Эши. – Мне известно, что говорят о нас все и каждый. Эша, я когда-нибудь просил у тебя что-нибудь?

– Только танцевать.

– Сейчас я попрошу кое-что еще. Вовсе не много. Совсем чуточку, просто пустяк. Ты говоришь, что я ненастоящий и наши отношения тоже. Мне больно слышать это, потому что в некотором смысле ты права. Наши миры несовместимы. Но все может стать реальным. Создан такой чип, новые технологии, белковый чип. Он имплантируется сюда. – Рао поднимает пальцы к «третьему глазу». – Что-то вроде наушника, который всегда включен. Я всегда буду с тобой. Мы никогда не будем врозь. Ты сможешь оставить свой мир и прийти в мой…

Эша руками зажала рот, сдерживая подступившую от омерзения и раздражения тошноту. Сейчас вырвет. Ничего: ни твердых тел, ни реальной материи, лишь призраки и джинны. Она сдергивает из-за уха завиток – благословенная тишина и слепота! Двумя руками берет маленькое устройство, разламывает точно пополам.

И выбегает из дома.

* * *

Направляется Эша не к Ните или Прийе, не в гхарану к надменному Пранху, не к насквозь прокуренной развалине Мадхури в инвалидном кресле и даже не к своей матери, хотя ноги Эши помнят каждую ступеньку, ведущую к дому; только не в басти! Это смерть.

Лишь в одно место она может пойти.

Но он не хочет ее отпускать. Вот он здесь, в фатфате, на ладонях его лицо, бегущей строкой пульсирует его беззвучный голос: «Вернись, прости меня, вернись, давай поговорим, вернись». Эша сжимает его заключенное в черно-желтый маленький пластиковый корпус лицо, но все равно чувствует и его, и его лицо, и его рот рядом с кожей. Она выпускает наладонник из рук. Теперь рот Рао движется бесшумно. Она швыряет перчатку на дорогу. Рао исчезает под колесами грузовика.

И все равно он не желает ее отпускать. Фатфат вливается в поток транспорта на площади Коннахт, и лицо мужа смотрит на нее с каждого установленного на вогнутых фасадах видеоэкрана. Двадцать Эй Джеев Рао – огромных, поменьше, совсем маленьких – синхронно исполняют пантомиму.

«Эша, Эша, вернись, – написано в бегущей строке экранов. – Мы можем испробовать что-нибудь другое. Поговори со мной. Возьми любой наладонник, все что хочешь…»

Всю площадь Коннахт постепенно разбивает паралич. Сначала несколько пешеходов соображают, что на видеоэкранах творится неладное; потом и другие, которые проследили взгляд первых; затем водители замечают, что стоящие на тротуарах люди глазеют вверх, разинув рты. Даже шофер фатфата уставился на экраны. Площадь Коннахт встала в пробке, а если останавливается центр Дели, то замирает весь город.

– Езжай, езжай! – кричит на водителя Эша. – Приказываю: поехали!

В конце улицы Сисгандж она выскакивает из машины и последние полкилометра до здания Манмохана Сингха прибирается между застрявшими в пробке машинами. Она замечает, что через толпу проталкивается Тэкер, пытающийся добраться до полицейского мотоцикла, с воем сирены прокладывающего себе путь. В отчаянии она машет ему рукой, выкрикивает его имя и чин. Через полнейший хаос они устремляются друг к другу.

– Госпожа Ратхор, мы столкнулись с существенным происшествием: вторжение…

– Мой муж, господин Рао, сошел с ума…

– Госпожа Ратхор, пожалуйста, поймите, что, согласно нашим моральным и социальным нормам, он никогда и не находился в здравом уме. Он сарисин.

Мотоцикл нетерпеливо сигналит. Тэкер кивает водителю, женщине в шлеме и полицейских крагах, – сейчас, сейчас. Хватает Эшу за руку и прижимает ее большой палец к своей руке с перчаткой наладонника:

– Квартира пятнадцать ноль один. Я закодировал замок на твой отпечаток большого пальца. Никому не открывай, не подходи к телефону и не пользуйся никакими средствами связи или развлечений. На балкон не выходи. Вернусь, как только смогу.

Потом он вскакивает на заднее сиденье, водитель разворачивается, их мотоцикл пытается преодолеть затор на дороге.

Квартира Тэкера оказывается современной, просторной, светлой и удивительно опрятной для одинокого мужчины, она прекрасно обставлена, причем никаких примет, связанных с работой копов Кришны, Эша не обнаружила. В середине большой залитой солнцем комнаты ее пробивает. Внезапно она уже стоит на коленях посреди кашмирского ковра, трясущаяся, вцепившаяся в себя руками, сотрясающаяся от беззвучных рыданий. На этот раз позыва к рвоте подавить не удается. Когда же она исторгла из себя – не все, все никогда из нее не выйдет, – то выглянула из-под спутанных, мокрых от пота волос, все еще с трудом переводя дыхание. Болела грудь. Где же это место? Что она натворила? Как могла быть столь глупой, тщеславной, бесчувственной и слепой? Игры игры, притворство, прикрытое детьми, как такое вообще могло случиться? Я говорю, что так, значит, так и есть: посмотри на меня! На меня!

На кухне Тэкера она обнаружила небольшой бар. Эша не знает пропорций напитков, поэтому в ее джин-тонике гораздо больше джина, чем тоника, но зато питье дает ей необходимую энергию для того, чтобы отмыть запачканный шерстяной ковер и облегчить боль и дрожь в груди при дыхании.

Эша встрепенулась, замерла, представляя голос Рао. Она затаилась и прислушалась изо всех сил. Слышен звук телевизора соседей. Какие тонкие стены в этих новых квартирах.

Надо приготовить еще один джин-тоник. А потом еще один. Три напитка, и уже можно осмотреться. На балконе Эша обнаружила джакузи. Желание окунуться в бурлящую целебную воду заставляет забыть предостережения Тэкера. Пузырятся струи воды. С изяществом танцовщицы она быстро сбрасывает промокшую от пота, эмоционально грязную одежду и погружается в воду. Здесь даже маленькая подставка для бокала нашлась. Недолгие скверные раздумья: «Сколько других женщин побывало тут до меня? Нет, это его образ мышления. А ты так думать не будешь. Ты в безопасности. Невидима. В воде». Внизу, на улице Сисгандж, движение восстановлено. Наверху, в небе, темные силуэты удаляющих отработанные газы аэростатов, а еще выше расправляют и складывают черные крылья роботы-охранники. Эша засыпает.

– Мне казалось, что я просил тебя держаться подальше от окон.

Эша вздрагивает и пробуждается, инстинктивно прикрывая руками грудь. Струи уже не пузырятся, поэтому вода неподвижная и изумительно прозрачная. Лицо Тэкера приобрело землистый оттенок, под глазами залегли мешки, весь он как-то обмяк и согнулся под помятым пиджаком.

– Извини. Я просто… Я так рада, что уехала от… понимаешь?

Он утомленно кивает. Приносит себе джин-тоник, ставит бокал на подлокотник дивана и очень неторопливо, очень медленно, словно все суставы у него заржавели, раздевается.

– Безопасность скомпрометирована на всех уровнях. При любых других обстоятельствах это означало бы, что страну атакуют. – Показавшееся из-под одежды тело далеко от совершенства тела танцора: верхняя часть слегка заплыла жиром, мышцы слабые, дряблая мужская грудь, волосы на животе, спине и плечах. Но все же это тело, причем настоящее. – Правительство Бхарата отрицает начало военных действий и отзывает дипломатический иммунитет сарисина Рао.

Он шагает к джакузи и включает бьющие струи воды. Держа бокал джин-тоника в руке, с глубоким чувственным вздохом Тэкер погружается в воду.

– Что это значит? – спрашивает Эша.

– Отныне твой муж – беглый сарисин.

– Что ты сделаешь?

– Нам дозволен лишь один-единственный метод действий. Его ждет экскоммуникация.

Эша ежится в ласковых пузырьках. Она прижимается к Тэкеру. Чувствует рядом тело мужчины. Плоть. Не пустоту. Высоко, во многих километрах над пятном города Дели, кружит, ищет управляемый сарисином летательный аппарат.

* * *

На следующее утро все запреты остаются в силе: ни наладонника, ни систем домашних развлечений, ни каналов коммуникаций. Да, туда же балкон и джакузи.

– Если тебе понадоблюсь я, то эта перчатка защищена департаментом. Он не сможет связаться с тобой через нее. – Тэкер снимает перчатку и кладет наушник на кровать.

Прикрытая шелковыми простынями, Эша надевает перчатку и прикрепляет завиток за ухом.

– Ты не снимаешь это даже в постели?

– Привычка.

Шелковые простыни из Варанаси с принтами из «Камасутры». Неожиданно для копа Кришны. Эша смотрит, как Тэкер одевается для экскоммуникации. Одежда такая же, как для любой другой службы, – отутюженная белая рубашка, галстук, черные ботинки ручной работы – в городе коричневые неприемлемы – безупречно начищены. Неизменный скверный парфюм. А вот и отличие в одежде: кожаная кобура под мышкой, в нее удобно скользнуло оружие.

– Для чего это?

– Убивать сарисинов, – просто отвечает он.

Поцелуй на прощание – и вот он ушел. Эша надевает его крикетный пуловер (белое мешковатое одеяние доходит ей до колен) и направляется на запретный балкон. Если она вытянет шею, то увидит входную дверь. Вон там он, выходит на улицу, останавливается на обочине тротуара. Его машина запаздывает, вся дорога забита, с самого рассвета с улицы доносились шум двигателей, сигналы автомобильных гудков и пронзительных клаксонов фатфатов. Наслаждаясь тем, что сама невидима, Эша смотрит на Тэкера. «Я вижу тебя. И как только они могут заниматься спортом в такой одежде?» – задается она вопросом, потому что кожа под крикетным пуловером тут же нагрелась и вспотела. Уже тридцать градусов, если верить данным видеоэкрана внизу на фасаде только что отстроенного дома напротив. Ожидается тридцать восемь. Вероятность осадков: ноль. Над строкой новостей на экране появляется название «Город и деревня» – трансляция для приверженцев сериала, которые жить без него не могут.

– Здравствуй, Эша, – говорит Вед Пракаш, обернувшись к ней.

Толстый крикетный пуловер больше недостаточно теплый, чтобы спасти от леденящего холода.

А вот и Бегум Вора складывает руки в намасте.

– Я знаю, где ты, я знаю, что ты сотворила, – произносит он. Риту Парваз садится на диван, наливает чай и говорит:

– Хочу, чтобы ты поняла: все работало в обе стороны. То ПО, что они встроили в твой наладонник, – это было недостаточно умно.

Беззвучно движутся губы, от суеверного страха ослабели колени. Эша трясет в воздухе рукой с перчаткой наладонника, но никак не может найти нужные мудры, не может правильно выполнить движения. Звонить звонить звонить звонить.

Теперь на экране Говинд в конюшне, он поглаживает шею чистокровного скакуна по имени Звезда Агры.

– Я шпионил за ними точно так же, как они шпионили за мной.

Теперь доктор Чаттерджи в своем кабинете:

– Так что в конечном счете мы с тобой предали друг друга.

Вызов должен пройти авторизацию в отделе безопасности департамента.

Пациент доктора Чаттерджи, стоящий спиной к камере мужчина в черном, поворачивается. Улыбается. Это Эй Джей Рао:

– В конце концов, какой же дипломат не является шпионом?

Эша видит белую вспышку над крышами. Ну конечно. Конечно. Все это время он отвлекал ее, как и подобает настоящей мыльной опере. Эша бросается к перилам, чтобы крикнуть, предупредить об опасности, но самолет, убрав назад крылья и выключив двигатели, скользит уже под высоковольтной линией электропередачи: управляемый сарисином дрон наблюдения за дорожным движением.

– Тэкер! Тэкер!

Один голос среди тысяч. Не ее он услышал, не к ней оборачивается. Человек слышит зов смерти. Один среди улицы, он видит, как с неба пикирует дрон. На скорости триста километров в час он разносит инспектора Тэкера из департамента регистрации и лицензирования искусственных интеллектов на куски.

Отклонившийся от курса дрон врезается в автобус, машину, грузовик, фатфат. По улице Сисгандж разлетаются обломки пластиковых крыльев и остатки маленького разума, вздымаются языки пламени горящего топлива. Верхняя половина туловища Тэкера, кувыркаясь, летит по воздуху и ударяется о горячий ларек с самосой.

Ревность и гнев джиннов.

На балконе застыла Эша. «Город и деревня» замер. Улица тоже замерла, словно на краю обрыва. Потом началась истерия. Пешеходы побежали; велорикши соскочили со своих мест и попытались вывезти велосипеды из давки; водители и пассажиры повыскакивали из машин, такси и фатфатов и бросились наутек; среди всеобщей паники пытались пробраться скутеры; окруженные бегущими людьми, остановились автобусы и грузовики.

Словно прилипнув к перилам балкона, все так же недвижима, застыла Эша. Мыльная опера. Все это сериал. Такое не может случиться. Только не на улице Сисгандж, только не в Дели, только не утром во вторник. Это порожденная компьютером иллюзия. Всегда была лишь иллюзия.

Вызов наладонника. В оцепенелом непонимании Эша уставилась на свою руку. Департамент. Что-то надо сделать. Да. Она поднимает руку с мудрой – жест танцора, – чтобы ответить на звонок. И в тот же самый миг, словно по заказу, на небесах являются боги. Огромные, словно грозовые облака, они высятся над многоквартирными домами улицы Сисгандж. Вон Ганеша, со сломанным бивнем и ручкой, верхом на крысе-вахане[176], в его лице нет ни капли доброты; выше всех Шива, танцующий во вращающемся колесе пламени, он уже занес ногу за мгновение до разрушения мира; Хануман с булавой и горой между блоками башни; украшенная ожерельем из черепов Кали высунула красный язык, с которого капает яд, подняла сабли и стоит над улицей Сисгандж, опираясь ногами на крыши домов.

По улице бегут обезумевшие люди. «Они не видят, – понимает Эша. – Вижу лишь я, только я одна». Отмщение копов Кришны. Кали высоко заносит свои сабли. Между их наконечниками вспыхивает дуга молний. Богиня втыкает оружие в застывший экран «Города и деревни». Ослепленная на мгновение, Эша вскрикивает, когда охотники-убийцы копов Кришны отслеживают и экскоммуницируют беглого сарисина Эй Джея Рао. Затем все пропадает. Никаких богов. Небо становится просто небом. Щит видеоэкрана пуст и мертв.

Над ней разносится раскат рева, точно исторгнутого из глотки бога. Эша быстро наклоняет голову – теперь все люди на улице глазеют на нее. Все взоры обращены к ней – все внимание, которого она только могла пожелать. Истребитель цвета хамелеонового флага военно-воздушных сил Авадха скользит над крышами и зависает над улицей, включен поворотный двигатель, выпускается шасси.

Кабина, похожая на голову насекомого, поворачивается в направлении Эши, внутри сидит безликий пилот в шлеме. Рядом – женщина в костюме, жестами призывающая Эшу ответить на звонок. Напарница Тэкера. Теперь она вспомнила. Ревность, гнев и джинны.

– Госпожа Ратхор, говорит инспектор Каур. – Ее голос едва различим из-за шума. – Спускайтесь. Теперь вы в безопасности. Искусственный интеллект экскоммуницирован.

Экскоммуницирован.

– Тэкер…

– Просто спускайтесь вниз, госпожа Ратхор. Теперь вы в безопасности, угрозы больше нет.

Самолет снижается. Поворачиваясь, Эша неожиданно ощущает на лице теплое прикосновение. Что это, воздушный поток от реактивного двигателя или, может, просто джинн, неутомимо спешащий вперед, неторопливый и такой же безмолвный, как свет?

* * *

Копы Кришны отправили нас насколько возможно подальше от ярости и причуд джиннов, а именно в город Лех у самых Гималаев. Я говорю нас, потому что тогда я уже существовала: узелок из четырех клеток в чреве моей матери.

Мама купила ресторанное дело. Ее предприятие пользовалось спросом для шаади. Мы могли убежать от сарисинов и хаоса, последовавшего за подписанием Авадхом Акта Гамильтона, но одержимость индийцев поисками супруги джинна останется навечно. Я помню, что для привилегированных клиентов – тех, кто не скупился на чаевые, относился к матери не просто как к заурядной подрядчице или же помнил ее лицо по всевозможным журналам, – она снимала обувь и танцевала «Радху и Кришну». Мне очень нравилось смотреть, как мама танцует, и, когда я убегала в храм бога Рамы, я пыталась копировать ее движения между колоннами мандапы[177]. Помню, как брамины улыбались и одаривали меня деньгами.

Выстроили плотину, началась война за воду, завершившаяся через месяц. Сарисинов преследовали нещадно, и они сбежали в Бхарат, где громадная популярность «Города и деревни» обещала им защиту, но даже там они не были в безопасности: люди и сарисины, так же как люди и джинны, слишком непохожи, и в конце концов им пришлось перебираться в другое место, которое я не могу постичь умом: в их собственный мир, где никто не может им навредить, где они в безопасности.

Вот и вся история про женщину, которая вышла замуж за джинна. Пусть у нее нет хеппи-энда, которым обычно заканчиваются западные сказки или мюзиклы Болливуда, но все же конец у нее достаточно хороший. Этой весной мне сравняется двенадцать, на автобусе я поеду в Дели и стану учиться в гхаране. Мама боролась с этим моим желанием изо всех сил, потому что ее Дели навсегда останется городом джиннов, их запятнанным кровью обиталищем, но, когда брамины из храма привели ее и показали, как я танцую, ее сопротивление исчезло. Сейчас она стала успешным дельцом, потолстела, в ненастные зимы у нее страшно болят колени, и она еженедельно отвергает предложения вступить в брак, и к тому же она не может отрицать передавшийся мне дар. А мне так хочется увидеть те улицы и парки, где творилась ее и моя история, Красный Форт и печальное увядание садов Шалимар. Хочу почувствовать жар джиннов среди толпы в переулках за Джама Масджид, среди дервишей на Чандни Чоук, среди скворцов, кружащих над площадью Коннахт. Лех – буддийский город, битком набитый изгнанниками из Тибета в третьем поколении, они называют его Малый Тибет, и у них свои боги и демоны. От старого мусульманина, знатока джиннов, я узнала кое-что об их тайнах, но мне кажется, что истинное знание приходит ко мне тогда, когда я остаюсь одна в храме Рамы после танца, перед тем как священники закрывают гарбагриху[178] и укладывают богов спать. В ночной тиши, когда весна переходит в лето или после сезона дождей, я слышу голос. Он зовет меня по имени. Я всегда говорю себе, что идет он из джапа-софтов[179], маленьких сарисинов низшего уровня, которые постоянно тихонько возносят богам молитвы, но на самом деле мне кажется, что он исходит одновременно из ниоткуда и отовсюду, из другого мира, из абсолютно другой вселенной. Он говорит: «Создания слова и огня отличны от творений глины и воды, но вот что верно: любовь не умирает никогда». Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, то чувствую на щеке прикосновение, мимолетный ветерок, теплое чистое дыхание джиннов.