В детстве ко мне в комнату прибегала стальная обезьяна. Айя[39] укладывала меня спать рано, потому как растущему ребенку нужен сон, много-много сна. Я ненавидела спать. За узорчатой каменной перегородкой джали[40] на моей веранде мир полнился жизнью, которую не хотелось пропускать. Айя выставляла надзирателей, но стальная обезьяна была одним из моих роботов-охранников, а потому для них оставалась невидимой. Я лежала на боку, укутанная теплом ароматных сумерек, – сперва над оградой балкона показывалась маленькая голова, затем я различала одну руку, потом вторую, а затем уже обезьянку целиком. Целую минуту она сидела на перилах, а потом соскальзывала в ночные тени, заполнявшие мою комнату. Когда глаза привыкали к темноте, я видела, как она наблюдает за мной, поворачивая голову из стороны в сторону. Обезьянка была симпатичной: металлический корпус отполировали до такой степени, что на ощупь он был мягкий, как кожа, – стоило роботу подойти поближе, я просовывала руку между антикомариных сеток и гладила его. Еще на нем выгравировали символ моей семьи, модель и серийный номер. Стальная обезьянка была не столь умной, как ее живые собратья, что цапались и дрались на крышах, но достаточно сообразительной, чтобы карабкаться по выступам, башням и резным стенам Дворца Джодхры и охотиться на роботов-убийц, посланных Азадами. Поутру роботы-обезьяны выстраивались на выступах и крышах с поднятыми солнечными капюшонами, и тогда они напоминали богов и демонов, среди статуй которых рассаживались, отдавая приветствие солнцу.
Свою жизнь никогда не считаешь особенной. Это просто твоя жизнь, твой мир, даже если живешь во дворце раджпутов и от безжалостной семьи соперников тебя защищают механические обезьяны. Даже когда ты оружие.
В этих двух словах мои воспоминания об отце: его лицо, как марварская луна[41], заполняет все мое поле зрения, губы полные и красные, как спелый гранат, он говорит мне: «Падмини, ты – оружие. Орудие нашей мести Азадам». Лицо матери при этом не появляется: я никогда ее не знала. Она жила на закрытой женской половине зенаны[42]. Из женщин я видела только свою айю – сумасшедшую Харпал, которая каждое утро выпивала стакан своей собственной, еще теплой мочи. Все остальные вокруг были мужчинами. Ну и еще был наш управляющий – хидмутгар[43] Хир. Не мужчина и не женщина – иной. Ньют. В общем, как я говорила, твоя жизнь всегда кажется тебе нормальной.
Каждую ночь робот-обезьяна приходил наблюдать за мной и вращал головой в одну и в другую сторону. Как-то ночью он выскользнул из комнаты на своих маленьких пластиковых лапках, а я выбралась из кровати, окруженной сетками, и направилась за ним прямо в шелковой пижаме. Робот скакнул на балкон, а оттуда в два прыжка оказался на лозе, что тянулась вокруг моего окна. В свете полной луны его глаза блестели. Обеими руками я схватилась за прочные сплетения лоз толщиной с мое бедро и полезла следом. Зачем я карабкалась за стальной мартышкой? Может, все дело было в том, как лунный свет играл на ее титановом корпусе. Или потому, что все происходило во время великого фестиваля воздушных змеев, когда мы запускаем огромного змея в форме человека с хвостом птицы и распростертыми крыльями вместо рук. Отец соблюдал ритуалы и традиции всех фестивалей, всех пиршеств богов. Вот что отличало нас от и делало лучше Азадов. Тот мужчина с крыльями вместо рук, парящий в небе над двором перед моими покоями, на чьем лице играло солнце, видел дальше и выше, чем я, единственная дочь Джодхра, когда-либо сумела бы. В свете луны я карабкалась по лозе во дворе нашего дворца, словно одно из тех существ, что появлялись в сказках айи о богах и демонах. Стальная обезьяна показывала дорогу, скача с балкона на балкон, пробегая по выступам и барельефам с изображением героев легенд и полногрудых апсар[44]. Я не задумывалась о том, как высоко нахожусь. Я чувствовала себя столь же легкой и лучезарной, как человек-птица. Наконец обезьянка замерла на парапете под светом звезд и поманила меня лапой. Я подтянулась и выбралась на крышу. Мгновенно армия механических обезьян возникла передо мной, как войско Ханумана[45]. Блеснул металл: роботы выставили оружие – трубки для метания игл, обработанных смертельным нейротоксином. Семья всегда отдавала предпочтение ядам. Я подняла руку, и, уловив химию моего тела, они отступили – все, кроме моего проводника. Он скакал и прыгал передо мной. Я ступала босиком по залитому лунным светом миру куполов и башен, каждый шаг приближал меня к янтарному подсвеченному небу над городом за пределами дворца. Для невежд по ту сторону наш дворец выглядел как фасад с окнами, эркерами и джарокха[46], но все было не так на самом деле. Я вскарабкалась по ступеням, идущим за фасадом, на самую вершину – самый высокий балкон. Из груди вырвался вздох. Передо мной распростерся великий Джайпур – залитый светом фонарей и пульсирующим неоном улей красных, белых и мигающих желтых огней, гудящих вдоль базара Джохан. С деревьев свисали мириады лампочек, словно звезды упали с ночного неба; вывески магазинов сверкали бьющей по глазам иллюминацией; мерцание тиви-экранов потоком стекало по стенам Старого города. И все это отражалось в черных водах, плещущихся во рву, что мой отец выкопал вокруг дворца. И это во время засухи.
С улицы доносился шум: машины, сотни мелодий, тысячи голосов. Меня покачивало на моем высоком пьедестале, но страшно не было. Ноги́ касалось что-то мягкое – моя стальная мартышка прижималась ко мне, цепляясь за теплый розовый камень пластиковыми пальцами. Я рыскала взглядом среди паутины огней в поисках острых углов Джантар-Мантар – обсерватории, которую мои предки выстроили три сотни лет назад. Вот поднимался высокий клин Самраты Янтры – гномона высотой с семиэтажный дом, показывающего время с точностью до двух секунд, а там расположилась залитая светом прожекторов чаша Джай Пракаш Янтра, на белом мраморе которой нанесена небесная карта. Горячий ночной ветер трепал мою пижаму; с переполненного базара долетал запах плавящегося жира и специй, а еще биодизеля и пыли. Робот-обезьяна беспокойно ерзал у моей ноги, издавая странные вопли. Глянув, я увидела изогнутый, словно парус, шрам из света на теле ночи. На западной оконечности Джайпура, в новом промышленном городе, выше всех остальных возносилась стеклянная башня. Небоскреб Азадов, наших врагов, являлся полной противоположностью нашего традиционного дворца в стиле раджпутов и светился изнутри голубым. «Я разрушу эту башню», – подумала я.
Затем раздались голоса. Крики.
– Эй, гляди. Там наверху.
– Где?
– Там. Видишь?
– Что это?
– Человек?
– Не знаю.
– Эй ты там, покажись.
Я наклонилась и аккуратно глянула вниз. Меня ослепило светом, источником которого оказались фонарики в руках двух дворцовых охранников в броне. Они направили на меня свое оружие.
– Все в порядке, все в порядке, не стреляйте, бога ради, это всего-навсего девочка.
– Мэмсахиб! – прокричал солдат. – Мэмсахиб, стойте на месте, не шевелитесь, даже не моргайте, мы идем за вами.
Когда распахнулась дверь и на крышу высыпал отряд солдат, чтобы спустить меня вниз, я все еще глазела на светящийся скимитар азадовской башни.
На следующее утро меня привели в зал для аудиенций – диван – на встречу с отцом. Жару и грязный воздух отсекали специальные поля, модифицирующие климат, – в открытом, обрамленном каменными колоннами зале было прохладно и тихо, ни дуновения ветерка. Отец восседал на троне из подушек, между двумя гигантскими серебряными чашами, которые высотой превосходили два моих роста; они всегда стояли наполненные священными водами Ганга. Отец выпивал стакан этой воды каждое утро на рассвете. Он был очень традиционным раджпутом. За ухом у него виднелась пластиковая загогулина лайтхёка. Для него диван был переполнен народом – его виртуальные помощники-сарисины, спроецированные прямо в зрительные центры черепа, сновали туда-сюда-туда-сюда-туда-сюда, занимаясь делами «Джодхра Уотер».
Моих братьев тоже позвали – они сидели на полу, чувствуя себя неловко, и одергивали рукава и полы непривычных старомодных одеяний, которые натирали тут и там. Встреча была официальной, отсюда и наряды. Позади отца преклонил колени Хир, спрятав руки в рукавах. Я не могла прочесть выражение глаз эно, скрытых за затемненными поляризованными линзами. Хира вообще никогда не удавалось разгадать. Не мужчина и не женщина – эно, чьи мышцы проступали необычными переплетениями под гладкой персиковой кожей. Мне всегда казалось, что эно я не нравлюсь.
Деактивированный робот лежал на спине, скрючив конечности, словно высохший паук. Я часто находила дохлых насекомых по углам комнаты, там, где айя Харпал ленилась убираться.
– Это был очень глупый и неосторожный поступок, – сказал отец. – А если бы джаваны[47] тебя не нашли?
Я стиснула зубы, раздула ноздри и принялась раскачиваться на подушках.
– Я просто хотела увидеть город. В конце концов, это мое право. Ради этого ты меня обучаешь – ради того мира, что раскинулся там, снаружи, а потому я имею право на него взглянуть.
– Вот когда повзрослеешь. Когда станешь наконец… женщиной, тогда и взглянешь. Мир не безопасен – ни для тебя, ни для всех нас.
– Я не увидела ничего опасного.
– А тебе и не нужно. Достаточно того, что опасность заприметит тебя. Подосланные Азадами убийцы…
– Но ведь я оружие. Ты всегда мне об этом твердил. Как Азады могут мне навредить, когда я их смерть? Как я могу быть оружием, если мне не позволено видеть то, против чего я должна выступить?
Правда, однако, заключалась в том, что я понятия не имела, о чем говорил отец и каким образом мне предстояло обрушить башню из голубого стекла на розовые улицы Джайпура.
– Хватит. Этот робот неисправен.
Отец сделал жест пальцем, и стальная обезьянка вскочила на лапы, высвобожденная из оков оцепенения. Сбитая с толку, она вертела головой по сторонам в столь знакомой мне манере. Тут же стены замерцали отраженным от металла светом – это скопище роботов устремилось вниз по резному камню и через двор, выложенный розовым мрамором. Стальная обезьянка издала странный механический крик и попыталась удрать, но цепкие пластиковые лапы схватили ее, стянули вниз, перевернули на спину и контур за контуром, чип за чипом, проводок за проводком порвали на части. Когда роботы с ней покончили, от моей обезьянки не осталось ни одной достаточно большой детали, чтобы я могла ее разглядеть. Грудь, горло и виски сдавило от неудержимого желания разрыдаться, но я ему не поддалась – ни за что я не стала бы плакать перед этими мужчинами. Я взглянула на Хира. Темные линзы, как всегда, ничего не выдавали. Но по тому, как солнце блестело в этих жучиных глазах, я знала, что эно смотрит на меня.
С того дня моя жизнь переменилась. Отец понимал, что связь между нами рассыпалась на отдельные бусины точно так же, как роботы разобрали на винтики мою стальную обезьяну. Но коль скоро я уже выглянула за стены своей жизни, мне разрешили выходить из дворца и бывать в мире. В компании Хира и охраны я отправлялась на базары и в торговые центры на бронированном автомобиле. Летала к родственникам в Джайсалмер и Дели на джете с вертикальным взлетом. Посещала фестивали, мелу[48] и пуджи[49] в храме Говинды[50]. Учили меня по-прежнему во дворце – преподаватели и сарисины. Но у меня появились новые друзья – тщательно проверенные и выхоленные дочери всех высокостоящих, принадлежащих к высшим кастам руководителей компаний. Они одевались и обувались по последней моде, носили макияж и украшения, что были в тренде, то же самое касалось гаджетов. Эти девушки одевали и красили меня, вплетали медные и янтарные бусины в мои волосы; они возили меня по магазинам и звали на вечеринки у бассейна – в самый разгар засухи! – а еще провести время в прохладных летних домиках в горах. Но они всегда чувствовали себя неудобно в статусе моих подруг: они никогда не были свободны, никогда не были по-настоящему друзьями. Они меня боялись. Но никто не отменял шопинг и путешествия, мелодии из сериала «Звезда Азии»[51] и светские сплетни, а потому я позабыла свою стальную обезьянку, которую я притворно считала своим другом, и то, как ее собратья разнесли ее по винтикам.
Но другие не забыли.
Они помнили ночь после моего четырнадцатого дня рождения. В диване священник из храма Говинды провел пуджу[52]. Четырнадцать – особый возраст: тогда я стала женщиной. Меня благословили огнем и пеплом, светом и водой и дали сари – наряд настоящей женщины. Друзья обернули меня в него и украсили руки замысловатыми узорами мехенди, нанесенными темной хной. На месте третьего глаза красным они нарисовали мне бинди[53] касты кшатриев, после чего провели по кругу среди аплодирующих руководителей компаний туда, где должна была пройти грандиозная вечеринка. Были подарки и поцелуи, по всему периметру двора расставили еду. А еще пришли репортеры и открыли настоящее французское шампанское, которое мне разрешили пить, ведь теперь я была настоящей женщиной. Отец организовал музыкальное шоу со звездой MTV Анилой – самой что ни на есть реальной, а не искусственным интеллектом, – и я во всем своем новом убранстве и блеске женщины скакала и кричала наряду с подружками-подростками. Под конец ночи, когда прислуга унесла пустые серебряные блюда, а роуди[54] Анилы принялись паковать оборудование, отцовские джаваны вынесли огромного воздушного змея Джодхров и запустили этого сияющего крылатого мужчину-птицу цвета огня в ночное небо над Джайпуром, к размытым звездам. Я же отправилась в свои новые покои, в женскую половину, зенану, а мерзкая старуха Харпал заперла резные двери в мою детскую.
Именно это меня и спасло, когда ударили Азады.
Я проснулась за мгновение до того, как Хир ворвался в мою комнату, но в ту секунду я не сразу сообразила, где и почему нахожусь, – незнакомая кровать, странная комната, чужой дом и тело, которое я еще не успела познать.
Хир. Здесь. Только эно совсем не походило на привычного Хира. В уличной одежде. Мужской одежде. В руке эно сжимало пистолет. Большой, двуствольный – одно дуло, чтобы убивать людей, другое – машины.
– Вставайте, мэмсахиб, и следуйте за мной. Вы должны пойти со мной.
– Хир…
– Сейчас же, мэмсахиб.
Губы шевелились, пытаясь подобрать нужные слова, пока я тянулась за одеждой, сумкой, обувью и прочими вещами. Хир швырнул меня через всю комнату, и я болезненно ударилась о сундук в стиле раджпутов.
– Да как ты смеешь… – начала было я и тут словно в замедленной съемке увидела, как поднимается ствол. Вспышка молнией озарила комнату. Раздался визг металла, запахло паленым, и по мраморному полу просвистел дымящийся стальной корпус робота-охранника, напоминающий вращающуюся тушку горящего паука. С поднятыми хвостом и жалом. Не в состоянии понять, явь это или все еще сон, я протянула руку к мертвому роботу. Хир оттащил меня.
– Умереть решила? Робот может быть все еще активен.
Эно грубо вытолкнул меня в коридор и напоследок выпустил последний электромагнитный заряд в комнату. Раздалось протяжное завывание, словно повернули пробку в бутылке, а затем все смолкло. В этой тишине я впервые расслышала выстрелы, крики мужчин, рев двигателей, взлет джетов, женский плач. Рыдания. И со всех сторон, сверху и снизу, щелканье семенящих пластиковых лапок.
– Что происходит? Что стряслось?
Внезапно меня пробил озноб и начало колотить от ужаса.
– На Дом Джодхра напали, – отвечал Хир.
Я вывернулась из мягких объятий.
– Тогда я должна идти, должна сражаться, защитить нас. Я – оружие.
Хир раздраженно покачал головой и ударил меня рукояткой пистолета по виску, да так, что в ушах зазвенело.
– Дуреха, пойми же наконец! Азады здесь – они убивают все вокруг. Твой отец, твои братья – Азады не щадят никого. Они бы и тебя убили, но забыли, что ты теперь в другой комнате.
– Папа? Арвинд и Киран?
Хир тянул меня за собой. У меня кружилась голова, но не столько от удара, сколько от новостей, которые мне сообщил ньют. Я была в шоке. Отец, братья…
– Мама? – спросила я голосом трехлетки.
– Только генетическая.
Мы свернули за угол. И тут одновременно произошли две вещи. Хир заорал: «Ложись!», и, упав на гладкий мрамор, я заметила свору роботов-обезьян, мчавшуюся ко мне по стенам и потолку. Я накрыла голову руками и вскрикивала каждый раз, когда Хир стрелял, выпуская пулю за пулей, пока канистра с газовым топливом не грохнулась на пол.
– Азады хакнули и перепрограммировали роботов. Безбожные механические предатели. Идем же!
Мягкая рука с наманикюренными ногтями схватила и потянула меня. Шум, свет и темнота, тела и больше ничего, до тех самых пор, пока я не оказалась на заднем сиденье быстрого немецкого автомобиля. Хир разместился рядом, баюкая пистолет на коленях, словно младенца. От пушки исходил запах горячего электричества. Дверцы захлопнулись. Щелкнули замки. Взревел мотор.
– Куда?
– В Хиджра-Махал.
Машина набирала скорость, направляясь к воротам, а с наккар хана[55] сыпалось все больше и больше роботов-обезьян. Я слышала, как хрустят и лопаются раздавленные колесами стальные тельца. Один зацепился за дверцу и попытался пробить стекло когтями – водитель резко повел автомобиль в сторону и сбросил обезьяну о фонарный столб.
– Хир…
Внутри все взрывалось, распадалось, превращалось в набор цветов, сценок, звуков и обрывков ночного города. Отец моя голова братья моя голова мама семья моя голова моя голова моя голова.
– Не бойся, – сказал ньют, взяв мою ладонь в свои. – Все в порядке. Ты в безопасности. Ты теперь с нами.
Дом Джодхры, переживший столетия, пал, а я стала жить в доме ньютов. Как и все здания в Джайпуре, он был розовым, а еще совершенно не бросался в глаза. Наверное, в своей прошлой жизни, как я теперь ее называла, я сотни раз проезжала мимо жилища ньютов, понятия не имея, какие секреты скрываются за его фасадом с изображениями иволг и резными окнами. А были там прохладные комнаты и коридоры из мрамора, башенки, дворы, цистерны с водой и пруды в садах – видели и знали о них только небеса и птицы. Хотя Хиджра-Махал всегда стоял особняком. В другую эпоху он был дворцом, где жили хиджра[56] и евнухи. Бесполые, которых все избегали, притом что они являлись неотъемлемой частью всех ритуалов Джайпура, располагались в самом сердце Старого города, хоть и отдельно от всех.
Всего их было шестеро: астролог и провидица Сул, составлявшая натальные карты джанампатри для селебов с самих кинобульваров Мумбаи; пластический хирург Дахин, преображающий лица людей на другой половине земного шара при помощи телеуправляемых машин, имеющих точность до пикометра[57]; ритуальная танцовщица Лил, исполняющая древние танцы натч[58] и выступающая на традиционных фестивалях; писатель Джанда, которого половина Индии благодаря колонке со сплетнями знала исключительно как Эново Высочество Стерва; Сулейра, чьи вечеринки и мероприятия не сходили с языков высшего сообщества от Шринагара до Мадураи; и Хир, некогда хидмутгар в Доме Джодхра. Шестеро моих охранников завернули меня в тяжелую чадру, словно мусульманку, и отвели в комнату с высоким потолком и множеством маленьких зеркал. Их теплые сухие руки придавили меня к тахте и крепко держали, когда я начала метаться и кричать, наконец осознав весь ужас случившегося, а затем хирург Дахин прижал эффузор к моей руке.
– Успокойся. Поспи.
Проснулась я среди звезд. Я было подумала, что умерла, что меня пронзила во сне ядовитая игла азадовского робота-убийцы, которые сотнями штурмовали окна Джодхра-Махала. Но тут до меня дошло, что это всего лишь осколки зеркал на потолке: отраженный в них свет единственной свечи превращался во множество огоньков. Рядом с моей низкой кроватью на коврике дхурри в позе лотоса сидел Хир.
– Как долго…
– Два дня, дитя.
– Они…
– Все мертвы. Не стану лгать. Все до одного.
Но даже после своего падения Дом Джодхры нанес ответный удар, как кобра, которой палкой переломили спину. Ракеты, что годами держали в секрете, что, подобно летучим мышам, висели под карнизами магазинов и крышами автобусных остановок, расправили крылья, включили моторы и принялись отслеживать феромонные профили азадовских автомобилей. Среди безумного джайпурского потока машин вспыхивали огненными шарами бронированные «лексусы», прокладывающие себе дорогу до аэропорта постоянным бибиканьем. Те, кому повезло доехать до места назначения, даже там оказывались в опасности: боеголовки Джодхра находили свою цель – взлетающий джет, – титановыми когтями цеплялись за воздухозаборник двигателя и выжидали, когда самолет наберет нужную высоту, на которой не выживет никто. После взрыва на гномоны Джантар-Мантара на миг ложились тени, отмечая время мести Джодхры. В трущобах от падающих обломков начинались пожары.
– Они…
– Джахангир и бегум[59] Азадов погибли во время взрыва джета. Ракеты уничтожили большую часть совета директоров, но им удалось отразить нашу атаку на их штаб-квартиру.
– Кто выжил?
– Младший сын, Салим. Род не прервется.
Я села на низкой постели, пахнущей сандалом. Звезды вокруг моей головы сверкали драгоценными камнями.
– Значит, дело за мной.
– Мэмсахиб…
– Ты разве не помнишь, что он говорил, Хир? Что говорил отец? «Ты – оружие, никогда не забывай об этом». Теперь я знаю, кто моя цель.
– Мэмсахиб… Падмини. – Впервые в жизни эно назвал меня по имени. – Ты все еще в состоянии шока – ты не понимаешь, что говоришь. Поспи. Тебе нужен отдых. Поговорим утром.
Эно приложил палец к своим полным губам, после чего вышел из комнаты. Когда из мраморного коридора перестали доноситься тихие шаги, я подошла к двери. Во мне в единую мелодию сплетались праведность, ярость и жажда мести. Заперто. Тяжело дыша, я лупила по дверям и орала. Но Хиджра-Махал не слушал. Я вышла на балкон, нависавший над переулком. Даже будь я в состоянии разнести затейливую каменную джали, мне пришлось бы прыгать с высоты десяти метров, чтобы оказаться на улице, где гул фатфатов, авторикш и такси сменился ночным потоком телег и велогрузовичков, на которых торговцы пряностями доставляли свои товары. Свет медленно затоплял переулок, прокрадывался в мою спальню: по мере того как он становился ярче, я могла прочесть заголовки утренних газет. «ВОЙНА ЗА ВОДУ: ДЕСЯТКИ ЛЮДЕЙ СТАЛИ ЖЕРТВАМИ ПРОТИВОСТОЯНИЯ РАДЖЕЙ». «УНИЧТОЖЕНИЕ ДЖОДХРА ВЫЗВАЛО ХАОС В ДЖАЙПУРЕ. ПОЛИЦИЯ НЕ В СОСТОЯНИИ ОСТАНОВИТЬ КРОВАВУЮ ВЕНДЕТТУ».
В Раджпутане[60] вода – это жизнь, вода – это власть. Полиция и судьи были у нас в кармане. У нас и Азадов. В этом мы были схожи. Когда боги дерутся, разве смертным придет в голову их судить?
– Триумфальная поездка, падение из окна в объятия любви, свадьба и траур? Это все? – спросила я.
Астролог Сул медленно кивнула. Я сидела на полу в обсерватории эно. Сквозь прорези в медных курильницах, окружавших меня, поднимался дым благовоний. На первый взгляд обстановка комнаты была настолько бедной, что и садху почувствовал бы себя здесь некомфортно. Но стоило моим глазам привыкнуть к полумраку, необходимому тому, кто является машиной предсказаний, как я увидела, что каждый сантиметр розового мрамора испещрен извилистыми линиями и надписями на хинди, настолько миниатюрными и точными, что можно было подумать, их начертали маленькие божества. Свет проникал в комнату через единственное отверстие в форме звезды, проделанное в сводчатом потолке: звездные покои Сул располагались в самой высокой башне Хиджра-Махала, ближе всего к небесам. Пока эно с помощью наладонника чертила в воздухе расчеты джанампатри, я наблюдала за тем, как яркий луч солнечного света ползет по вырезанной в полу арке, отмеряющей фазы Дома Меены. Сул поймала мой взгляд, но мне было любопытно рассмотреть еще одного ньюта вблизи. Прежде я знала только Хира. Мне и в голову не приходило, что их может быть целых шесть не то что на всю Индию, а в одном только Джайпуре. Сул была толстой, кожа и глаза имели нездоровый желтый оттенок. Эно постоянно вздрагивала и куталась в шали, хотя в расположенной прямо под солнцем башне было невыносимо жарко. Я искала подсказки, пытаясь понять, кем эно была прежде – женщиной или мужчиной. Женщиной, решила я. Хира я всегда считала мужчиной – экс-мужчиной, хотя эно никогда не касался этой темы. Мне было ясно, что она запретная. Те, кто сделали Шаг-В-Сторону, никогда не оглядывались.
– И что? Ни мести, ни справедливости?
– Не веришь мне, взгляни сама.
Мне закрепили лайтхёк за ухом, и извилистые линии тотчас ожили, превратившись в мифических существ, унизанных звездами. Крокодил Макара, бык Вришаба, рыбы-близнецы Меена, двенадцать раши[61]. Покорная дочь Канья[62]. А между ними петли и арки двадцати семи накшатр[63], разделенных на четыре пады[64]; колеса внутри колес, вращающиеся вокруг моей головы, словно лезвия, и я, сидящая на мраморном полу Сул.
– Для меня во всем этом нет смысла, ты же знаешь, – сказала я, побежденная вращающимися числами. Сул подалась вперед и нежно коснулась моей щеки.
– Триумфальная поездка, падение из окна в объятия любви, свадьба и траур. Окно для вдовы. Доверься мне.
– Юные девушки поистине прекрасны изнутри. – Мечтательный голос доктора Дахина вещал из-за слепящих хирургических ламп, пока кушетка, на которой я лежала, откидывалась назад. – Ни тебе следов загрязнений, ни противных вредных гормонов. Все свежо, чисто и мило. В большинстве случаев я работаю только с кожей пациентов. Это редкая привилегия – заглянуть глубже.
Полночь. Кабинет пластической хирургии в подвале Хиджра-Махала, весь отделанный хромом и пластиком. Полчаса, что удалось урвать между последними консультациями (леди из высшего общества, прячущие лица и свою личность за вуалями и чадрами) и тем моментом, когда Дахин подключит лайтхёк к зрительным центрам своего мозга и наденет перчатки-манипуляторы, управляющие роботами-хирургами в операционных на другой половине шара. Эти аккуратные и проворные танцующие пальцы доктора Дахина. Такими ловкими пальцами не мог похвастаться ни один мужчина.
– Нашел уже? – спросила я.
Глаза слезились от яркого света. Встроенные в лампы и выносные камеры вглядывались в мое тело, проецируя его часть за частью, орган за органом прямо в голове Дахина. По традиции только хиджра имели право обследовать тела женщин из зенаны, после чего они докладывали докторам.
– И чего ты ждешь? Лазеров в пальцах? Выдвижных стальных когтей? Настольной ядерной бомбы в животе?
– Отец тысячу раз повторял, что я – оружие, что я особенная… Что я уничтожу Дом Азадов.
– Чо чвит[65], если бы там что-то и было, вот этот приборчик мне бы все показал.
На глаза наворачиваются слезы. Но я делаю вид, что причина тому – яркий свет.
– Может, все-таки там что-то есть? Поменьше размером – то, что ты не увидел. Ну там… жучки. Или какое-то заболевание.
Дахин вздохнул, и я представила, как эно качает головой.
– Я могу провести полную диагностику, но мне потребуется день-другой.
Что-то просеменило возле уха. Повернув голову, я замерла: робот-паук размером с мой большой палец направлялся к горлу. С той ночи прошел уже месяц, но я по-прежнему не доверяла роботам, и мне казалось, что я уже никогда не смогу. Крохотный укол в шею, мимолетная боль, а робот уже направлялся к животу. Острые точные ножки легонько впивались в кожу, и меня передернуло.
– Дахин, можно я спрошу – ты это делал?
– О да, малыш. Это – и больше. Много, много больше. Я работаю лишь с внешностью. Чтобы стать как я – стать одним из нас, – нужно углубиться внутрь, дойти до самих клеток.
Робот теперь топтался у меня на лице. Я с трудом удерживалась от того, чтобы не смахнуть его и не расплющить. Я была особенной. Я была оружием. И с помощью этой машины я узнаю, каким именно образом.
– Очень непросто стереть твой пол. Тебя, малыш, разбирают на части. До последнего кусочка. Все это плавает в баке с жидкостью. А затем они собирают тебя обратно. Но ты уже другой. Никакой.
«Зачем? Для чего так с собой поступать?» – хотелось спросить мне. Но что-то царапнуло в уголке глаза, отвлекая меня: робот взял образец оптического нерва.
– Три дня, малыш, и у нас будут результаты обследования.
Через три дня Дахин действительно принес мне результаты. Я сидела в павильоне павлинов, выходившем на базар. Сквозь джали дул теплый ветер, навевая запах пепла и роз, и переворачивал страницы, исписанные аккуратным почерком. Ни тебе имплантов. Ни суперсил или необычных способностей. Во мне не обнаружилось ни абнормальных нейронных структур, ни специально созданных боевых вирусов. Я была совершенно обычной четырнадцатилетней девчонкой из касты кшатриев.
Я перепрыгнула через палку. Еще в воздухе замахнулась своим посохом, описав им низкую дугу, и выбила оружие из рук Азада. Его посох со стуком прокатился по деревянному полу в зале. Азад махнул ногой в мою сторону, перекатился, чтобы поднять свой шест, но я приложила его навершием палки прямо в висок, отчего Азад рухнул на пол, как куль с бельем. Перескочив через тело, я занесла посох, чтобы врезать окованным медью наконечником в нервный узел прямо за ухом. Мгновенная смерть.
– И добивание.
Посох замер в миллиметрах от вражеской головы. Я вытащила лайтхёк из-за уха, и Азад растворился в воздухе, как джинн. Сидя на полу тренировочного зала, Лил отложила свой посох и отключила хёк. Из зрительных центров эно пропал образ меня – врага, спарринг-партнера и ученика. Как обычно во время наших тренировок, я гадала, какой аватар эно выбирала для меня. Эно никогда не говорила. Возможно, видела меня такой, какая я есть.
– Любая дуэль – это танец, как любой танец – это дуэль.
Таков был первый урок, что мне преподала Лил, когда согласилась учить меня силамбаму[66]. В течение многих недель я наблюдала за эно с балкона, смотрела, как она отрабатывает шаги, движения головой и изящные жесты рук, из которых состоял ритуальный танец. Затем однажды, после того как эно отпустила своих учеников, что-то подсказало мне, что нужно остаться. Вот тогда я увидела, как эно разделась, оставив на теле один лишь дхоти[67], и достала из шкафа бамбуковый посох, после чего принялась скакать, кружиться и топать по полу, атаковать и защищаться, практикуя древнее кераланское боевое искусство.
– Что ж, раз уж я не родилась оружием, придется им стать.
Кожа Лил была темного оттенка, как у южан, а еще я всегда думала, что эно куда старше, чем кажется на первый взгляд. Доказательств у меня не было, но я подозревала, что Лил – самая старая из всех обитателей Хиджра-Махала, что эно была здесь задолго до того, как пришли остальные. У меня родилось такое чувство, будто Лил некогда носила официальный статус хиджры и что все танцевальные движения, которые эно практиковала и которым учила, сохранились с тех времен, когда ни один фестиваль и свадьба не проходили без участия скандальных евнухов-маргиналов.
– Хочешь стать оружием? Если будешь резать всех, кто пытается к тебе приблизиться, в конечном итоге порежешь себя. Ты могла бы стать чем-то получше оружия.
Но я повторяла свою просьбу каждый день, и вот однажды вечером, во время великого фестиваля Говинды, когда в воздухе висел густой смог и тяжелый запах благовоний, эно пришла ко мне. Я сидела возле окна и просматривала всякие каналы с трепотней через лайтхёк.
– Итак. Бой на посохах.
В тот первый день, стоя босиком в тренировочном зале, в адидасовских шортах и растянутом спортивном топе, я удивилась, когда Лил прикрепила мне лайтхёк. Я-то думала, что буду драться с самой гуру.
– Тщеславное дитя. То, чему я тебя научу, способно убить одним ударом. Гораздо безопаснее биться с твоим аватаром, вот тут. – Эно постучала по лбу. – А тебе сражаться против моего образа. Ну или того, что ты себе представишь.
На протяжении нескольких месяцев я отрабатывала танец и ритуальные движения силамбама, прыжки, замахи и уколы, боевые крики и резкие удары, а также когда их стоит наносить. Я пылала на тренировочной площадке, орала керальские боевые гимны, атаковала, парировала, наносила смертельные удары с такой скоростью, что трудно было уследить.
– Дитя, ты слишком тяжело ступаешь. А должна парить, отринув гравитацию. Это должно быть красиво. Смотри.
Лил отталкивалась от земли, опираясь на посох, и казалось, будто время замирало вокруг эно, будто эно зависала в воздухе, словно выдох. Вот тогда я начала понимать Лил, начала понимать, что значит быть ньютом в доме хиджр. Все основывалось на красоте – не мужской и не женской. Некой третьей красоте.
С окончанием суровой и сухой зимы пришел конец и моим тренировкам. Я спустилась в зал, как всегда в адидасовской форме, но на Лил был танцевальный костюм, а на щиколотках позвякивали колокольчики. Посохи были убраны.
– Так нечестно.
– Ты научилась драке на посохах, ты способна убить одним-единственным ударом. Разве этого недостаточно, чтобы стать тем оружием, которым ты так хочешь быть?
– Но настоящего мастерства можно добиться только годами тренировок.
– Тебе и не нужно становиться мастером. Поэтому с сегодняшнего дня я прекращаю твою подготовку: ты должна была усвоить достаточно, чтобы понять, как совершенно бесполезно то, что ты хочешь сделать. Если тебе удастся подобраться близко, если ты когда-нибудь научишься летать, тогда тебе, может, и удастся убить Салима Азада, но его солдаты тут же разрежут тебя на части. Пойми же, Падмини Джодхра, все закончилось. Они победили.
По утрам, когда свет просачивался на небольшой балкончик через джали, рисуя на полу солнечных птиц, Джанда попивал кофе и жевал паан[68], лениво взмахивая пальцем, когда хотел закрыть очередную страницу в своем зрительном центре: эно проглядывал новости со всей Индии – от Большого Качского Ранна[69] до Сундарбанских лесов[70] Бенгала.
– Деточка, невозможно быть стервой, если не читать!
Пополудни, за легким ланчем, Джанда писал тексты для своей скандальной колонки сплетен: кто чем занимался, где и с кем, зачем и почему, и как часто, и что об этом стоит думать добропорядочным людям. Эно никогда не брал интервью. Реальность мешала творчеству.
– Милая моя, они просто обожают мои сплетни. Так у них появляется повод, чтобы возбудиться и побежать к своим адвокатам. Многие из них на протяжении долгих лет вообще не испытывали никаких эмоций, а тут такое.
Сначала Джанда меня пугал: эно был похож на маленькую обезьянку, которая вечно что-то просматривает и проверяет, глядит на тебя жирно подведенными глазами, анализирует, выискивает слабости, чтобы пройтись по ним позже своим язвительным язычком. Позже я поняла, что в этих вырезках и заметках эно кроется сила: раз слушок, два сплетенка, три намек на что-то – сложи все вместе, и получится картина мира. Меня осенило, как такие вещи можно использовать в качестве оружия. Знание было силой. Поэтому, когда на смену сухой зиме пришла страдающая жаждой весна, а газетные заголовки кричали «МУССОН ЛИШЬ СОН?» и «РАДЖПУТАНА[71] СТРАДАЕТ ОТ ОБЕЗВОЖИВАНИЯ», Джанда помог мне составить образ Салима и его компании. Я стала читать не только сенсационные заголовки, но и бизнес-статьи, а следом научилась видеть его лицо за текстом: «АЗАД МАРОДЕРСТВУЕТ НА ТРУПАХ СОПЕРНИКОВ», «САЛИМ АЗАД ВОЗРОЖДАЕТ ДИНАСТИЮ», «„АЗАД УОТЕР“ ПОДКЛЮЧИЛАСЬ К ПРОЕКТУ „ПЯТИ РЕК“». В разделах о жизни высшего общества я видела его на свадьбах, вечеринках и премьерах. Глядела на то, как он катается на лыжах в Непале, бродит по торговым центрам в Нью-Йорке и смотрит гонки в Париже. В новостной ленте Биржи я читала про то, как с каждой заключенной сделкой растут акции «Азад Уотер», следила за новыми инвестициями, объявлениями о захватах и выкупе других компаний. Я узнала, какая Салиму Азаду нравится музыка, какие рестораны, портные, дизайнеры, кинозвезды и какие супер-супер быстрые автомобили. Я знала, чьи романы лежали у него на прикроватной тумбе, могла поименно назвать людей, которые вручную шили Азаду обувь, тех, кто делал ему массаж головы и зажигал пирамидки благовоний вдоль его позвоночника, кто пилотировал его частные джеты и программировал его роботов-охранников.
Одним душным задымленным вечером, после того как Джанда убрал со стола тали[72] с остатками сладостей, который эно всегда ставил, пока я работала («Ешь-ешь, дорогуша, ешь и действуй»), в тусклом свете я заметила на внутренней стороне его предплечья два ряда бугорков на коже. Тут я вспомнила, что не раз видела их у Хира и что они были такой же неотъемлемой чертой ньюта, как и отсутствие любых половых органов, тонкие кости, длинные руки и лысый череп. Глядя на них в сумерках, я вдруг поняла, что никогда не спрашивала об их назначении.
– Для чего они? О, дорогуша. – Джанда хлопнул в ладоши. – Для чувств. Ради чего еще мы бы согласились на эти уродливые мурашки? Каждая шишечка вызывает определенную химическую реакцию в мозгу. Мы их касаемся, милочка. Играем на них, как на инструментах. Мы можем испытывать то… что не испытываете вы. Эмоции, для которых у вас нет названий, которые нельзя описать, а только пережить. Мы сделали Шаг-В-Сторону – туда, где мы не мужчины и не женщины, на территорию ньютов.
Эно повернул руки запястьями кверху, и широкие рукава наряда скользнули вниз, обнажая два ряда четких бугорков, напоминавших комариные укусы, хорошо видных в желтом свете. Мне вспомнилась гармоника[73], на которой любили играть музыканты в старом Дворце Джодхра: пальцы одной руки бегали по клавишам и кнопкам, а вторая рука нагоняла воздух мехами. На ней можно было сыграть любую мелодию. Я вздрогнула. Увидев выражение моего лица, Джанда снова спрятал руки в рукава. А потом, когда передо мной появилась очередная газета, я испытала эмоцию, для которой у меня не было имени, потому что ее можно было только прочувствовать. Мне казалось, что о Салиме Азаде я знаю все, но на этом двойном развороте он распахивал окованные медью ворота в Джодхра-Махале, моем прежнем доме, месте, где его семья уничтожила мою. Сверху шел кричащий заголовок: «АЗАД ПОКУПАЕТ ДВОРЕЦ СВОИХ БЫВШИХ СОПЕРНИКОВ. ПРОШЛОЕ ЗАБЫТО». Под этим заголовком размещалось фото – на нем Азад стоял возле колонны в диване и заслонял глаза от солнца, а его подчиненные управляли воздушным змеем в виде горящего человека-солнцептицы, запущенного высоко в горячее желтое небо, над башенками и укреплениями махала.
Одетая и накрашенная как Радха, божественная жена Кришны, я ехала верхом на раскрашенном слоне по розовым улицам Джайпура. Впереди, покачиваясь в такт, шел оркестр – звуки кларнетов и рожков отражались от стен зданий. Лил танцевала среди и вокруг музыкантов: эно была одета как танцор-мужчина, во всем красном, сверкали и скрещивались клинки эно, кружились юбки эно, позвякивали колокольчики. Следом за нами шла процессия из еще двадцати слонов, их лбы были разукрашены в цвета Холи[74], а из паланкинов торчали развевающиеся флаги и золотые зонтики. Надо мной пронесся беспилотник, за которым хвостом тянулся гигантский, но почти невесомый баннер с изображениями Святой пары[75] и текстами божественных благословений. Дети и подростки, тоже в красном, рисовали алые узоры в воздухе при помощи дымовых факелов и бросали в толпу пригоршни цветного порошка. «Холи хай! Холи хай!» Рядом со мной Сулейра, откинувшись на спинку золотого паланкина, махал толпе своей флейтой. Джайпур превратился в нескончаемый туннель звуков: радостные возгласы, праздничные кричалки, бибиканье фатфатов.
– Я же тебе говорил, чо чвит, что пора выбраться из дворца.
Дни в Хиджра-Махале сливались в один, так что я и не заметила, как прошел целый год, за который я ни разу не ступила на улицу. И тогда-то Сулейра, посредник, шут и организатор вечеринок, пружинистым шагом вошел в мои покои, ткнул в меня своей флейтой и заявил:
– Дорогуша, ты просто обязана стать моей женой.
Вот тогда до меня дошло, что настало время Холи – Фестиваля слонов. Мне всегда нравился этот праздник – самый яркий и сумасшедший из всех.
– Но меня могут увидеть…
– Деточка, ты будешь вся синяя. Да и кто посмеет прикоснуться к невесте бога в день ее свадьбы.
И вот, синяя с ног до головы, я сидела, откинувшись на позолоченных подушках, рядом с Сулейрой, который готовил все эти публичные празднования последние шесть месяцев. Эно был тоже целиком синий и нисколечко не походил на человека – ни на мужчину, ни на женщину, ни на ньюта. Город превратился в сплошную толчею, на улицах было невыносимо жарко, воздух загустел от обилия углеводородных паров настолько, что на слонов нацепили защитные очки, но я наслаждалась каждым мгновением. Я оказалась за пределами Хиджра-Махала – я была на свободе.
Сулейра-Кришна активировал чипы в голове слона взмахом синей руки, и зверь, повернув налево, двинулся через ворота в Старый город, а следом шли танцующий оркестр и скачущий танцор с мечами. Толпа расплескалась по аркадам и далеко на соседние улицы. Не осталось ни одного свободного балкона; женщины и дети осыпали нас горстями цветного порошка. Оркестр ушел вперед, а Лил с партнером обменивались постановочными ударами.
– А кто это там? – спросила я, внезапно напрягшись.
– Самый важный и почетный гость, – отвечал Сулейра, ловя похвалы зрителей. – Очень богатый и могущественный человек.
– Кто это, Сулейра? – повторила я свой вопрос. Внезапно на этой вонючей джайпурской жаре меня пробрал холод. – Кто он?!
Но танцовщики и оркестр ушли вперед, и наш слон занял их место перед подиумом. Одно прикосновение кришновской флейты Сулейры, и слон повернулся к возвышению и опустился на колени, кланяясь. Высокий молодой мужчина в костюме раджпутов и огненно-красном тюрбане поднялся под аплодисменты, его лицо светилось от восторга.
Я знала размер обуви и знак зодиака этого человека. Знала, кто скроил его костюм и какой слуга повязывал ему этот тюрбан. Знала о нем все, кроме того факта, что он окажется сегодня здесь и будет смотреть парад Холи. Я приготовилась к прыжку. Один удар; флейта Сулейры подойдет в качестве оружия. Но я так и осталась сидеть на месте, потому что увидела нечто, поразившее меня куда больше. Позади Салима Азада, склонившись к нему и шепча что-то на ухо, стоял Хир. Черные, как обсидиан, глаза эно скрывались за поляризованными линзами.
Салим Азад восторженно хлопнул в ладоши.
– Да, да, именно ее! Приведите ее ко мне. Приведите ее в мой дворец.
Итак, из Хиджра-Махала я вернулась в Джодхра-Махал, который теперь стал дворцом Азадов. Я прошла через медные ворота, под высокой башней, с которой впервые взглянула на Джайпур в ночь стальной обезьяны. Пересекла двор. Серебряные чаши со священной водой Ганга по-прежнему стояли в обоих концах дивана, откуда мой отец управлял своей водной империей. Боги и обезьяны взирали со стен, пока джаваны Азада тащили орущую и сопротивляющуюся меня от машины, вверх по лестнице в женскую часть зенаны.
– Там лежал мой брат, и там же он умер. Там погиб мой отец, – вопила я, а они тянули меня по коридору, через который я убегала год назад.
На мраморных полах не было ни пятнышка – их отполировали до блеска, а я не могла вспомнить, где текла кровь. На входе в зенану меня ждали компаньонки, ведь мужчинам не дозволено было пересекать порог женской половины, но и на них я набросилась, лупя кулаками и пиная ногами, применяя все навыки, которым меня обучила Лил. Они с криками разбежались, но в результате я пребывала под прицелом солдатских пушек до тех пор, пока не прибыли домашние роботы. Потом можно было сколько угодно колошматить их, но на панцирях из алмазного волокна не оставалось ни царапины.
Вечером меня привели в Зал разговоров: в этой уютной старой комнате мужчины и женщины, разделенные изысканной каменной джали, идущей через все помещение, могли вести беседы и сплетничать. Салим Азад шагал по мраморному полу, отполированному сотнями ног. На нем было традиционное одеяние раджпутов. Мне это показалось нелепым. Следом за ним шел Хир. Минут пять Салим Азад расхаживал взад и вперед, изучая меня. Я прижалась лицом к джали и пыталась смутить его своим пристальным взглядом.
Наконец он заговорил:
– У тебя есть все, что нужно? Если ты чего-то хочешь, только скажи.
– Твое сердце на тали, – крикнула я.
Салим Азад отступил на шаг.
– Мне жаль, что приходится так поступать… Но прошу, пойми – ты здесь не пленница. Мы с тобой последние из рода. Хватит смертей. Я вижу только один способ остановить эту вражду – объединить два наших дома. Но принуждать тебя я не стану, это было бы… Невежливо, бессмысленно. Я должен тебя спросить, а ты должна ответить. – Он подошел ближе к каменной стенке, но держался на таком расстоянии, чтобы я не смогла нанести ему удар силамбама. – Падмини Джодхра, ты выйдешь за меня замуж?
Его предложение прозвучало настолько нелепо, глупо и тщеславно, настолько невозможно, что я едва не брякнула «да». Проглотив слово, я откинула голову и смачно плюнула в него. Правда, слюна приземлилась на каменную решетку и потекла вниз по барельефу на песчанике.
– И ты пойми, что я соглашусь только на твою смерть, убийца.
– Тем не менее я продолжу задавать тебе этот вопрос день ото дня, пока ты не ответишь «да».
Салим Азад резко развернулся, взметнулись полы его одеяния. Следом за ним, спрятав руки в рукава, глядя черными камушками глаз, последовал Хир.
– Что до тебя, хиджра, – крикнула я вдогонку, просунув руку через отверстия в каменной джали, готовая схватить, разорвать на части, – ты следующий, предатель.
В ту ночь я подумывала о том, чтобы последовать примеру великого Ганди и уморить себя голодом: перед этим старым, хрупким, оголодавшим и изможденным человеком отступила целая империя, и Индия получила свободу от британцев. Я засунула пальцы в глотку, чтобы меня вырвало тем немногим, что я заставила себя съесть вечером. Потом я сообразила, что из оголодавшей и мертвой меня получится плохое оружие – Дом Азадов продолжит свое плавание и без помех отправится в будущее. Единственным, что заставляло меня цепляться за жизнь, не давало мне сойти с ума в те первые дни в зенане, были слова отца: «Ты – оружие». Мне оставалось лишь выяснить, как оно работает.
Ночью маленький робот-подметальщик приехал и убрал мою рвоту.
Дальше все шло так, как и обещал Азад. Каждый вечер, когда солнце касалось укреплений форта Нахаргарх, стоящего на холме и возвышающегося над Джайпуром, он являлся в Зал разговоров. Салим Азад рассказывал мне историю своей семьи: то, как двадцать поколений назад его предки прибыли в Центральную Азию, а оттуда двинулись далее, на великую Индо-Гангскую равнину, где они построили империю, которая отличалась невероятным богатством, изяществом и красотой и которой не было равных. Они не были воинами или правителями. Они были ремесленниками и поэтами, изготовителями элегантных миниатюр и авторами ювелирных стихов на языке поэтов урду. Пока Великие Моголы возводили форты и вели кровавые гражданские войны, предки Азада из придворных поэтов и живописцев становились советниками, затем визирями и хидмутгарами, причем не только у моголов, но и у раджпутов, маратха, а затем Восточно-Индийской компании и британского правительства. Он потчевал меня историями о своих блестящих предках и их поступках, к которым трудно было остаться равнодушным: об Асламе, что встал между армиями двух враждующих императоров – отца и сына – и тем самым спас Пенджаб; о Фархане, что передавал любовные записки английского дипломата дочери Низама Хайдарабада[76] и таким образом чуть не уничтожил три княжества; о шахе Хуссейне, выступавшем вместе с Ганди против правления британцев, человеке, которого Джинна[77] попросил поддержать отделение Пакистана и который отказался, несмотря на то что всю его семью вырезали во время этнической чистки, последовавшей за объявлением Независимости. Он рассказывал мне о Салиме Старшем, своем дедушке, основателе династии, приехавшем в Джайпур в ужасном 2008-м, когда впервые не пришел муссон, и запустившем программу очистки воды в деревнях, которая спустя десятилетия выросла в великую водную империю Азадов. Сильные мужчины, трудные времена, захватывающие истории. И каждую ночь, когда солнце садилось за форт Нахаргарх, он задавал свой вопрос:
– Ты выйдешь за меня замуж?
Каждую ночь я уходила, не сказав ни слова.
Но с каждой прошедшей ночью, с каждой услышанной историей, с каждым новым предком молчать становилось все труднее. Люди, о которых он мне рассказывал, были подлинными и сыграли столь же важные роли в истории, как и моя семья. Все они почили, остались лишь мы вдвоем – Азад и я.
Я попыталась связаться с Хиджра-Махалом, спросить совета и найти утешения у своих сестер/братьев, выведать, знают ли они, почему Хир переметнулся и предал меня, но в первую очередь просто для того, чтобы услышать хоть кого-то помимо Азада и спутниковых каналов. Однако все мои звонки отражались из-за белого шума: Салим экранировал мои покои. Я швырнула бесполезным наладонником в крашеную стену, а затем растоптала гаджет каблуком. Впереди меня ждали бесконечные повторяющиеся вечера. Салим продолжит приходить ночь за ночью, пока не получит ответ. Ему некуда было спешить. Может, он собирался свести меня с ума и тем самым добиться согласия?
«Выйди за него». На этот раз я не стала гнать прочь эту мысль. Я вертела ее в голове, смотрела на нее под тем и другим углом, просчитывала последствия. Стать женой Салима было единственным способом выбраться из этой мраморной клетки.
Полдень. Жара. По прохладному коридору зенаны спешила фигура в объемистых одеждах. Хир. Я позвала эно. Хир не был мужчиной и потому мог входить на женскую половину, как евнухи во времена раджпутов. Эно не страшился приемов, которым меня обучила Лил. Эно знал.
– Намасте, – приветствовал эно.
– Почему ты так со мной поступил?
– Мэмсахиб, я всегда был и остаюсь верным слугой Дома Джодхра.
– Ты предал меня в руки врагов.
– Я спас тебя от их рук, Падмини. Союз с Салимом положит конец глупой, бессмысленной кровавой вендетте. Он сделает тебя партнером. Падмини, послушай, что я скажу: ты не просто станешь женой. Азад-Джодхра. Это имя будет знать вся Индия.
– Джодхра-Азад.
Хир поджал бледно-розовые губы.
– Падмини, Падмини, вечно эта твоя гордость.
И эно ушел, не дождавшись моего разрешения.
В ту ночь, в самый темный и магический час, Салим Азад снова посетил зенану. Силуэт за каменной джали открыл было рот. Я приложила палец к губам.
– Ш-ш-ш. Ничего не говори. Пришел мой час рассказать тебе историю – мою историю, историю Дома Джодхра.
И вот, как в старой мусульманской сказке, сто и одну ночь я сидела на подушках, прислонившись к джали, и нашептывала Салиму Азаду, разодетому по раджпутской моде, чудесные сказки о том, как всадники-кшатрии бросались в атаку и как они, вооруженные тысячами орудий, осаждали великие крепости, о прекрасных принцах с дерзкими усами, что смело сбегали вместе с принцессами, спрятавшись в корзинах, о княжествах, утраченных из-за проигранной шахматной партии, об офицерах-соварах[78], прошедших подготовку в Сандхерсте[79] и ставших куда более британскими, чем сами британцы, о воздушно-десантных рейдах против кашмирских повстанцев, о бравых антитеррористических кампаниях, о несравненных матчах поло и зрелищных аудиенциях, в которых принимала участие сотня слонов, о воздушном змее в форме человека-солнцептицы, которого Джодхра запускали в небо над Джайпуром, о тысячелетней истории города. В течение ста ночей я опутывала его чарами, которым меня научили ньюты Хиджра-Махала, а затем на сто первую ночь я сказала:
– Вы кое о чем забыли.
– О чем же?
– Попросить моей руки и сердца.
Он слегка вздрогнул, покачал головой, не веря своим ушам, и улыбнулся. У него были хорошие зубы.
– Так ты выйдешь за меня?
– Да, – ответила я. – Выйду.
Свадьба должна была состояться через три недели. По расчетам Сул, это был наиболее благоприятный день для союза домов Азадов и Джодхра. Сулейре поручили провести церемонию: сперва по мусульманскому обычаю, затем индуистскому. На основе своей инсайдерской информации Джанда должен был составить список гостей на свадьбу двух династий. «Нас ждет бракосочетание десятилетия. Приходите, или я такое про вас напишу в своей колонке!..» – грозился эно. Великие и славные перекраивали расписания своих встреч, звезды мыльных опер, актеры-сарисины, готовили аватары, как и люди-селебы, которые никак не могли приехать на субконтинент вовремя. Через прикрытые ставни на балкончиках джарока в зенане я наблюдала за тем, как в большом дворе Салим раздает указания своим подчиненным и роботам: архитекторы сюда, дизайнеры по ткани туда, а пиротехники вон туда. Взмывали палатки и павильоны, ряд за рядом устанавливали стулья, клали ковры, на песке чертили узоры, которые сотрут слоны, участвующие в процессии. Над дворцом вокруг черных коршунов-падальщиков кружили роботы-охранники, по большому двору, словно летучие мыши, в поисках наилучшего ракурса сновали камеры-дроны. Стоило Салиму почувствовать на себе мой взгляд, он поднимал глаза, улыбался и приветственно махал рукой. Вдруг смутившись, я отворачивалась, как и положено девочке-невесте. Нас ждала традиционная раджпутская свадьба. Мое затворничество[80] закончится, только когда я выйду к своему мужу. На те три недели зенана из мраморной клетки превратилась в яйцо, из которого я должна была вылупиться. Но что меня ждало впереди? Власть, невероятное богатство, брак с тем, кто некогда был моим врагом. Я все еще не до конца понимала, люблю я его или нет. Я по-прежнему видела призрачные тени на мраморном полу в тех местах, где убили моих родных. Салим продолжал навещать меня каждую ночь и читал поэзию на урду, из которой я не понимала ни строчки. Я улыбалась и смеялась, но так и не могла решить, любовь я испытываю к нему или же во мне говорит отчаянное желание стать свободной. Сомнения одолевали меня даже наутро дня свадьбы.
На рассвете ко мне пришли женщины: они искупали меня, облачили в желтое сари, сделали прическу и макияж, после чего помазали меня пастой из куркумы. Мою шею украшали драгоценные камни и ожерелья, на запястьях звенели браслеты, а на пальцах красовались кольца. На тело мне нанесли дорогой французский парфюм, снабдили меня талисманами на удачу и советами. После чего компаньонки распахнули окованные медью двери зенаны и в сопровождении роботов дворцовой охраны провели меня коридорами до лестницы, вниз по ступеням и наружу, в большой двор. Лил танцевала и выделывала кульбиты впереди меня: ни одной паре не светит удача, если на их свадьбе нет хиджры, ньюта.
Пригласили всю Индию, и все приехали – кто живьем, кто в виде аватара. Камеры, подвешенные на канальных движителях, сновали повсюду. Моих ньютов, мою семью из Хиджра-Махала, разместили на задних рядах.
– Разве могу я улучшить то, что уже идеально? – промолвил лицевой доктор Дахин, пока мои босые ноги ступали по лепесткам роз в направлении помоста.
– Окно, свадьба, – сказала Сул. – И с помощью богов – одна мудрая пожилая вдова спустя много-много десятков лет.
– Оправа ничто без бриллианта в ней, – воскликнул Сулейра, организатор вечеринок, бросая в воздух розовые лепестки.
В компании своей свиты я ждала под навесом, пока спутники Салима не покинут мужскую половину и не пересекут двор. Следом за ними на белоснежном скакуне ехал жених, конь поднимал копытами в воздух облачка розовых лепестков. Толпа гостей низко протяжно охнула, затем последовал очередной раунд аплодисментов. На платформе Салима поприветствовал мулла. Налетели камеры в поисках лучшего ракурса для съемки. Все парапеты и барельефы были усеяны обезьянами из плоти и металла. Они наблюдали. Мулла самым торжественным тоном спросил меня, хочу ли я стать женой Салима Азада.
– Да, – ответила я, как той самой ночью, когда приняла его предложение. – Я согласна.
Он задал Салиму тот же вопрос, после чего зачитал отрывок из Священного Корана. Мы обменялись контрактами, что засвидетельствовали наши ассистенты. Мулла принес блюдо со сладостями. Салим взял одну, поднял дымчатую вуаль и положил лакомство мне на язык. Затем мулла надел нам кольца на пальцы и объявил мужем и женой. И так объединились наши два враждующих дома – гости поднимались со своих насиженных мест и поздравляли нас, над Джайпуром взмыли праздничные фейерверки, взрывались праздничные хлопушки, а им в ответ вторила орда бибикающих машин, фатфатов и прочего транспорта. По крайней мере на улицах воцарился покой. Пока мы направлялись к длинному прохладному павильону, где должен был состояться свадебный пир, я пыталась поймать взгляд Хира – эно вышагивал позади Салима, спрятав руки в рукава, вытянув шею, поджав губы. Эно напоминал мне стервятника на насесте.
Мы разместились на золотых подушках во главе длинного низкого стола. Наши гости – все большие шишки – занимали свои места: снимали итальянские туфли, усаживались, скрестив ноги, и подтыкали под себя дорогие смокинги из Дели, пока официанты расставляли гигантские тали с праздничной едой. На балконе, выходящем на диван, музыканты ударили по струнам, заиграв мелодию, которая была старше самого Джайпура. Я хлопала в ладоши. Салим откинулся на большую подушку.
– Смотри.
Там, куда он указывал, мужчины запускали огромного воздушного змея в виде человека-солнцептицы. Тот подпрыгивал и нырял на непостоянном ветру, пока не поймал поток посильнее и не взмыл в голубые небеса. Гости снова заохали.
– Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле, – сказал Салим.
Я подняла вуаль, наклонилась к нему и поцеловала в губы. На нас посмотрели все до единого гости. Кто-то заулыбался. Кто-то захлопал в ладоши.
Глаза у Салима округлились. Из них вдруг хлынули слезы. Он попробовал утереть их, но, когда убрал кулаки от лица, веки его опухли, пошли волдырями и не открывались. Он хотел было заговорить, но губы раздулись, потрескались, и из них принялись сочиться кровь и гной. Салим попытался подняться и отодвинуться от меня. Он не мог ни видеть, ни говорить, ни дышать. Руки взметнулись к воротнику вышитого золотом шервани[81].
– Салим! – закричала я.
Лил вскочила на ноги раньше всех – приглашенных врачей и хирургов, которые только-только поднимались из-за стола. Салим издал слабый пискливый вопль, на другое его опухшая гортань оказалась неспособна. Затем он упал под праздничный стол.
Павильон взорвался криками гостей и врачей – они орали в свои наладонники, а тем временем охрана оцепляла двор. Я беспомощно стояла, пока врачи сгрудились вокруг Салима. Разодетая и разукрашенная, унизанная драгоценностями, я напоминала бабочку. Лицо моего мужа выглядело как потрескавшаяся дыня, натянутый шарик красной плоти. Я отмахнулась от настырной камеры. Больше я ничего не могла сделать. Все, что я помню после, – это то, как Лил и остальные ньюты выводили меня во двор, где приземлялся джет с вертикальным взлетом, двигатели поднимали сладко пахнущую бурю из лепестков роз. Парамедики выносили Салима на носилках. Его рот закрывала кислородная маска. Из рук тянулись трубочки капельниц. Охрана в светоотражающей броне расталкивала больших и знаменитых шишек. Я вырывалась из рук Лил, пока медики закатывали Салима в джет, но эно удерживала меня крепко: эно обладала некой странной, усохшей силой.
– Пусти, пусти меня, там мой муж…
– Падмини, Падмини, ты ничем не сможешь помочь.
– О чем ты?
– Он мертв, Падмини. Твой муж Салим мертв.
С таким же успехом эно могла заявить, что луна – это огромная мышь в небе.
– У него случился анафилактический шок. Ты знаешь, что это такое?
– Мертв? – тихо переспросила я.
В следующее мгновение я уже неслась через двор к взлетающему джету. Я хотела нырнуть под двигатели. Хотела, чтобы меня разметало, как те самые розовые лепестки. Охранники бросились мне наперерез, но первым меня поймала Лил, повалив на землю. Я почувствовала, как руки коснулся эфьюзер, а затем мир поплыл, потому что подействовало успокоительное.
Спустя три недели я позвала к себе Хира. Первые семь дней, пока спорили юристы, роботы-охранники не выпускали меня из зенаны. Большую часть этого времени я была сама не своя – разбитая горем и обезумевшая от всего произошедшего. Всего один поцелуй. Я стала вдовой, едва успев выйти замуж. Мной занималась Лил, а тем временем адвокаты и судьи приходили к заключениям по юридическим вопросам. Я была единственной законной наследницей «Азад-Джодхра Уотер». На вторую неделю я наконец осознала и смирилась со своим наследием: крупнейшая водная компания в Раджпутане и третья по величине в Индии. Контракты ждали подписания; мне предстояло встретиться с менеджерами и управленцами, а еще подготовить сделки. Я отмахивалась от всех, потому что третья неделя стала моей неделей – временем, когда я поняла, что́ потеряла, как это произошло и кто я такая на самом деле. После этого я была готова к разговору с Хиром.
Мы встретились в диване, между серебряных чанов, которые были заполнены святой водой Ганга по новой традиции, установленной Салимом. На крышах дежурили обезьяны-охранники. Мои обезьяны. Мой диван. Мой дворец. И отныне моя компания. Хир прятал руки в рукава. Глаза эно блестели черным мрамором. Я, в свои пятнадцать лет, была вся в белом – в трауре.
– Как давно ты все это спланировал?
– Еще до твоего рождения. Прежде чем тебя зачали.
– Мне всегда предстояло выйти за Салима Азада?
– Да.
– И убить его?
– Ничего другого тебе не оставалось. Тебя такой сделали.
«Никогда не забывай, – говорил мой отец в прохладной тени этих колон, – ты оружие». Оружие, которое оказалось куда более тайным и глубоко запрятанным, чем я могла себе вообразить, до него не дотянулись даже медицинские роботы Дахина. Оружие, встроенное в мое ДНК: запрограммированное с самого моего рождения, чтобы вызывать летальную аллергическую реакцию у любого члена семьи Азад. Убийца жил в каждой клетке моего тела, в каждой поре, волоске, в каждой пылинке – частице омертвевшей кожи.
Я убила своего возлюбленного поцелуем.
Внутри меня подрагивал гигантский вздох, который мне ни за что нельзя было выпускать наружу.
– Я назвала тебя предателем, хотя ты сказал, что всегда был верным слугой Дома Джодхра.
– Всегда был, есть и с Божьей помощью останусь им. – Хир наклонил лысую голову в легком поклоне. Затем продолжил: – Когда становишься одним из нас, когда делаешь Шаг-В-Сторону, отказываешься от многого – от семьи, от надежды на то, что у тебя когда-либо будут дети… Вы стали моей семьей, моими детьми. Но ты, Падмини, в первую очередь. И я делал то, что был должен для своей семьи. Ты выжила, и теперь у тебя есть все, что принадлежало тебе по праву. Мы не живем долго, Падмини. Наши жизни слишком интенсивны, слишком ярки, сияющи. Слишком много с нами сотворили, и потому мы быстро сгораем. Я должен был удостовериться, что моя семья в безопасности, а моя дочь одержала победу.
– Хир…
Эно поднял руку и отвернулся, а мне показалось, что в его черных глазах мелькнуло серебро.
– Займи свое место во дворце, в компании, это все твое.
В тот вечер я ускользнула от своей охраны и прислуги. Я поднялась по мраморным ступеням, прошлась по длинному коридору туда, где раньше была моя комната – до того, как я стала женщиной, женой, вдовой и владелицей огромной компании. Отпечаток моего пальца разблокировал дверь – комнату заливало пыльно-туманное золото солнечного света. Кровать стояла заправленной, антикомариные сетки аккуратно свернули и закрепили сверху. Я прошла на балкон, ожидая увидеть там джунгли из лоз. С удивлением я вдруг поняла, что прошло чуть больше года с тех пор, как я последний раз ночевала в этой комнате. Я все еще могла разглядеть выступы и выемки, за которые цеплялась руками и ногами, когда карабкалась следом за стальной мартышкой на крышу. Теперь мне было гораздо проще туда добраться. Дверь в конце коридора, которая прежде была заперта для меня, теперь открывала доступ на лестницу. Стоило мне ступить на крышу, как роботы-часовые мгновенно ожили, шерсть вздыбилась на холках, в воздух взмыли трубки для метания игл. Мои пальцы сложились в мудру, вновь активируя режим наблюдения.
Во второй раз я прошла мимо куполов и башенок к балкону, расположенному на самом верху, над фасадом дворца. Снова от вида раскинувшегося у моих голых ног Джайпура у меня перехватило дыхание. В тусклом вечернем свете розовый город вспыхивал и горел. На улицах все еще гудел транспорт, а с базара доносился запах горячего масла и специй. Теперь я легко могла вычислить купола Хиджра-Махала в лабиринте улиц и жилых зданий. Гномоны, полукупола и контрфорсы Джантар-Мантара бросали друг на дружку гигантские тени, путая время. Затем я повернулась к изогнутой стеклянной башне штаб-квартиры Азадов – нет, теперь это была моя штаб-квартира, мой дворец в той же мере, как и эта старая мертвая груда камней в стиле раджпутов. Я низвергла дом наших соперников, но совсем не так, как ожидала. Мне хотелось извиниться перед Азадом точно так же, как он извинялся передо мной каждую ночь в зенане за деяния своей семьи. «Мне постоянно говорили, что я оружие. Я думала, что должна им стать. Я понятия не имела, что меня им сделали».
Как легко было бы шагнуть навстречу машинам – уйти от всего этого. Покончить и с Азадами, и с Джодхра. Украсть у Хира победу. А затем я взглянула на свои ступни, увидела, как украшенные кольцами пальцы, скрючившись, цепляются за парапет, и поняла, что не смогу, что не должна. Подняв глаза, я разглядела на красном горизонте едва заметную темную полоску. Наконец-то пришел муссон. Моя первая семья сделала меня одним типом оружия, но вторая – добрая, сумасшедшая, грустная и талантливая семья ньютов – научила меня самым разным способам, как быть опасной иначе. Улицы пересохли, но надвигался муссон. А в моей власти были резервуары, каналы, насосы и трубы. Я была Махарани[82] муссона. И вскоре я понадоблюсь людям. Набрав полную грудь воздуха, я представила, что чую дождь. Затем я развернулась и, вышагивая между рядами замерших в ожидании роботов, направилась обратно в свое королевство.