Стараниями робота Джазбир получает наибелейшие зубы во всем Дели. В этой точной и ужасающей процедуре задействованы хромированная сталь и вращающиеся, визжащие абразивные головки. Джазбир смотрит круглыми глазами на то, как роботизированные паучьи ноги размахивают у него перед лицом своими орудиями. Он в руках демона радикальной косметической стоматологии. Про клинику под названием «Сверкающая жизнь!» («Гигиенично. Быстро. Современно») он прочел в февральском выпуске «Шаади[83] для достойных мальчиков!». Реклама на развороте рисовала совершенно иную картину: никаких жвал, копошащихся у пациента во рту. Ему очень хочется спросить у аккуратной и скромной медсестры (естественно, замужней), так ли все должно работать, но у него во рту полно зажимов, да и потом достойные мальчики никогда не показывают, что им страшно. Тем не менее, когда робот просовывает одну из своих ног ему в рот и вращающаяся сталь соприкасается с эмалью, он закрывает глаза.
А сейчас наибелейшие зубы во всем Дели мчатся в грохочущем фатфате по безжалостным переполненным дорогам. У Джазбира такое ощущение, будто своей улыбкой он ослепляет весь город. Наибелейшие зубы, наичернейшие волосы, самая безупречная кожа и идеально выщипанные брови. В Министерстве воды есть свой приходящий мастер маникюра, поскольку очень многие госслужащие вовлечены в шаади. Джазбир замечает, как водитель бросает взгляд на его ослепительную улыбку. Он знает, люди на улице Махура знают, все люди в Дели знают, что вечера – это время большой игры.
На станции метро «Кафе Кашмир» между ног пассажиров, стоящих на платформе, носится чипированная мартышка-полицейский: она вопит и разгоняет макак – воришек и попрошаек, – которыми кишит подземка. Коричневой меховой волной те переливаются за край платформы и прячутся в своих норах, когда на станцию въезжает роботизированный поезд. Джазбир всегда стоит возле секции только для женщин. Одна из них может испугаться обезьяны – макаки кусаются, – и тогда у него будет шанс осуществить акт Спонтанной Галантности. Женщины изо всех сил стараются не смотреть в сторону мужчин, ничего не говорить и вообще не проявлять каких-либо знаков внимания, но настоящие достойные мальчики никогда не упускают возможность наладить контакт. Вон та женщина в деловом костюме, в модном пиджаке с осиной талией и брюках с низкой посадкой – разве ее не поразило в момент сверкание его белых-белых зубов?
– Робот, мадам, – поясняет Джазбир, пока утрамбовщик заталкивает его в поезд на Барвалу, уходящий в 18:08. – Стоматология будущего.
Двери закрываются, но Джазбир Даял знает, что он белозубый Бог любви, и в эту ночь шаади он наконец-то найдет жену своей мечты.
Согласно экономистам, демографический кризис в Индии – элегантный пример дисфункции рынка. Предпосылки зародились в прошлом веке, еще до того, как экономика Индии стала тигром среди тигров, прежде чем политическая вражда разделила страну на двенадцать конкурирующих штатов. Все началось с кредо: «О, какой милый мальчик! Замечательный, сильный, красивый, образованный, успешный сын. Он женится, заведет детей и будет заботиться о нас в старости». Мечта каждой матери, гордость любого отца. Теперь помножьте это на триста миллионов индусов из возникшего среднего класса. Разделите на способность определять пол ребенка во время беременности. Приплюсуйте селективные аборты. И вот на отметке в «двадцать пять лет спустя» по оси х, с учетом усовершенствованных технологий двадцать первого века, таких как дешевые сильнодействующие лекарственные пластыри, которые гарантируют зачатие мальчика, вы прибываете в великий Авадх с его древней столицей Дели, в которой проживает двадцать миллионов, а среди представителей среднего класса мужчин в четыре раза больше, чем женщин. Дисфункция рынка. Преследование личных интересов вредит обществу в целом. Для экономистов – изящно; для замечательных, сильных, красивых, образованных и успешных мужчин вроде Джазбира, умирающих от жажды в эту засуху жен, – катастрофа.
Для ночи шаади у Джазбира есть свой ритуал. Первая часть заключается в том, что он несколько часов проводит в ванной: играет громкая музыка и расходуется слишком много дорогостоящей воды, а тем временем Суджай стучит в двери, снова и снова оставляет под ними чашки чая, наглаживает воротнички и манжеты и тщательно чистит пиджаки Джазбира от волос, что остались с предыдущего шаади. Суджай – сосед Джазбира: они вместе снимают государственное жилье – домик в «Акация Бунгало Колони». Суджай разрабатывает персонажей для авадхской версии телешоу «Город и деревня» – суперпопулярной мыльной оперы, создаваемой искусственным интеллектом из соседнего конкурирующего штата Бхарат. Суджай ваяет дополнительные элементы – скины для персонажей – и натягивает их на сырой код, присылаемый из Варанаси. «Дахзей Продакшнз» работает по новой модели: бо́льшую часть своей работы Суджай проделывает через новомодный лайтхёк, сидя на веранде, – его руки порхают в воздухе, рисуя миленькие невидимые узоры. Для Джазбира, который привязан к офису и вынужден каждый день тратить девяносто минут, чтобы добраться туда на трех видах транспорта, это равносильно ничегонеделанью. Суджай необщительный, волосатый, никогда не бреется и не моет чересчур длинные волосы, но он чуткий парень и компенсирует тот факт, что он целыми днями просиживает в прохладной прохладной тени, размахивая руками, тем, что прибирается в доме. Он чистит, раскладывает все по местам и стирает. Он отменно готовит. Он настолько хорош, что Джазбиру не требуется домработница, а это позволяет прилично сэкономить в дорогостоящей «Акация Бунгало Колони». Соседи неустанно судачат по этому поводу. В принципе, большая часть того, что происходит в доме номер 27, становится предметом перешептываний на лужайках колонии, ведь «Акация Бунгало» – это закрытый коттеджный поселок, где живут семьи.
Вторая часть ритуала – облачение. Словно грум, что готовит своего господина-могола к битве, Суджай одевает Джазбира. Он застегивает запонки и поворачивает их так, чтобы рисунок смотрелся правильно. Поправляет воротничок рубашки. Он оглядывает Джазбира со всех сторон, под разными углами, как будто Джазбир – один из его только что созданных персонажей. Вот тут немного перхоти – смахнуть, Джазбир слегка ссутулился – надавить между лопаток. Суджай принюхивается – не пахнет ли у Джазбира изо рта, проверяет, не осталось ли на зубах шпината или каких других улик после ланча.
– Ну и как тебе? – интересуется Джазбир.
– Они белые, – бурчит Суджай.
Третья часть ритуала – брифинг. В ожидании фатфата Суджай рассказывает Джазбиру о сюжетных линиях будущих серий «Города и деревни». Для Джазбира сплетни о мыльной опере – главная уловка в разговоре и основное тактическое преимущество перед его смертельными врагами. Как показывает опыт, женщины прежде всего хотят потрепаться о метамыле – о ненастоящих жизнях, любовных перипетиях, свадьбах и скандалах актеров-сарисинов, которые считают, будто бы они играют роли в «Городе и деревне».
– Ой, – скажет Суджай, – другой отдел.
Раздастся гудок фатфата. Отдернется занавеска, прозвучат жалобы – мол, поздно, детей разбудите, а им завтра в школу. Но Джазбир весь такой глянцевый и гламурный и готовый к шаади. В его арсенале сплетни о «мыле». Разве он может проиграть?
– Ах да, чуть не забыл, – бросает Суджай, открывая дверцу фатфата для Бога любви. – Твой отец оставил сообщение. Он хочет с тобой встретиться.
– Кого вы наняли? – Возмущенный возглас Джазбира заглушают радостные крики его братьев из гостиной: крикетный мяч катится и пересекает границу поля на стадионе Джавахарлала Неру.
Отец наклоняется через крошечный жестяной кухонный столик, чтобы сказать по секрету. Анант тут же снимает закипающий чайник с плиты, чтобы подслушать. Она самая медлительная и неуклюжая служанка в Дели, но уволить ее – все равно что выбросить на улицу. Она топочет и переваливается по кухне, как буйвол, притворяясь, что ей совершенно не интересно то, о чем говорят отец и сын.
– Брачного посредника. Это была не моя идея. Я тут совершенно ни при чем. Это все она.
Отец кивает головой в сторону открытой двери в гостиную. Там на диване, окруженная своими недостойными сыновьями, восседает мама Джазбира и смотрит отборочный матч на стенном экране из смарт-шелка, который Джазбир купил ей со своей первой зарплаты госслужащего. Когда он покинул крохотную, провонявшую гхи квартирку на Наби Карим Роуд и переехал куда подальше в престижную «Акация Бунгало Колони», миссис Даял делегировала всяческие переговоры с сыном своему мужу.
– Она нашла особенного брачного посредника.
– Так, погоди, объясни, что за особый посредник.
Отец Джазбира ерзает на стуле. Анант очень долго вытирает чашку.
– Ну ты ведь знаешь, что в прошлом люди обращались с такими вопросами к хиджрам… Но она пошла дальше – как-никак мы в двадцать первом веке живем и все такое. В общем, она решила быть в ногу со временем и наняла… ньюта.
Чашка клацает о сушилку из нержавейки.
– Ньюта? – шипит Джазбир.
– Он разбирается в контрактах. Знает все о манерах и этикете. Знает, чего хотят женщины. Мне кажется, что он и сам когда-то был женщиной.
С губ Анант срывается тихий и непроизвольный «ох», похожий на пуканье.
– Насколько мне известно, о ньютах правильно говорить «эно», – поправляет отца Джазбир. – И они отличаются от хиджр в твоем понимании. Они не мужчины, которые стали женщинами, и не женщины, которые стали мужчинами. Они ни то ни другое.
– Ньют, нечто, хиджра, эно, он, она – какая разница. Если меня наконец-то пригласят на чай к родителям невесты, я готова звать их как угодно. Про то, чтобы увидеть объявление в разделе шаади в «Таймс оф Авадх», я вообще молчу. – Миссис Даял перекрикивает гудящий комментарий ко второму иннингу в матче между Авадхом и Китаем.
Критика со стороны родителей – как порез бумагой: самая тонкая и самая болезненная.
Мужчин в «Хараяна Поло и Кантри Клаб» оказалось как снега в Арктике. Были тут хорошо одетые мужчины, мужчины при деньгах, очаровательные мужчины, холеные и сверкающие мужчины, те, чьи перспективы на будущее были детально изложены в брачных резюме. С большинством Джазбир не был знаком лично, хотя много раз их видел. Некоторых знал по именам, а несколько человек из соперников превратились в друзей.
– Зубы! – донесся возглас со стороны бара. Говорящий кивнул, сложил пальцы рук в два револьвера и наставил их на Джазбира.
Долговязый и непринужденный Кишор изящно облокотился о стойку красного дерева времен раджей, растекшись по ней, точно моток шелковых нитей.
– И где ты такие сделал, бадмаш?
Кишор был старым приятелем Джазбира с университетских времен; он любил привлекать к себе внимание: к примеру, участвовал в скачках в «Дели Джокей Клаб» или ездил кататься на лыжах в те регионы Гималаев, где еще остался снег. Сейчас он работал в финансовом отделе и утверждал, что побывал на пятистах шаади-ночах и сделал сотню предложений руки и сердца. Правда, стоило женщинам попасться на его крючок, Кишор их отпускал. «Ах, какие за этим следовали слезы, а сколько было угроз и телефонных звонков от разъяренных отцов и негодующих братьев. Но ведь это игра, не так ли?»
– Ты, кстати, слышал? – продолжает он. – Сегодня ночь Дипендры. О да. Ему сарисин-астролог предсказал. Все написано в звездах, ну и в палме.
Дипендра был маленьким зажатым человечком. Как и Джазбир, он работал госслужащим в Министерстве воды: возглавляемое им подразделение сидело по другую сторону стеклянной стены и занималось водными артериями, пока Джазбир и его команда трудились над прудами и дамбами. Вот уже три шаади Дипендра лелеял фантазию о том, как какая-нибудь женщина обменяется с ним контактами наладонника. Сперва они созвонятся, а затем договорятся о свидании. За встречей последует предложение руки и сердца.
– Раху в четвертом доме, а Сатурн в седьмом, – печально заявляет Дипендра. – Наши глаза встретятся, она кивнет, ничего больше. А на следующее утро позвонит мне, и тогда все свершится. Я бы попросил тебя стать другом жениха, но я уже пообещал эту роль всем своим братьям и кузенам. Все предрешено. Поверь мне.
Джазбира всегда удивляло то, как мужчина, который днем занимается четкими расчетами движения жидкостей, по ночам доверяет свою жизнь и сердечные дела стандартным предсказаниям джанампатри, что выдает искусственный интеллект.
Хидмутгар-непалец ударил посохом по деревянному танцполу эксклюзивного клуба «Хараяна Поло и Кантри Клаб». Достойные мальчики поправили воротнички, одернули пиджаки, выровняли запонки. По эту сторону двойных дверей из красного дерева они были друзьями и коллегами. Но в саду становились соперниками.
– Джентльмены, дорогие клиенты шаади-агентства «Прекрасные девушки», прошу вас, поприветствуйте и почтите своими аплодисментами бегум Реззак и ее прекрасных дам.
Двое служащих растворили складывающиеся ставни, открывая вид на лужайки для поло. Там их ждали очаровательные девушки, разодетые в сари, украшенные золотом и драгоценностями, разрисованные хной (ведь агентство «Прекрасные девушки» было самым традиционным и уважаемым). Джазбир проверил выданное ему расписание – пять минут на клиента, а может, и того менее, им никогда не давали больше. Он глубоко вдохнул и обнажил улыбку стоимостью в тысячу рупий. Пришла пора найти жену.
– Мне прекрасно известно, о чем вы там перешептываетесь за моей спиной, – бросает миссис Даял, перекрикивая мантры комментатора Харша Бхогла. – Мы уже все обговорили. Ньют все организует, и просит он за это куда меньше, чем ты спускаешь на эти свои шаади-агентства, базы данных и прочую ерунду. В общем, ньют найдет тебе пару, и все тут. Хватит метаться.
Из телевизора доносится раунд аплодисментов.
– Я скажу, в чем твоя проблема: девушки слышат, что ты живешь вместе с другим мужчиной, и начинают думать о вас всякое, – шепчет Дада-джи. Анант наконец-то ставит перед ними две чашки чая и закатывает глаза. – Она уже обо всем договорилась. Эно начнет искать тебе пару. Ничего с этим не поделаешь. Есть вещи и похуже.
«Пускай женщины думают, что хотят, но Суджай прав, – рассуждает Джазбир. – Лучше и вовсе не начинать эту игру».
Из гостиной раздается очередной хор радостных возгласов – еще одно очко. Хареш и Сохан освистывают китайских дьяволов. «Думаете, вы можете купить победу и стать лучшими в мире? Да ни фига. Авадхские мальчики скажут вам, что требуются годы, десятилетия, столетия, чтобы понять принципы крикета». А еще в чае слишком много молока.
По прохладным и просторным белым комнатам дома номер 27 по Акация Авеню проносится воображаемый ветер, горячий, как те порывы, что предвещают приход муссона. Он приносит с собой облачко пикселей. Джазбир уклоняется от них и смеется. Ему кажется, что они должны быть холодными и острыми, как крупинки снега в метель, но это всего лишь числа, последовательности электрических зарядов, которые умное устройство, прицепленное у него за ухом, проводит по его зрительной коре. Когда пиксели проплывают мимо него, кружась, они звенят серебряными глиссандо, сыгранными на ситаре. Джазбир качает головой от удивления и вытаскивает лайтхёк из-за уха. Видение исчезает.
– Очень умно, очень мило, но я, пожалуй, подожду пока цена упадет.
– Дело не в самом хёке, – бормочет Суджай. – Тот брачный посредник, ну, которого наняла твоя мама, я тут это, подумал, может, тебе и не нужно, чтобы кто-то организовывал твою свадьбу.
Порой неспособность Суджая говорить по существу раздражает Джазбира. Тем более после очередной бесплодной и затратной ночи шаади и угрозы, которую представляет собой брачный посредник, нанятый родителями. А особенно после того, как небелозубый Дипендра объявляет, что у него свидание. С девушкой. То самое, которое сарисин-астролог предсказывал в четвертом доме Раху.
– В общем, я подумал, что с правильной помощью ты и сам мог бы все сорганизовать.
Бывают дни, когда спорить с Суджаем бесполезно. Он руководствуется своим собственным календарем.
– Тебе нужно снова надеть хёк.
Серебряные ноты прыскают во внутреннее ухо Джазбира, когда маленькая закорючка из умного пластика отыскивает нужное место у него на черепе. Пиксельные птицы пикируют с неба, кружатся стаями, подобно скворцам в зимний вечер. Это невероятно мило. Джазбир охает, когда частички света и звука искрясь сливаются в фигуру щеголя, одетого в старомодный шервани с высоким воротником и шаровары с замятыми отворотами. Ботинки у него начищены до зеркального блеска. Щеголь кланяется.
– Доброе утро, сэр. Меня зовут Рам Тарун Дас. Я мастер изящества, внешнего вида и джентльменских манер.
– Что он делает в моем доме? – Джазбир отсоединяет устройство, которое транслирует данные ему прямо в мозг.
– Прошу тебя, не делай так, – говорит Суджай. – Это нарушение правил этикета сарисинов.
Джазбир снова прицепляет устройство, и перед ним опять возникает очаровательный мужчина.
– Меня разработали с четкой целью – помочь вам жениться на подходящей девушке, – выдает Рам Тарун Дас.
– Разработали?
– А, ну это, я создал его для тебя, – поясняет Суджай. – Решил, что если кто и разбирается в отношениях и свадьбах, так это звезды «мыла».
– Звезда из мыльной оперы. Ты сделал мне коуча по брачным вопросам на основе звезды «мыла»?
– Он не совсем звезда «мыла» – скорее, объединение нескольких подсистем из центрального регистра персонажа, – говорит Суджай. – Прости, Рам.
– Ты всегда так?
– Что?
– Извиняешься перед сарисинами.
– У них есть чувства.
Джазбир закатывает глаза.
– Меня учит тому, как стать супругом, какой-то мэшап?
– Ну это уже ни в какие ворота не лезет. Давай извиняйся, твой черед.
– Послушайте, сэр. Если хотите, чтобы я спас вас от брака, выкованного в аду, нам лучше начать с ваших манер, – вклинивается Рам Тарун Дас. – Манеры делают человека. Это краеугольный камень всех отношений, потому что истинное поведение определяется не поступками, а тем, какой человек на самом деле. Не спорьте со мной – женщины мгновенно замечают такие вещи. Ключ к этикету, сэр, в уважении ко всем вещам. Может, я лишь воображаю, что испытываю чувства наравне с вами, но от этого мои эмоции не становятся менее реальными. На этот раз я приму ваши извинения в таком виде. А теперь давайте приступим. Нам столько всего нужно сделать перед сегодняшним шаади.
«Ну почему? – думает Джазбир. – Почему мне никогда не удается довести ботинки до такого блеска?»
Язычок ленивого полумесяца едва высовывается из-за высоток Туглук, этой колыбели нарождающейся нации. Его отражение в бесконечном бассейне подернулось рябью, а вокруг плавают лодочки из листьев манго со свечками дия. Бегум Джайтли не нужны площадки для поло или загородные клубы. Это 2045-й, а не какой-то там 1945-й. Современной нации нужен современный стиль – такова философия шаади-агентства Джайтли. А вот сплетни и вожделение не устаревают никогда, и в необычном свете, призванном создавать особую эмоциональную атмосферу в пентхаусе, мужчины выглядят иссиня-черными тенями на фоне галактики огней и машин большого Дели.
– Брови!
Кишор, как обычно, наставляет на Джазбира сложенные пистолетом пальцы – бам-бам: два выстрела в качестве приветствия, прям как у телеведущего.
– Нет, правда, что ты с ними сделал?
И тут он осознаёт картинку в целом, и глаза у него становятся по пятаку. Рот приоткрывается едва заметно, но от Джазбира это не ускользает, и он наслаждается тем, как от ощущения победы все внутри него сжимается.
Он чувствовал себя вполне уверенно, отправляясь вместе с Рам Тарун Дасом в торговый центр. Было нетрудно принять то, что эту фигуру в донельзя атавистическом костюме никто, кроме него, не видел (хотя он и дивился тому, как сарисин не врезается в других покупателей переполненного ТРК «Главная сцена»). А вот разговаривать с пустым местом было глупо.
– Откуда такая изнеженность? – журчал Рам Тарун Дас прямо во внутреннее ухо Джазбира. – Люди все время разговаривают с пустым местом, когда говорят по мобильному. Так, а теперь примерьте-ка вот этот костюм, сэр.
Костюм был ярким, сшитым из парчи по модному ретрофасону, и Джазбир скорее бы отправился на улицу голым, чем в нем.
– Очень… смело.
– Очень по-вашему. Примерьте. Купите. Произведет впечатление уверенного и стильного мужчины без всякой вульгарщины. Женщины терпеть не могут вульгарных мужчин.
Робот продолжал подрезать и подшивать, даже когда Джазбир расплачивался карточкой. Вышло дорого. «Не так уж и дорого по сравнению со всеми членскими взносами в шаади-агентства, – успокоил он себя. – Этакий финальный штрих».
Но Рам Тарун Дас возник в окне ювелирного магазина, прямо над витриной.
– Мужчине не пристало носить украшения. Можно заколоть воротничок рубашки одной маленькой брошкой, чтобы тот не расходился. Вы же не хотите, чтобы прекрасные девушки решили, будто вы мумбайский сутенер? Конечно же, нет. Так что никаких украшений. Туфли – другое дело. Идемте.
Джазбир продефилировал перед смутившимся Суджаем во всем своем блеске.
– Выглядишь, эмм, хорошо. Прям ослепительно. Да.
Опершись о трость и пристально глядя на него, Рам Тарун Дас сказал:
– Вы двигаетесь как бизон. Фу, сэр. Прописываю вам уроки танго. Вот так. Сочетание страсти и дисциплины. Латинский огонь, но при этом самый жесткий из ритмов. Не спорьте со мной – танго, и все тут. Нет ничего лучше для исправления осанки.
Танго, маникюры, педикюры, обзоры мира поп-культуры и слухов в Дели («Мыльные оперы – это оскорбление как разума, так и воображения, уж мне ли не знать, сэр»), уловки для разговоров, арсенал языка тела – когда повернуться вот так, когда встретиться взглядом, а когда отвести глаза, когда позволить себе легчайшее прикосновение в этой игре. Суджай слонялся по дому, более неуклюжий и потерянный, чем обычно, а Джазбир тем временем разговаривал с воздухом, оттачивал танцевальные повороты и ронял невидимую партнершу. Но кульминация всего этого случилась в последнее утро перед шаади в агентстве Джайтли.
– Остались только брови, сэр. С бровями как у волосатого садху вы ни за что не найдете себе невесту. В каких-то пяти километрах отсюда живет девушка, она выезжает к клиентам на мопеде. Я заказал ее услуги – она приедет через десять минут.
Кишор, как обычно, не дает Джазбиру вставить и слова и трещит дальше:
– Значит, Дипендра, да?
Джазбир подметил, что Дипендра не занимает своего привычного места в тени Кишора. Если оглядеться, его вообще нет нигде в пентхаусе.
– Третье свидание, – озвучивает Кишор и тут же повторяет фразу уже беззвучно, одними губами – для эффекта. – По ходу, этот сарисин-астролог не напортачил с джанампатри. А забавно получилось бы, укради кто-то невесту у Дипендры. Ну, знаешь, в шутку.
Кишор покусывает нижнюю губу. Джазбиру прекрасно известна эта его привычка. Но вот звенят колокольчики, приглушают свет, а от внезапного порыва ветра пламя масляных свечей начинает дрожать, и маленькие дия сбиваются в стайки на поверхности бесконечного бассейна.
Она стоит у стеклянной стены и смотрит на кубик света, коим является парковка. Бокал с коктейлем зажат в ладошках, словно она молится или беспокоится о чем-то. Напиток был придуман специально для международного турнира по крикету: его подают в кубке, который имеет форму яйца и изготовлен из спинового стекла, способного выровняться, как бы его ни поставили или ни уронили. Коктейль называется «Испытание драконов». Микс отличного авадхского виски с золоченым сиропом и шестью порциями китайского ликера каолян, в котором закатным солнцем растворяется красный дракон из желатина.
– Что ж, сэр, – шепчет Рам Тарун Дас, стоя за плечом у Джазбира. – Как говорится, кто не рискует…
У Джазбира пересыхает во рту. Вторичное приложение, которое Суджай накатил поверх Рам Тарун Даса, выдает тому точные данные о пульсе, дыхании, температуре тела и потливости его ладоней. Он удивляется тому, что еще жив.
«Ты знаешь, как начать разговор и чем его закончить, а все остальные фразы посередине подскажет Рам Тарун Дас».
Джазбир вслед за девушкой устремляет свой взгляд на парковку. На мгновение он замирает, затем подается чуть вперед, чтобы оказаться ближе к ней. После следует открывающая фраза:
– Кто вы – «Тата», «Мерседес», «Лифан» или «Лексус»?
Рам Тарун Дас нашептывает слова прямо в черепушку Джазбира, и тот непринужденно повторяет фразу. На протяжении многих вечеров его натаскивали, как произносить ее легко и естественно. Он ничем не уступает новостным комментаторам, говорит куда лучше, чем те немногие актеры-люди, которые еще держатся на телевидении.
Она поворачивается к нему, рот слегка приоткрыт от удивления.
– Что вы сказали?
«Именно так она и должна отреагировать. Повторите фразу», – подсказывает Рам Тарун Дас.
– Так кто вы? «Тата», «Мерседес», «Лифан» или «Лексус»?
– Вы о чем?
– Просто выберите одну марку. Интуиция подскажет правильный ответ.
Снова молчание, поджатые губы. Джазбир тем временем прячет потеющие руки за спиной, чтобы она не разглядела капельки на ладонях.
– «Лексус», – отвечает она.
А затем продолжает. Ее зовут Шукла. Ей двадцать два. Она получила диплом по маркетингу в университете «Дели Ю», работает в индустрии мужской моды, принадлежит к касте матуров, что всего на несколько ступеней ниже, чем родня Джазбира. Демографический кризис куда серьезнее расшатал систему варны и джати[84], чем сто лет экономического упадка. Но важно то, что она ответила на его вопрос.
Она поворачивается, поднимает брови, выщипанные в форме полумесяца. Позади Джазбира Рам Тарун Дас шепчет: «Хитрость!»
– Дели, Мумбай, Калькутта, Ченнаи?
Теперь она хмурится. О, Господь Вишну, как же она прекрасна!
– Родилась я в Дели…
– Я не о том спрашивал.
Лоб разглаживается, и на губах промелькивает наноулыбка понимания.
– Тогда Мумбаи. Точно Мумбаи. В Калькутте слишком жарко, грязно и вообще отвратительно. Что до Ченнаи?.. Нет, определенно Мумбаи.
Кусая губу, Джазбир сосредоточенно кивает, как учил его Рам Тарун Дас перед зеркалом.
– Красный, зеленый, желтый, голубой?
– Красный, – без колебаний отвечает она.
– Кошка, собака, птица, обезьяна?
Она склоняет голову на одно плечо. Джазбир замечает, что у нее за ухом тоже хёк. А она продвинутая девчонка. Робот-официант разносит напитки по очередному кругу, жонглируя самовыпрямляющимися бокалами на тонких паучьих пальцах.
– Птица… не-е-е. – На губах играет лукавая улыбка. – Только мартышка.
Он сейчас умрет. Точно-точно.
– Но что все это значит?
Джазбир поднимает палец:
– Это еще не конец. Кто – Вед Пракаш, Бегум Вора, доктор Чаттерджи, Риту Парваз?
Она смеется, и этот звук похож на звон колокольчиков на подоле свадебного сари. Ее смех подобен звездам над Гималаями.
«Вы что творите?» – шипит Рам Тарун Дас.
Сарисин колдует над восприятием Джазбира и появляется за спиной Шуклы, вскинув в отчаянии руки. Этим жестом он обнимает весь горизонт, отмеченный газовыми вспышками.
«Только посмотрите. Сэр, сегодня небеса пылают для вас, а вы говорите о мыльной опере! Кощунство! Придерживайтесь сценария во что бы то ни стало! Импровизация смерти подобна.
Джазбир почти готов прогнать свою сваху со словами: «Прочь отсюда, джинн. Проваливай!»
Он повторяет вопрос.
– Вообще-то, если быть честной, я не фанатка «Города и деревни», – отвечает Шукла. – Вот моя сестра – другое дело: она знает все обо всех персонажах до самой последней мелочи. А уж если она заговорит про актеров, считай, пиши пропало. Как по мне, так это шоу из разряда тех, о которых вы можете до смешного много знать, причем так ни разу и не посмотреть. Но если вы настаиваете, я выберу Риту. Так что это все значит, мистер Даял?
Сердце в груди совершает кульбит. Рам Тарун Дас холодно зыркает на него. «Самое главное в этом деле – изящество. Действуйте. Так, как я вас учил. В противном случае ваши деньги и мой трафик были потрачены впустую».
Перед ними выплывает робот-официант, исполняя свои кибернетические цирковые трюки. Он подбрасывает бокал Шуклы – тот вращается и сверкает, а после опускается точно на заостренный кончик его указательного пальца. Все равно что магия, если вы ничего не знаете о гироскопах и спиновом стекле. Этот момент, пока робот показывает свои фокусы, служит хорошим прикрытием для следующего хода Джазбира. Когда Шукла переводит взгляд с наполненного бокала, он уже на полпути к выходу.
Стоит Джазбиру увидеть ее округлившиеся глаза, ему хочется извиниться. Нет, ему просто необходимо извиниться, думает он, пока Шукла ищет его взглядом по всему помещению. Вот она находит его в переполненной комнате. Прям как в песне, которую Суджай напевает себе под нос, когда ему кажется, что Джазбир его не слышит. Суджай обожает ее. Ему не доводилось слышать более романтической, прочувствованной и невинной песни. Большой, неловкий Суджай всегда любил старые голливудские мюзиклы. «Южный Тихоокеанский», «Карусель», «Мулен Руж». Он включает их на большом экране в гостиной, подпевает, ничуть не смущаясь, и плачет над историями о невозможной любви. На другой стороне переполненного помещения Шукла хмурится. Все правильно. Как и было в сценарии.
«Но что все это значит?» – говорят ее губы.
Наученный Рам Тарун Дасом Джазбир кричит в ответ:
– Позвони мне, и я объясню.
Он круто разворачивает и покидает пентхаус. Без всяких подсказок со стороны сарисина Джазбир сам знает, что вот это и есть утонченность.
В квартире нестерпимо жарко и воняет подгорелым гхи, но ньют завернулся в вязаную шаль и сгорбился так, словно идет против непрекращающегося сильного ветра. На низком латунном столике стоят пластиковые чашки. Та, что предназначалась матери Джазбира, показательно нетронута. Джазбир зажат между своими родителями на диване – папа справа, мама слева, – словно арестант. Ньют Нахин что-то бормочет, дрожит и растирает пальцы.
Джазбир никогда прежде не встречался с третьеполым лицом к лицу. Ему, конечно, все о них известно, как, впрочем, и о многих других вещах: Джазбир выписывает несколько журналов обо всем, предназначенных для работающих холостяков. Статьи, втиснутые между рекламой дорогих часов и роботизированного отбеливания зубов, описывают ньютов как неких фантастических существ из сказок тысячи и одной ночи, одновременно благословленных и проклятых гламуром. Нахин выглядит старым и уставшим, как бог. Брачный посредник сплетает и разъединяет пальцы, держа руки над стопкой бумаг на кофейном столике, и временами – «Это все чертовы таблетки, мои дорогие» – сотрясается от сильных спазмов.
«Один из вариантов, как избежать гонки за женой», – думает Джазбир.
Нахин раскладывает бумаги на столе. Словно отрез дамаска, документы пестрят узорами из кругов и спиралей диаграмм. Подписи к ним даны незнакомым Джазбиру алфавитом. В правом верхнем углу на каждой бумажке фотография женщины. Все они молоды и прекрасны, но смотрят в камеру с выражением явного удивления, как будто их снимают впервые в жизни.
– Я провел все расчеты, и вот эти пятеро – наиболее совместимые и многообещающие кандидатки, – поясняет Нахин. Эно откашливается и сплевывает большую порцию мокроты.
– Я заметил, что все они из деревни, – говорит отец Джазбира.
– В деревнях хорошо воспитывают, – отвечает на это мать.
Зажатый между родителями, Джазбир смотрит поверх плеча ньюта и его вязаной шали, туда, где в дверном проеме стоит Рам Тарун Дас. Тот приподнимает брови и качает головой.
– Деревенские девушки могут выносить больше детей, – продолжает Нахин. – Вы упоминали, что беспокоитесь за продолжение династии. Так вот, проще найти более подходящую партию среди касты джати, да и в целом они не требуют несусветного приданого, как городские девушки. Городским подавай все. У них одно «я, я, я». Только о себе и думают, а из этого ничего хорошего не выходит.
Длинные пальцы ньюта перетасовывают листы с деревенскими, затем он пододвигает три из них Джазбиру и его семье. Дада-джи и Мама-джи подаются вперед. Джазбир откидывается назад. Рам Тарун Дас скрещивает руки на груди и закатывает глаза.
– У этих троих наилучший рейтинг, – показывает Нахин. – Я могу организовать встречу с их родителями в кратчайшие сроки. Придется купить им билеты до Дели. Это будут дополнительные расходы сверх моей платы.
Рам Тарун Дас в мгновение ока оказывается за спиной Джазбира, шепчет ему что-то на ухо. Джазбир вздрагивает от неожиданности.
– На Западе в свадебной клятве есть строчка: «Если вам есть что сказать – говорите сейчас или молчите вечно».
– Сколько вам платит моя мать? – Джазбир пользуется моментом тишины.
– Не могу разглашать клиентскую тайну.
Глаза у ньюта маленькие и темные, как две ягодки смородины.
– Я дам вам пятьдесят процентов сверху, если вы разорвете с ней контракт.
Руки Нахина замирают над изящными нарисованными колесиками и спиральками.
«В прошлом ты был мужчиной, – решает Джазбир. – Такой жест свойственен мужчинам. Я таки научился читать людей».
– Удваиваю сумму, – вопит миссис Даял.
– Погодите-ка. Стойте стойте стойте, – пытается протестовать отец, но Джазбир перекрикивает его.
Нужно остановить весь этот идиотизм, пока его семья в свадебной лихорадке не спустила больше, чем у них есть.
– Вы впустую тратите свое время и деньги моих родителей, – говорит Джазбир. – Видите ли, я уже встретил подходящую девушку.
Все за кофейным столиком глазеют на него, раскрыв рты. Но никто не удивлен больше, чем Рам Тарун Дас.
Прасады из дома номер 25 в «Акация Бунгало Колони» отправили им превентивную жалобу по поводу музыки для танго. Джазбир выкручивает звук на полную – будь у них люстра, стекляшки на ней тряслись бы вовсю. Поначалу он ругал танец – мол, тот слишком жесткий и формальный, у него чересчур строгий ритм. В нем нет ничего индийского. Ни один дядя не станет такое танцевать на свадьбе.
Однако Джазбир упрямо продолжал занятия – пусть только попробуют сказать, что он не старался, – и постепенно дух танго просочился в него, так дождь питает высохшее русло реки. Он сумел себя дисциплинировать и начал понимать страсть, лежащую в основе танго. Теперь он ходит по отделу дамб и водных путей, широко расправив плечи и вытянувшись в струнку. Он больше не горбится у кулера.
– Когда я советовал вам говорить или молчать вечно, сэр, я не призывал вас нагло лгать своим родителям, – замечает Рам Тарун Дас.
Для практики танго он берет на себя роль партнерши. Лайтхёк создает иллюзию массы и объема, так что сарисин ощущается как самый что ни на есть реальный партнер. «Если Суджаю под силу запрограммировать все эти детали, почему он не даст ему женскую внешность?» – гадает Джазбир. Стараясь сделать все как можно правдоподобнее, его сосед часто забывает о таких очевидных вещах.
– Тем более, – продолжает Рам Тарун Дас, – когда они могут вас легко вывести на чистую воду.
– Я должен был их остановить, пока они не спустили все деньги на этого ньюта.
– Они бы продолжили перебивать ваши ставки.
– Значит, нужно было это прекратить, пока они не потратили и все мои деньги.
Джазбир аккуратно толкает и протаскивает ногу Рам Тарун Даса по полу, мастерски исполняя барриду[85]. Он скользит мимо открытых дверей на веранду – работающий там Суджай отрывается от разработки мыльной оперы. Он уже привык видеть, как Джазбир движется в танце, щека к щеке с пожилым джентльменом-раджпутом.
«Ты, Суджай, живешь в странном мире призраков, джиннов и полуреальностей», – думает Джазбир.
– Сколько раз в итоге ваш отец звонил, чтобы расспросить о Шукле?
Свободная нога Рам Тарун Даса вычерчивает витиеватую волькаду[86] на полу. Суть танго заключается в том, чтобы видеть музыку. Неявное становится явным.
«А ведь ты вплетен во все системы этого дома, – думает Джазбир. – Как нить шелка в узор на ткани. Тебе ли не знать».
– Восемь, – глухо отвечает он. – Может, мне стоит ее набрать…
– Абсолютно исключено, – настаивает Рам Тарун Дас, притягивая Джазбира в объятья так близко, что их выдохи смешиваются. – Вы потеряете то мизерное преимущество, тот крохотный атом надежды, который дал вам наш план. Я вам запрещаю.
– Ну хотя бы вероятность исхода ты просчитать можешь? С твоими-то познаниями в искусстве шаади ты мог бы по крайней мере сказать – у меня есть шанс?
– Сэр, – отвечает Рам Тарун Дас. – Я мастер изящества, внешнего вида и джентльменских манер. Могу посоветовать вам ряд незамысловатых сарисинов-букмекеров, которые выставят вам цену за все что угодно, только вот их расчеты могут прийтись вам не по душе. Скажу лишь одно: ответы мисс Шуклы были очень… подходящими.
Рам Тарун Дас сгибает свободную ногу и оплетает ею талию Джазбира в заключительном ганчо[87]. Музыка обрывается, ставя четкую точку там, где и положено. В повисшей тишине раздается два звука. Во-первых, плачет миссис Прасад. Судя по всему, она прижалась к разделяющей дома стене, чтобы они могли услышать, насколько она расстроена. Во-вторых, играет кошмарный и до невозможного навязчивый хит из фильма, который Джазбир поставил на домовой системе для одного очень конкретного контакта.
Суджай вздрагивает и отрывается от работы, слыша звуки My Back, My Crack, My Sack.
– Привет?
Джазбир сплетает ладони в умоляющем жесте и отчаянно жестикулирует Рам Тарун Дасу, который уже сидит на другом конце комнаты, сложив руки на своей трости.
– «Лексус» Мумбаи красный обезьяна Риту Парваз, – объявляет Шукла Матхур. – И что все это значит?
– Я все решил, и точка. Нанимаю частного детектива, – заявляет Дипендра, споласкивая руки под водой.
На двенадцатом этаже Министерства воды о свиданиях перешептываются исключительно у раковин в 16-м туалете для мужчин. Говорить об этом у писсуаров равносильно соперничеству, в кабинках – нарушение личного пространства. Лучше всего омывать правду вместе с руками над раковиной, а секреты и откровения можно заглушить, намеренно включив сушилку.
– Дипендра, не будь параноиком. Что такого она сделала? – шепчет Джазбир.
Чип с сарисином уровня 0,3, встроенный в кран, отчитывает его за то, что он использует слишком много воды.
– Дело не в том, что она сделала, а в том, чего не сделала, – шипит Дипендра. – Одно дело, когда ты занята, и совсем другое, когда ты специально не берешь трубку. О да. Огромная разница. Когда-нибудь ты это поймешь, помяни мои слова. Ты пока что на первой стадии, когда отношения новы, свежи и захватывают. Ты ослеплен тем, что кто-то наконец-то – наконец-то! – счел тебя выгодной партией. Сплошные лепестки роз, сладостные моменты и твоя чо чвит – ну что может пойти не так? Но эта стадия заканчивается, о да. Довольно быстро шоры спадают у тебя с глаз. Ты начинаешь видеть и слышать.
– Дипендра. – Джазбир переходит к ряду сушилок. – У тебя было всего пять свиданий.
И все же слова Дипендры похожи на правду. Внутри Джазбира кипит котел эмоций. Он чувствует легкость в теле, какую-то невероятную гибкость, словно он бог, однако в то же время мир кажется ему эфемерным, как отрез муслина. От голода у него кружится голова, но кусок в горло не лезет. Он не притрагивается к столь заботливо приготовленным далу и роти[88]. От чеснока у него будет пахнуть изо рта, сааг[89] может остаться на зубах, лук вызовет метеоризм, хлеб – вздутие живота. Он жует очищающие зернышки кардамона в надежде на пряные поцелуи. Джазбир Даял по уши влюблен.
Свидание первое. Кутб-Минар[90]. Джазбир сразу же запротестовал:
– Это место для туристов. И походов с детьми по субботам.
– Это история.
– Шуклу история не интересует.
– О, вы уже так хорошо ее знаете? После трех телефонных разговоров и двух вечеров переписки в шаадинет, для которых я вам написал сценарии? Кутб-Минар – ваши корни: в нем хранится ваше прошлое – то, кто вы такие и откуда происходите. Это про вашу семью и династию. Уверяю вас, сэр, Шукле такой поход будет очень интересен. Вот что вы наденете…
Возле минарета выстроились ряды автобусов – больших и маленьких. Были тут торговцы и лоточники с сувенирами. Группы хмурящихся китайских туристов. Школьники с огромными рюкзаками, похожие из-за них на перевернутых черепах. Однако, прогуливаясь под куполами и вдоль колоннад мечети Кувват[91] в одежде от «Кэжуэл Урбан Эксплорер», Джазбир со своей спутницей словно были где-то далеко от всех, невесомые и оторванные, как облака в небе. Существовали лишь он и Шукла. Ну и, конечно, Рам Тарун Дас, который шагал рядом с Джазбиром, сложив руки за спиной.
По его сигналу Джазбир остановился и обратил ее внимание на вытертые временем очертания головы тиртханкара[92], отделенной от тела, – этакий призрак в камне.
– Кутб-ад-дин Айбак, первый султан Дели, разрушил двадцать джайнистских храмов, а потом из этих камней возвел мечеть. Если знать, где искать, можно обнаружить древние рельефы.
– Это так здорово, – сказала Шукла. – Старые боги до сих пор здесь.
Каждое слово, срывающееся с ее губ, было подобно жемчужине. Джазбир попробовал прочесть выражение ее глаз, но под толстыми стрелками, нарисованными подводкой «СиньЖуть!», было ничего не понять.
– Люди теперь практически не интересуются историей. Им подавай все современное, только что придуманное и созданное по последнему слову, иначе – пшик. Я вот думаю, чтобы понять, куда ты направляешься, нужно знать, откуда ты пришел.
«Очень хорошо, – прошептал Рам Тарун Дас. – Теперь железная колонна».
Они подождали, пока группа немцев не освободит пространство перед огороженной площадкой.
– Ей тысяча шестьсот лет, и ни крупинки ржавчины, – вещал Джазбир.
«Колонна на девяносто восемь процентов состоит из чистого железа, – подсказал ему Рам Тарун Дас. – „Миттель Сталь“ найдется чему поучиться у царей из династии Гупта».
«Тот, имя которому Чандра, ликом своим был прекрасен и полной луне подобен. В вере своей отдал он разум свой Вишну, и его высокий эталон божественности он воздвиг на холме Вишнупаде».
Шукла читала надпись, опоясывающую колонну, – выражение сосредоточенности и ее нахмуренные бровки для Джазбира были прекраснее любого бога или царя династии Гуптов.
– Ты говоришь на санскрите?
– Я решила заняться духовным просветлением, и язык – часть этого пути.
«У вас примерно тридцать секунд до того, как прибудет следующая группа туристов, – встрял Рам Тарун Дас. – Быстрее, сэр, та строчка, которую мы с вами учили».
– Говорят, если встать спиной к колонне и обхватить ее руками, она исполнит твое желание.
Приближались китайцы. Китайцы были уже на подходе.
– В таком случае чего бы пожелал ты?
Она была просто идеальна.
– Ужин?
Губы ее растянулись в той аккуратной тайной улыбке, от которой сердце Джазбира пронзали шипы, и Шукла двинулась дальше.
– Я бы не отказалась.
И тут к колонне Чандрагупты из нержавеющей стали подошла шумная группа китайцев, с шоперами, солнцезащитными визорами и в пластиковых туфлях.
Джазбир улыбается солнечным воспоминаниям о первом свидании. А Дипендра шевелит пальцами под сушилкой для рук.
– Слышал я об этом. В каком-то документальном фильме рассказывали. Да-да. Их зовут белыми вдовами. Они наряжаются и отправляются на шаади с блестящими резюме, к которым и не подкопаешься, только вот замуж они не собираются, ох, нет-нет-нет-нет-нет, ни за что. Да и зачем им: вокруг нескончаемый поток мужчин, которые кормят их в ресторанах, поят вином, водят в прекрасные места, покупают им очаровательные подарки, туфли, украшения и даже машины. Так говорили в той документалке. Они просто берут все, что могут, играют с нашими сердцами. А когда устают или им становится скучно, а может, мужчина начинает слишком многого от них требовать или уже не дарит таких дорогих подарков, как раньше, когда они понимают, что улов будет лучше в другом месте, они делают ноги! Бросают тебя и находят себе нового. Для них это игра!
– Дипендра, – говорит Джазбир. – Забудь ты об этом. Документалки на канале шаади показывают не тех девушек, что хороши для брака. Ну правда.
Рам Тарун Дас оценил бы эту реплику.
– А теперь мне пора возвращаться к работе.
Краны в раковинах не только учитывают, сколько воды ты использовал, но и докладывают твоему непосредственному начальнику о слишком долгих посещениях туалета. Но семена сомнения посеяны, и теперь Джазбир вспоминает поход в ресторан.
Второе свидание. Джазбир практиковался есть палочками целую неделю. Он ругал рис и проклинал дал, тем временем Суджай без всяких усилий подцеплял рис, дал и все остальное из миски и доносил до рта, да так умело, что только палочки сверкали.
– Легко тебе: ты, как спец по кодам, любишь всю эту азиатчину.
– Эмм, мы, между прочим, тоже азиаты.
– Ты же знаешь, о чем я. Мне ведь эта китайская кухня даже не нравится: безвкусная она какая-то.
Цены в ресторане кусались – половина недельной зарплаты. Но в отделе дамб и водных путей снова предсказывали засуху, а значит, впереди маячили сверхурочные, на которых Джазбиру удастся все отбить.
Шукла на фоне ночного мерцания Дели, создававшего гигантский ореол позади нее, была богиней. Свет десятков миллионов огней стекал по волосам этой деви[93] ночного города.
– Ой, палочки для еды.
Она взяла старинные фарфоровые палочки по одной в каждую руку, словно собиралась играть на барабане.
– Всегда теряюсь, когда нужно есть палочками. Вечно боюсь их сломать.
– С ними все просто – надо только слегка приноровиться.
Джазбир поднялся со стула, обошел стол и встал позади Шуклы. Наклонившись над ее плечом, он положил одну палочку на сгиб ее большого пальца, а вторую зажал между кончиками большого и указательного. Она так и не отключила лайтхёк – вот вам настоящая городская девушка. У Джазбира мурашки побежали от предвкушения, когда он сдвинул кончик ее среднего пальца так, чтобы он лег между палочками.
– Твой палец служит точкой вращения. Вот так, видишь? Главное – расслабь руку. В этом вся фишка. И поднеси миску ближе ко рту.
У нее были теплые и мягкие пальцы. Когда он двигал их по фарфоровой поверхности, по коже словно пробегал электрический ток, обещавший столь многое. Ему померещилось или от нее пахло мускусом?
«Ну вот теперь-то вы видите? – спросил Рам Тарун Дас. – Не забудьте сказать ей, что палочки делают еду вкуснее».
С ними блюда и правда были пикантнее. Джазбир открыл для себя нотки вкуса, которых прежде не замечал. Разговор за столом тек легко. Что бы ни говорил Джазбир, Шукла непременно смеялась своим искрящимся смехом. Хотя вездесущий Рам Тарун Дас вел себя столь же неприметно, как официанты в ресторане, все слова и умные фразы принадлежали Джазбиру. «Вот видишь, ты можешь с этим справиться, – сказал Джазбир самому себе. – Совсем нетрудно понять, чего хочет женщина: надо лишь перестать говорить о себе и послушать то, что хочет сказать она, заставить ее рассмеяться».
Когда им подали зеленый чай, Шукла заговорила о романе, который сейчас читают ну прям все-все. Тот, в котором рассказывается о девочке из Дели, ищущей себе мужа, о ее многочисленных поклонниках и том самом скандальном ухажере. Роман назывался «Достойный мальчик». Читали все, да не все. Джазбир о нем и слыхом не слыхивал.
«На помощь!» – беззвучно воззвал он посредством лайтхёка.
«Уже ищу, – ответил Рам Тарун Дас. – Вам что нужно – тематический дайджест, расхожее мнение или анализ персонажей?»
«Просто будь наготове», – прошептал Джазбир одними губами и, чтобы замаскировать движение рта, одновременно поднял крышку чайника – знак официанту, чтобы его наполнили.
– Ну, на самом деле мужчине лучше не появляться на публике с такой книгой…
– Но…
– Но разве не все поголовно ее читают? – Джазбир повторяет фразу, подсказанную ему Рам Тарун Дасом. – Сам-то я пока осилил только две трети и… Ой, а ты как далеко продвинулась? Внимание, спойлер; внимание, спойлер!
Это была коронная фраза Суджая, когда речь заходила о «Городе и деревне». Джазбир наконец-то понял, к чему она. Шукла просто улыбалась и вертела пиалу на маленьком блюдце.
– Продолжай. Что ты там собирался сказать?
– Ну, разве героиня не видит, что Нишок – тот самый, единственный. Парень явно души в ней не чает, прям тысяча процентов. Но тогда все было бы слишком просто, не так ли?
– Зато отношения с Праном будут просто огонь. Он самый плохишистый из всех плохишей, что верно то верно, и с ним ей никогда не удастся расслабиться. Она не сможет ему полностью доверять, и в этом вся изюминка, поэтому он так и заводит. Порой, чтобы чувства не угасали, в них должна быть некая крайность, страх того, что все это можно потерять в одночасье, ты так не считаешь?
«Осторожнее, сэр», – бормочет Рам Тарун Дас.
– Да, но после той вечеринки у Чаттерджи, когда она столкнула Джети в бассейн на глазах у российского посла, мы прекрасно знали, что она завидует своей сестре, потому что та вышла замуж за мистера Панса. Вечное противостояние гламура и надежности, страсти и стабильности, города и деревни.
– А что тогда насчет Аджита?
– Удачный сюжетный ход. Но претендент из него никакой. Все, с кем он встречается, – копии его самого любимого.
Джазбир и строчки не прочел из этой макулатуры, попавшей во все топы в этом сезоне. Роман порхал в его голове, как шумные голуби. Джазбир был слишком занят тем, что сам разыгрывал этого достойного мальчика.
Рука Шуклы замерла в воздухе – с зажатого между фарфоровыми палочками кусочка сладко-соленой, тающей на языке жирной утки на скатерть капал жир.
– Так за кого же выйдет Бани? Угадаешь правильно – получишь приз.
В голове Джазбира Рам Тарун Дас уже начал готовить ответ. «Нет». Джазбир стиснул зубы.
– Думаю, знаю.
– И за кого же?
– За Прана.
Шукла сделала выпад, будто аист ткнул клювом. Во рту у Джазбира оказался кусок горячей жирной утки в соевом соусе.
– Разве в истории не должен быть сюжетный поворот? – спросила Шукла.
В мужском туалете номер шестнадцать Дипендра приглаживает волосы перед зеркалом.
– Кража приданого – вот в чем тут дело. Они тебя подцепляют, запускают коготочки в твои денежки, а затем исчезают, и не видеть тебе больше твоих пайс[94].
Сейчас Джазбиру уже очень хочется вернуться на свое рабочее место в общем офисе.
– Дип, это все выдумка, газетная утка. Идем.
– Нет дыма без огня. Звезды говорят, что мне стоит быть осторожным в любовных вопросах и остерегаться тех, кто лишь зовет себя моими друзьями. Юпитер в третьем доме. Меня окружают темные предзнаменования. Поэтому я и нанял следователя-сарисина. Он будет незаметно наблюдать. Так или иначе я узнаю правду.
Джазбир хватается за поручень в фатфате так, что белеют костяшки. Авторикша лавирует между жерновами безумного движения вокруг Индира Чоук. От запаха лосьона после бритья, которым пользуется Дипендра, ему нехорошо.
– Так куда мы, собственно, едем?
Дипендра ввел тайное место встречи на закодированном аккаунте наладонника. Он сказал только, что все действо займет два часа вечером, требуется появиться при параде, что ему нужен надежный друг и полная конфиденциальность. Последние два дня настроение у Дипендры было мрачнее туч приближающегося муссона. Следователь-сарисин сообщил о результатах работы, но Дипендра держал все в тайне, даже словечком не обмолвился в их частном клубе, какой представлял из себя мужской туалет номер 16.
За рулем фатфата, который везет их мимо аэропорта, сидит подросток. Острые пряди, намазанные гелем для волос, спадают ему на глаза, что явно мешает хорошему обзору. Когда они оказываются в Гургаоне, Джазбир начинает понимать, куда они движутся. К горлу подступает тошнота, и дело тут не только в том, как пацан с челкой ведет авторикшу, и не в дешевом лосьоне Дипендры. Спустя пять минут колеса фатфата хрустят по гравию, которым выложена подъездная дорожка к «Хараяна Поло и Кантри Клаб», и вот авторикша замирает перед крыльцом с колоннами.
– Что мы здесь забыли? Если Шукла узнает, что я посещал шаади, хотя мы с ней встречаемся, – все будет кончено.
– Мне нужен свидетель.
«Рам Тарун Дас, помоги мне», – шипит Джазбир, стиснув зубы, но в голове тишина – ни звука успокаивающей серебристой мелодии, которая возвещает приход мастера изящества, внешнего вида и джентльменских манер. Двое массивных сикхов у дверей кивают им: проходите.
Кишор сидит в своей привычной позе, опершись о барную стойку и оглядывая территорию. Дипендра шагает сквозь толпу достойных мальчиков как собирающийся на войну бог. Все поворачивают головы, чтобы посмотреть на него. Стихают разговоры, на полуслове обрываются сплетни.
– Ты… ты… ты… – Дипендра заикается, охваченный яростью. Лицо его дергается. – Шаади-вор! Похититель невест!
Все в баре кривятся, когда Дипендра отвешивает пощечину Кишору. На плечи Дипендре опускаются два кулака – под одному на каждое. Гигант сикх разворачивает Дипендру и, захватив его руки в «замок», выводит беснующегося и кипящего от злости клиента из «Хараяна Поло и Кантри Клаб».
– Гребаный чуутья[95]! – орет Дипендра в адрес своего врага. – Я еще тебе отомщу, заберу у тебя все до последней пайсы, да поможет мне бог. Ты поплатишься!
Джазбир, сгорая от стыда, семенит следом за сопротивляющимся, плюющимся ругательствами Дипендрой.
– Я всего лишь свидетель, – бросает он сикхам, чьи взгляды говорят: ты следующий.
Сикхи бьют Дипендру по лицу и навсегда закрывают ему доступ в шаади-агентство «Прекрасные девушки бегум Реззак». Охранники швыряют его через капот новехонькой модели «лифана» G8 на подъездную дорожку. Несколько мгновений Дипендра лежит, распластавшись на гравии, ужасно неподвижный, затем с очаровательным достоинством поднимается на ноги, отряхивается от пыли и одергивает одежду.
– Мы с ним встретимся у реки, чтобы поквитаться, – кричит Дипендра безразличным сикхам. – У реки.
К этому времени Джазбир уже на главной улице – он смотрит, не уехал ли их фатфат.
Солнце латунным шариком катится по синему небосклону к краю мира. В предрассветной дымке мерцают огни. На реке встретишь людей в любое время суток. Тощие мужичонки толкают тачки по песку и, словно птицы, выхватывают всякое из мусора, которого тут полно. Два мальчугана развели небольшой костерок, обложив его камнями. Вдалеке по поросшему травой песку идет вереница женщин с мягкими тюками на головах. У высохшего русла реки Ямуга старый брамин освящает себя, поливая водой голову. Несмотря на то что с раннего утра уже стоит жара, Джазбира передергивает. Он прекрасно знает, что попадает в эту воду. Запах канализации смешивается с дымом от костра.
– Птицы. Я слышу пение птиц. – Суджай смотрит вокруг с неподдельной радостью. – Так вот каким бывает утро. Теперь скажи мне еще раз, что я здесь делаю?
– Я не хочу быть тут один.
– А, ну ладно. А тогда что здесь делаешь ты?
Дипендра садится на корточки рядом со спортивной сумкой, обхватив себя руками. На нем строгая белая рубашка и брюки с защипами. А еще у него очень качественные туфли. Если не считать пары приветствий сквозь зубы, он ни слова не сказал Джазбиру и Суджаю. Зато он постоянно бросает пристальные взгляды. Дипендра берет горсть песка и смотрит, как тот сочится сквозь пальцы. Этого Джазбир тоже рекомендовал бы не делать.
– Я сейчас мог бы сидеть дома и писать коды, – говорит Суджай. – Эй, а вот и он.
Кишор стремительно идет по жухлой осоке. Он еще далеко – небольшая фигурка в дорогом костюме, – но всем ясно, что он кипит от злости. Его крики разносятся по округе.
– Я твою башку отпинаю в реку, – орет он Дипендре, который по-прежнему сидит на корточках у воды.
– Я только свидетель, – спешно заявляет Джазбир: ему очень важно, чтобы Кишор поверил. Он должен забыть, а Дипендра не должен узнать, что Джазбир был свидетелем еще и той шутки Кишора в башне Туглук.
Дипендра поднимает глаза на только что прибывшего. На лице Дипендры никаких эмоций, а глаза спокойные.
– Ты просто не мог остаться в стороне, верно? Тебя зацепило, что я обладаю чем-то, чего нет у тебя.
– Ну знаешь… Я позволил тебе уйти из «Поло Клаб», хотя мог бы накостылять прямо там. Было бы легче легкого – расквасить тебе нос, к примеру. Но я этого не сделал. За что поплатился собственным достоинством, и это на глазах у всех моих друзей, работодателей, коллег по цеху, но что куда серьезнее – на глазах у женщин.
– Тогда дай-ка я помогу вернуть твое достоинство.
Дипендра лезет в спортивную сумку и вытаскивает пистолет.
– Боже мой, у него пистолет, пистолет у него, – трещит Джазбир.
Колени становятся как желе. Он-то думал, что подобное происходит исключительно в мыльных операх и плохеньких популярных романах. Дипендра поднимается на ноги – пистолет нацелен точно в лоб Кишора, прямиком туда, где рисуют бинди.
– В сумке лежит второй. – Дипендра указывает стволом и кивает головой. – Бери. Пора разрешить ситуацию по-мужски. С достоинством. Доставай пистолет.
Голос Дипендры скакнул на целую октаву выше. На шее и на виске у него пульсирует жилка. Он пинает спортивную сумку к ногам Кишора. На лице банкира отражается гнев – безумный, самоубийственный гнев, который ничуть не уступает ярости госслужащего. Джазбир бормочет себе под нос: «О мой бог о мой бог о мой бог».
– Бери пистолет. Я даю тебе шанс выглядеть благородно. В противном случае застрелю тебя как дворняжку.
Дипендра, пыхтя, как умирающий кот, снова наводит оружие и делает резкий шаг вперед, к Кишору. Дорогая белая рубашка насквозь пропиталась потом. Дуло пистолета замерло в каком-то сантиметре от лба Кишора.
Внезапно что-то проносится мимо – силуэт на фоне солнца, – раздается крик боли, и вот уже пистолет качается на спусковой скобе на пальце Суждая. Дипендра лежит на песке, сжимая и разжимая кулак на правой руке. Старый брамин глазеет на них, а по его телу стекает вода.
– Все в порядке, все в порядке, все закончилось, – успокаивает Суджай. – Я положу пушку в сумку вместе с другой, а затем избавлюсь от оружия, и мы никогда об этом не заговорим, идет? Вот так, я забираю сумку. А теперь давайте-ка все уберемся подальше, пока кто-нибудь не позвонил в полицию. Хорошо?
Суджай закидывает спортивную сумку на ссутуленное плечо и направляется туда, где светят фонари, а Дипендра сгорбился на песке среди осколков пластика и плачет.
– Как, что, каким образом, где ты вообще этому научился? – тараторит Джазбир, семеня по мягкому песку, в котором тонут ноги.
– Я столько раз писал код для этого движения – подумал, в реальном мире тоже должно сработать.
– Ты же не хочешь сказать….
– Ну да, в «мыле». А где еще всему учатся?
Мыльные оперы дарят утешение. Эти маленькие предсказуемые ссоры на повышенных тонах, прописанные в сценарии стремительные и ядовитые мелодрамы, черпающие вдохновение из хаоса реального мира, в котором госслужащий в Министерстве воды может вызвать на дуэль своего соперника из-за женщины, которую он встретил на шаади. Миниатюры подлинных трагедий, вылепленные в «мыле».
Стоит ему моргнуть, Джазбир видит пистолет. В замедленном действии, как показывают в фильмах о боевых искусствах, рука Дипендры достает оружие из спортивной сумки. Джазбиру кажется, что он видит вторую пушку, угнездившуюся среди свернутых спортивных носков. А может, это просто игра воображения – вырезанный крупный план. Джазбир уже правит и монтирует свои воспоминания.
Как же успокаивает просмотр очередного эпизода про Нилеша Вору и жену доктора Чаттерджи, которые все никак не окажутся вместе, и про Диипти – поймет ли она когда-нибудь, что для брахмапурского общества она навсегда останется деревенской девочкой из касты далитов, что таскает воду с водоколонки?
Вот работаешь годами с кем-то, и вас разделяет всего-то стеклянная перегородка. Ходишь с ним на вечера шаади, делишься своими чаяниями и страхами. И тут на тебе – любовь превращает его в спятившего убийцу. Он ведь застрелил бы Кишора, если бы не сумасшедший и такой храбрый Суджай. Сейчас его сосед сидит себе и строчит коды – это его способ прийти в себя. Пишешь «мыло», смотришь «мыло». Пожалуй, на этот раз Джазбир пойдет и сделает ему чай. Красивый жест. В конце концов, Суджай всегда приносил Джазбиру чай. Джазбир встает. Как раз начался скучный момент – про Махеша и Раджани. Они ему не нравятся. Уж слишком неправдоподобны их роли. Он богатенький мальчик, который притворяется парковщиком, чтобы жениться по любви, а не из-за денег. Раджани, правда, та еще куколка – секси, настоящий огонь. Она попросила Махеша подогнать ее автомобиль к центральному входу в отель.
– Моя работа дает много времени для размышлений. У меня родилась одна теория: хочешь узнать характер человека – взгляни на его машину, – говорит Махеш.
«Только в мыльных операх люди верят, что такой репликой можно подцепить девицу», – думает Джазбир.
– А ты кто? «Тата», «Мерседес», «Лифан» или «Лексус»?
Джазбир застывает в дверях.
– Ммм, «Лексус».
Джазбир медленно поворачивается. Все вокруг обрушивается, падает, а он словно подвешен в воздухе.
Махеш тем временем продолжает:
– Знаешь, у меня имеется еще одна теория. Каждый человек – город. А ты кто? Дели, Мумбаи, Калькутта, Ченнаи?
Джазбир опускается на подлокотник дивана. «Хитрость, – шепчет он. – А теперь она скажет…»
– Родилась я в Дели…
– Я не о том спрашивал.
«Мумбаи», – шепчет Джазбир.
– Тогда Мумбаи. Точно Мумбаи. В Колкате слишком жарко, грязно и вообще отвратительно. Что до Ченнаи?.. Нет, определенно Мумбаи.
– Красный, зеленый, желтый, голубой?
– Красный, – без колебаний отвечает она.
– Кошка, собака, птица, обезьяна?
Она даже склоняет голову на одно плечо. Именно поэтому он тогда заметил, что Шукла носит лайтхёк.
– Птица… не-е-е.
– Нет нет нет, – повторяет Джазбир.
Вот здесь она лукаво улыбнется.
– Только мартышка.
И она действительно улыбается. Само изящество.
– Суджай! – кричит Джазбир. – Суджай! Мне немедленно нужен Дас!
– Как сарисин вообще может влюбиться? – требовательно спрашивает Джазбир.
Рам Тарун Дас устроился в своем привычном плетеном кресле, слегка скрестив ноги. «Скоро, совсем скоро, – думает Джазбир, – мы начнем говорить на повышенных тонах, и соседка, миссис Прасад, примется колотить в стену и плакать».
– Разве большинство религий мира не утверждают, что основой вселенной является любовь? В таком случае что странного в том, что дистрибутивная сущность вроде меня нашла – причем совершенно случайно и неожиданно, да-да, сэр, – свою любовь? Конечно, для меня как дистрибутивной сущности любовь – это не выброс гормонов и череда нейрохимических реакций вкупе с волной электрических импульсов, как у вас, людей. В моем случае это куда более возвышенный и утонченный опыт, если судить исключительно по тому, что мне известно из моих подпрограмм в «Городе и деревне». И в то же время мой опыт очень коллективный. Как мне описать вам свое состояние? У вас нет не то что слов – концептов, чтобы его выразить. Я особая инкарнация аспектов ряда сарисинов и подпрограмм, а поскольку многие из этих сарисинов, в свою очередь, являются итерациями других подпрограмм, они едва разумны. Имя мне легион, ибо я – множество. Как и она. Хотя, конечно, пол для нас – условность и по большей части не имеет значения, сэр. Вполне вероятно, что на многих уровнях мы с ней состоим из одних и тех же компонентов. Поэтому в нашем случае речь идет не о соединеньи двух сердец[96], а скорее уж о Лиге наций. В этом мы отличаемся от людей, потому что у людей группы, как нам кажется, сеют раздор и порождают вражду. Этому нас учат политика, религия, спорт и в особенности история. Для нас, сарисинов, группы – это то, что нас объединяет. Они взаимно привлекательны. Наверное, самой близкой аналогией будет слияние больших корпораций. Однако одна вещь мне точно известна: люди ли мы или сарисины, нам всем необходимо выражать свои чувства, какими бы разными они ни были.
– Когда ты узнал, что она пользуется помощником-сарисином?
– Ох, сэр, мгновенно. Мы сразу подмечаем подобные вещи. И, простите мне мой жаргон, мы, сарисины, не тянем резину. Одна наносекунда, и мы очарованы. Ну а после… да вы и сами все видели в этой несчастной сцене из «Города и деревни» – мы задали вам скрипт.
– То есть мы думали, что вы даете нам советы…
– Хотя на самом деле это вы с Шуклой стали нашими посредниками. Именно так.
– И что теперь? – Джазбир хлопает ладонями по бедрам.
– Мы объединяемся на очень высоком уровне. Я могу отследить лишь отголоски и намеки на то, что происходит, но чувствую, что рождается новый сарисин – куда более продвинутый, чем мы или любой из наших персонажей. Могу ли я назвать это деторождением? Не знаю, но как мне передать то грандиозное непреодолимое волнение, которое я ощущаю?
– Вообще-то я говорил о себе.
– Простите, сэр. Конечно, о ком же еще вы могли говорить. Просто от всего происходящего у меня нейросети идут кругом. Если позволите, хотел бы сделать один комментарий про ваших родителей – в одном они правы: сперва свадьба, а потом любовь. Любовь взрастает на том, что вы видите каждый день.
Макаки-воришки снуют у ног Джазбира и дергают его за стрелки на брюках. Полночь. Последний поезд в метро. Несколько припозднившихся пассажиров держатся на расстоянии и соблюдают дистанцию, давая друг другу пространство для одиночества. Джинны непонятного ветра, населяющие подземку, поднимают в воздух и волокут по платформе мусор. Из туннеля гулким, собранным эхом доносится лязг колес и скрежет переключения стрелки – в этот поздний час они звучат пугающе. На стоянке фатфата все еще должен кто-то быть. Ну а если нет, он прогуляется. Какая, собственно, разница.
Он встретился с ней в модном баре, где все сделано из кожи и затемненного стекла. Какой-то международный отель в деловом центре города. Она выглядела бесподобно. Один взгляд на то, как она размешивает сахар в кофе, рвал на клочки его сердце.
– Когда ты узнала?
– Девашри Диди мне сказала.
– Девашри Диди, значит.
– А как твоего зовут?
– Рам Тарун Дас, мастер изящества, внешнего вида и джентльменских манер. Самый настоящий раджпут-аристократ, очень старомодный. Вечно звал меня сэром, вплоть до самого конца. Его создал парень, с которым мы вместе снимаем жилье. Он разрабатывает дизайны персонажей для «Города и деревни».
– Моя старшая сестра работает пиарщицей в отделе метамыла в «Джазае». Один из ее знакомых разработчиков, что создает ИИ-актеров, написал код для Девашри Диди.
Джазбир никогда не мог понять, как ИИ-актеры могут верить в то, что они играют роли в сериале. Бред какой-то. А теперь он вдруг обнаружил, что сарисины способны влюбляться.
– Она замужем? Я про твою сестру.
– Да, причем удачно. И дети есть.
– Что ж, надеюсь, наши сарисины тоже счастливы вместе.
Джазбир поднял бокал, а Шукла – свою чашку кофе. Она редко выпивала – не любила алкоголь. Девашри Диди сказала ей, что так Шукла лучше впишется в современное шаади-агентство бегум Джайтли.
– А помнишь тот маленький опрос, что я тебе устроил?
– Да. Девашри Диди подсказала мне ответы, которых ты ждал. Сказала, что это стандартный приемчик – вопросы, чтобы проверить, какой ты тип личности, и все такое.
– А санскрит? Ты правда его учишь?
– Ни слова не знаю.
Джазбир искренне рассмеялся.
– Духовное просветление, значит?
– Я сугубо материалистка. Девашри Диди сказала…
– Думай я, что ты занимаешься духовным развитием, впечатлился бы. Признаюсь, я тоже далеко не знаток истории. А книгу читала? «Достойного мальчика»?
– Эту невразумительную чепуху?
– И я не читал.
– Есть ли хоть крупица правды в том, что мы рассказывали о себе друг другу?
– Одна вещь точно, – сказал Джазбир. – Я умею танцевать танго.
Удивление на лице Шуклы сменилось восторженной и тоже искренней улыбкой, но она быстро исчезла.
– У нас вообще был хоть какой-то шанс?
– Ну зачем ты спросил об этом? Могли бы сойтись на том, что мы оба играли в игры, пожать друг другу руки, посмеяться и разойтись. Джазбир, тебе станет легче, если я скажу, что не искала мужа в принципе? Я просто тестировала систему. Для нас, подходящих девушек, ситуация выглядит совсем иначе. И у меня есть план.
– Ну да.
– Ты сам попросил, и мы договорились в начале этой встречи – больше никакого притворства. – Шукла повернула чашку так, что ручка смотрела вправо, аккуратно положила ложечку на блюдце. – Мне пора.
Она защелкнула сумочку и встала.
«Не уходи», – мысленно умолял Джазбир голосом мастера изящества, внешнего вида и джентльменских манер.
Она двинулась к выходу.
– Ах да, Джазбир.
– Что?
– Ты очень милый, но это не было свиданием.
Обезьяна ведет себя слишком дерзко и дергает Джазбира за голень. Он пинает мартышку, и та, истошно вопя, летит через пол-платформы. «Прости, обезьянка, ты тут ни при чем». Из туннеля раздается грохот, в лицо ему ударяет порыв горячего воздуха и запах электричества, предвещая прибытие последней электрички. Когда из-за поворота выплывают огни, Джазбир представляет, каково было бы сделать шаг вперед и спрыгнуть на рельсы. Игра закончилась бы. Легко Дипендре. Ему дали бессрочный больничный, госслужба оплачивает услуги психотерапевта и лекарства. Но вот для Джазбира конец не предвидится, а он так неимоверно устал играть. Поезд проносится мимо полосой синих, серебристых и желтых огней, возвращая Джазбира к реальности. Он видит собственное отражение в стекле – зубы по-прежнему божественно белы. Джазбир качает головой, улыбается и заходит в открывшиеся двери.
Его предположения оправдываются – у станции Барвала пусто: последний фатфат уехал домой на ночь. Джазбира ждет примерно часовая прогулка – четыре кэмэ по ухабистой, разбитой дороге до «Акация Бунгало Колони», прячущейся за стенами и воротами. Собственно, почему бы и нет? Ночь теплая, а делать ему все равно нечего. Возможно, по дороге ему удастся поймать проезжающее мимо такси. Джазбир пускается в путь. Спустя полчаса на другой стороне дороги показывается последний объезжающий округу фатфат. Он мигает фарами, разворачивается и останавливается рядом с Джазбиром. Но тот отмахивается – мол, спасибо, езжай дальше. Он наслаждается ночью и меланхолией. Там, в небе, за золотистым свечением большого Дели, видны звезды.
Свет сочится с веранды в темную гостиную через французские окна. Суджай до сих пор работает. За четыре километра Джазбир успел вспотеть. Он залезает под душ и блаженно закрывает глаза под струями воды. Пусть она течет и течет. Ему все равно, что он расходует драгоценный ресурс, что ему придет огромный счет и что фермерам эта самая вода ой как нужна, иначе урожай погибнет. «Смой с меня застаревшую грязь».
В дверь едва слышно скребутся. Джазбиру послышалось или кто-то там бормочет? Он выключает воду.
– Суджай?
– Я… эммм… чай тут тебе оставлю.
– О, спасибо.
Воцаряется тишина, но Джазбир знает, что Суджай все еще стоит там.
– Эммм… В общем… просто хочу сказать, что я всегда был… буду… всегда. Всегда…
Джазбир задерживает дыхание, по телу сбегают струйки воды, собираясь в лужицу на душевом поддоне.
– Ты всегда можешь на меня рассчитывать.
Джазбир обматывает полотенце вокруг пояса, открывает дверь и берет чашку.
В доме номер 27 по Акация Бунгалос ярко горят лампы и гремит латина. По соседству тоже зажигаются огни. Миссис Прасад бьет тапочкой по стене и начинает рыдать. Пришло время танго.