Погодите! Еще один трюк. Вам понравится, это лучший из всех. Вы же еще ничего толком не видели, лишь бег по кругу да прыжки через обручи. Знаю, знаю, уже очень поздно и уж скоро солнце взойдет, а вам надо коров доить и в поле идти, а еще встретиться со всеми, кому пообещали, но мой трюк вам непременно понравится. Не сильно, но понравится. Сейчас, две секундочки, я натяну веревку.

И кроме того, я же еще не закончил свой рассказ. О нет-нет, еще даже не близко. Вы решили, что уже конец? Вы же видите, каков мир вокруг, и теперь понимаете, как тесно я связан с его историей? Нет уж, у моего рассказа должна быть хорошая концовка, чтобы все как полагается. По всем законам литературных теорий, я еще должен сойтись лицом к лицу с главным злодеем. Должна иметься развязка, мы должны вынести соответствующий моральный урок. И только тогда вы останетесь довольны.

Веревка? О, они умеют по ней ходить. Да-да, мои кошки. Нет нет нет; сперва придется меня еще немного послушать.

Я просто ушел. В нашем великом соске божественного молока, свисающем с живота Азии, есть давняя и величественная традиция. Наша страна достаточно велика, чтобы проглотить любого, наши границы все еще открыты для тех, кто взял в руки палку и обернул вокруг чресл дхоти. В нашем обществе существует механизм, позволяющий полностью исчезнуть. Любой может уйти от мирского в божественное. Хотя свой поход я не связал ни с общепринятой духовной практикой, ни с традиционными поисками бога. Богов, что грядут, я как раз таки уже видел. Но я оставил карьеру, одежду, квартиру, жену – с ее благословения, поцеловавшись на прощание, – семью и друзей, свою личность, свои социальные связи, свое онлайн-присутствие – все, кроме генетического наследия, которое отменить было невозможно; и стал садху. Только Сарасвати знала секретный адрес моего комма. Я покинул свою квартиру, преодолел жаркую, залитую неоновым светом Раджив-Чоук и под рев самолетов, заходящих на посадку, побрел вдоль залитых желтым светом обочин скоростных магистралей, мимо кирпичных, картонных и пластиковых пристанищ невидимых бедняков. Рассвет застал меня среди ребристых алюминиевых боков гоу-даунов[199] и фабрик Туглака. Я пересек весь город пешком всего за одну ночь. Очень здорово и очень странно. Каждому рекомендую. Я шел вдоль потрескавшегося бетона скоростных автомагистралей; по обочинам проселочных дорог, где проезжающие мимо грузовики обдавали меня пылью и песком; вдоль огромных медленных поездов, материализующихся из марева, словно миражи; проезжая мимо, их водители бросали мне рупии на удачу. Я сел, накрыл голову и прикрыл глаза, мимо со скоростью в сотни километров в час пронесся экспресс шатабди. Его пассажиры бросили на меня хотя бы мимолетный взгляд сквозь затонированное стекло? Если так, то я, должно быть, показался им очень странным садху. Самый юный садху. Маленький, но решительно идущий вперед, с каждым шагом помогая себе посохом.

Чем я занимался? Шел. Что надеялся найти? Ничего. Куда я шел? Повидать мир. Не думайте, что я трус или неудачник, который сбежал от правды, не желая ее признавать. Просто в меня как нож, глубоко, до кости, вонзилось понимание того, что я больше не имею значения. Будущее отныне принадлежало не мне. Я стал тупиком, генетической стоячей водой. Мой побег был естественной реакцией того, кто рос баловнем судьбы и вдруг вмиг лишился привилегий. Я же мажор, не забывайте. Избалованный маменькин сынок. После того как я, словно ледяной водой, окатил Мама-джи своими репродуктивными новостями, сообщив, что династии гениальных браминов, о которой она так мечтала, не суждено случиться, я вдруг проснулся среди ночи. В тот странный час, когда сон мешается с реальностью, а джинны бесчинствуют. Час, когда просыпаешься в собственной кровати, но не можешь понять, где, черт возьми, оказался. Меня разбудил какой-то звук. Он походил на дыхание и на рев, на шум машин и кондиционеров, на далекие отчаянные крики, на гудение неоновых ламп и высоковольтных проводов. Пульс грузовиков доставки и поездов в подземке; какофония из киношных саундтреков и танцевальных номеров. Я слушал дыхание дремлющего Великого Дели, и мне хотелось выбежать на балкон и что есть мочи, насколько позволят мои одиннадцатилетние связки, закричать: «Просыпайтесь! Просыпайтесь!» Да, будущее, предреченное Шивом, было неизбежно, вписано в геометрию пространства и времени сущностями, находящимися за их пределами; но я не мог позволить нам зайти в него слепо, словно лунатики. В моей голове роились мысли. Ничего подобного я раньше не испытывал. Я мыслил с ошеломляющей скоростью: образы, воспоминания и идеи сталкивались, разлетались вдребезги, сливались воедино. Исполинские, как горы, системы взглядов рушились, будто снесенные здания. Передо мной открылся путь, он был ясен и четок. Оформился полностью всего за две секунды. Мне нужно было отстраниться от политики и светского общества, они лишь отвлекали. Мои амбиции были гораздо масштабнее, мне придется на время стать безликим, мне нужно будет молчать, смотреть и слушать. Нас ждала война, и то была война мифологий.

Лакшми поцеловала меня, и я ушел. Я скитался девять месяцев: на юг через границу в Раджастан, обратно в Бхарат, а затем на север, туда, где мирно дышат Гималаи, к прохладным зеленым хребтам, где мы с Лакшми провели свой медовый месяц. К озеру Дал и Шринагару, в Лех и на высокогорье. Я так и не смог отрастить настоящую бороду садху, зато, как подобает, вытянулся и исхудал. Мальчики-евнухи вырастают высокими и стройными. А еще дреды. О да. Хорошо, когда они есть, хоть и образуются не самым приятным образом. Кроме того, я заработал себе прозвище: Безбородый Садху. А с ним крепкие мышцы и сильный загар; я стал выносливым, теперь, чтобы идти весь день, мне хватало плошки риса и чашки воды. Каким же слабеньким, тщедушным щенком я был раньше! Я просил милостыню, совершал скромные чудеса бухгалтерии и подвиги памяти за еду и кров. Куда бы я ни шел, я заглядывал в третий глаз мужчин и женщин. Я видел то, чего никогда бы не увидел с вершины башни Рамачандра или Авадх-Бхавана. Я видел жажду и засуху. Я видел хороших деревенских старост и добросовестных местных чиновников, обескураженных государственной бюрократией. Я видел, как умные женщины превращали несколько сотен рупий, занятых в микрокредитной организации или банке «Грамин», в успешный бизнес. Я видел, как талантливые учителя пытались вытащить целые поколения из ловушки кастовой системы, а стремительно растущий средний класс Авадха отчаянно сжигал за собой все мосты социальной мобильности. Я помогал собирать урожай, ездил на тракторе и слушал, как фермеры проклинают постоянно растущие цены на бесплодные генно-модифицированные семена. Я гонял палками крыс и размахивал руками, чтобы спугнуть целые поля воробьев. Я сидел в общественном доме и смотрел крикет на гигантском плазменном экране, работающем от накопленного солнечного света. О, я был весьма эксцентричным садху. К Безбородому Садху добавилось второе прозвище: Садху-крикетчик. Я видел деревенские свадьбы и праздники, видел похороны. Я видел смерть. Она пришла внезапно, однажды в маленьком городке недалеко от Агры. Праздновали Холи, и улицы пестрили цветом: брызги красок, облака порошков, испачканные сари и белые рубашки, замаранные настолько, что никакая стирка их бы уже не спасла; и повсюду улыбающиеся лица, перепачканные в краске: зубы белые, глаза сверкают, все кричат: «Холи хай! Холи хай!» – и бросают в воздух краски. Я шел по этому красочному цирку, такой же пестрый, как и все остальные.

Фатфат был нагружен до предела, все его ступеньки и опоры облепила дюжина молодых людей, перепачканных краской. Возбужденные от ганджи, они громко хохотали, широко распахнув глаза, и бросали пригоршни красящего порошка в каждого, кто проходил мимо. Мне попали прямо в лицо. Вдруг переднее колесо наехало на колдобину – перегруженная подвеска развалилась, вся эта штука подскочила и, сделав идеальное сальто, перевернулась, упала прямо на собственную крышу, и та раскололась, как яйцо. Пассажиры разлетелись во все стороны, многих из них настолько расслабила ганджа, что, даже поднимаясь на ноги и хромая прочь, они все еще посмеивались. Но один не шевелился. Он был в ловушке под смятым пластиковым корпусом фатфата. Он лежал на спине, руки его были выгнуты под странными углами. Его лицо было окрашено в синий, зеленый и розовый, и он, казалось, улыбался, но мои чувства понимали, что он был мертв. До этого я никогда не видел смерти. Все было так просто, но так странно, смерть была прямо передо мной, очевидная до невозможности и в то же время неуловимая; всего лишь секундная перемена, и в то же время полная противоположность всему, чем является жизнь. Я бормотал положенные молитвы, а сам пытался смириться с глубочайшей из человеческих истин. Мне было двадцать шесть, пусть я и обитал в странном теле тринадцатилетнего и продолжительность моей жизни измерялась веками, все равно однажды и я тоже лягу вот так: перестану двигаться, думать, чувствовать и стану навсегда ничем. Я увидел смерть и начал это понимать.

Деревня за деревней, город за городом, храм за храмом, от огромных комплексов размером с город до белоснежных придорожных святилищ. И вот однажды у торгового центра в засушливом пригороде Джайпура, когда ко мне подошли охранники, чтобы вежливо (ведь к садху всегда нужно проявлять уважение) попросить уйти, я наконец увидел то, что искал. Какой-то мужчина обернулся посмотреть на небольшую заварушку, и, когда я на мгновение взглянул на него, на меня в ответ взглянуло Око Шивы. Я увидел, как в нем движется биотехнология.

Я отправился в общественный центр и написал свою первую статью. Я отправил ее Сурешу Гупте, редактору «Гапшапа», самого откровенно популистского журнала Дели, того, где публиковались фотографии моего рождения и свадьбы, а теперь еще, хоть им было неведомо, что это все еще я, мои пророчества о грядущем Веке Кали. Редактор статью сразу же отверг. На следующий день я написал еще одну. Она вернулась с комментарием: «Тема интересная, но недоступная для наших читателей». Какой-никакой прогресс. Я вернулся и снова сел писать, просидев над блокнотом до глубокой ночи. Уверен, у меня появилось еще одно прозвище: Садху-графоман. Эту, третью статью Суреш Гупта наконец принял, как и все последующие. О чем я писал? Обо всем, что предсказал Шива. О том, как это отразится на трех индийских семьях, Вора, Дашмукх и Хирандани, на деревне и на городе. Я создавал персонажей – матерей, отцов, сыновей и дочерей, сумасшедших тетушек и дядюшек с темными тайнами и давно потерянных родственников, которые внезапно нашлись, – и рассказывал их истории, неделю за неделей, год за годом: об изменениях, хороших и плохих, о постоянных ударах технологической революции, которые на них обрушились. Я создал свою собственную еженедельную мыльную оперу; я даже осмелился назвать ее «Город и деревня». Она имела бешеный успех. Ее сметали с прилавков. Среди той части интеллигенции Дели, которая видела «Гапшап» только в парикмахерских и салонах красоты, спрос на него повысился на тридцать процентов. Людям стало любопытно, кто скрывается под псевдонимом Шакьямуни. Мы хотим взять у него интервью, хотим составить его портрет, хотим пригласить его на передачу «Авадх Тудэй»; хотим, чтобы он вел у нас авторскую колонку, хотим, чтобы он стал консультантом по этому проекту, в этом аналитическом центре; мы хотим, чтобы он открыл супермаркет. Суреш Гупта отбивал все эти запросы с легкостью профессионального игрока в крикет. Но были и другие вопросы, которые мне доводилось подслушать на вокзалах и в очередях на фатфаты, в супермаркетах и на базарах, на вечеринках и семейных посиделках: «Что все это значит для нас?»

Я продолжал путешествовать, продолжал ходить пешком, погружаясь в жизни городков и деревень. Я продолжал писать свою маленькую мыльную оперу, отправляя статьи то с мобильного Интернета, то с деревенского общественного. Я держал ухо востро, высматривая Око Шивы. Второе я заметил спустя несколько месяцев после первого, в бизнес-парке в Мадхья-Прадеш. И после стал видеть их регулярно, но скорее в единичных экземплярах; а затем, на рубеже 2049-го и 2050-го, подобно пустыне, расцветающей после дождя, они заполонили все вокруг.

Я шел в Варанаси по плоской унылой равнине к югу от непальской границы, мысленно рассуждая об эволюции, дарвиновской и постдарвиновской, и о том, насколько, по сути, непознаваемы сингулярности, когда получил сообщение от Сарасвати – первое за две недели скитаний из деревни в деревню. Автостопом я поскорее добрался до Варанаси и купил билет на ближайший экспресс шатабди до Дели. В зале ожидания первого класса мои модные дреды, мои длинные ногти, грязь и священный пепел, накопившиеся за месяцы в дороге, попрощались с жизнью. Когда Вишванатх-Экспресс въехал в потрясающий наноалмазный кокон Центрального вокзала Нью-Дели, я уже был одет и причесан – умный, уверенный в себе молодой гражданин Дели, идеальный во всех отношениях подросток. Сарасвати подобрала меня на своем пикапе. Это был старый потрепанный белый «Тата» без автопилота, бортового компьютера и даже работающей системы кондиционирования. На боку синим цветом было написано «Женский приют Нью-Дели». Пока я управлял страной, я следил за ее карьерой – или, точнее, карьерами. Она всегда тянулась к благородным инициативам; будь она с Запада, а не из Дели, я бы списал это на чувство вины за те привилегии, что она получила по факту рождения. Тут поруководила театром, там вступила в городской фермерский кооператив, еще где-то поработала в ослином заповеднике, а где-то там-там-далеко поучаствовала в протесте против строительства дамбы. Раньше она меня дразнила, мол, вот она, настоящая работа – с простым людом, у самых корней. Честный труд. «А кто обеспечит водой эти самые корни?» – всегда отвечал я. Но всего раз услышав, каким брату видится конец Кали-юги, я согласился с ее философией.

Она постарела сильнее, чем должна была, за то время, что я провел в скитаниях, словно те годы, которых недосчитывала моя моложавость, какой-то кармической силой были добавлены к ее возрасту. Она водила как террористка. Хотя, может быть, дело в том, что я никогда не ездил в машине, в разваливающемся пикапе, по городу, в Дели… Нет, все же она водила как террористка.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Он попросил не говорить. Хочет сам все контролировать.

– Чем именно он болен?

– Синдром Хантингтона.

– Что говорят врачи? Что можно сделать?

– Ничего. Они всегда были бессильны, и сейчас тоже.

Сигналя напропалую, Сарасвати лавировала по кольцевой развязке Парламент-стрит между машин, вечно лезущих вперед друг друга. Шиваиты все еще защищали свой храм: тришулы[200] в руках, лбы отмечены истинным тилаком Шивы – тремя белыми горизонтальными полосами. Почти у каждого прохожего, у мужчин и у женщин, я видел этот знак. Лоб Сарасвати был чист.

– Он бы узнал еще во время генетических проверок, когда пытались зачать меня, – сказал я. – А он ничего такого не говорил.

– Может, ему было достаточно просто знать, что ты этого точно не унаследуешь.

У Дада-джи было две медсестры, очень добрые, он звал их Нимки и Папади[201]. Молодые непалки, крайне деликатные и воспитанные, тихие и симпатичные. Они следили за его состоянием, проверяли уровень кислорода, опорожняли калоприемник, переворачивали его, чтобы предотвратить пролежни, и очищали от всяческих выделений и корок, появлявшихся вокруг многочисленных трубок, которые проходили через его тело. Я чувствовал, что по-своему они его любили.

Сарасвати ждала снаружи, в саду. Ей было невыносимо видеть папу таким, хотя, полагаю, ее неприятие было даже глубже: не только к тому, чем он уже стал, но и к тому, чем еще только станет.

Тушар Нариман всегда был упитанным, но теперь располнел очень сильно, поскольку вынужденно перестал двигаться. Его комната располагалась на первом этаже и выходила на выжженные солнцем лужайки. Пожелтевшие от засухи деревья скрывали от глаз мещанство улицы. Разминка для души, а не для тела. Неврологическая дегенерация дошла до гораздо более серьезной стадии, чем я предполагал.

Отец был грузным, бледным и одутловатым, но даже на его фоне аппарат для поддержания жизнедеятельности выглядел внушительно. Он, со всеми его руками, зондами и манипуляторами, подключенными к отцу через дюжину разрезов и клапанов, на мой взгляд, походил на богомола. Ганди вон вообще считал любую хирургию насилием над телом. Аппарат наблюдал за состоянием отца через сенсорные иглы, вколотые по всему его телу, словно на сеансе радикальной акупунктуры; и, можно было не сомневаться, через красное Око Шивы у него на лбу. Оно позволяло отцу моргать, и глотать, и дышать и, когда отец хотел что-то сказать, говорило за него. Губы не двигались. Голос доносился из настенных динамиков, отчего казалось, что вещает какое-то божество, и становилось немного не по себе. Если бы я тоже был подключен к третьему глазу, отец мог бы говорить прямо в моем сознании, словно телепатически.

– Хорошо выглядишь.

– Много хожу пешком.

– Я скучаю по твоему лицу в новостях. Мне нравилось, как ты приводил систему в движение. Мы тебя для этого и создали.

– Вы наделили меня слишком высоким интеллектом. Ультрауспех – это не жизнь. Он бы никогда не сделал меня счастливым. Пусть Шив захватывает мир и трансформирует общество: люди с выдающимся интеллектом всегда выбирают спокойную жизнь.

– И чем же ты занимаешься, сынок? С тех пор как ушел из правительства?

– Как и сказал, много хожу пешком. Вкладываюсь в людей. Рассказываю истории.

– А я бы с тобой поспорил. Сказал бы, что ты неблагодарный гаденыш. Но Нимки и Папади говорят, что это меня убьет. Но ты и есть неблагодарный гаденыш. Мы дали тебе все – все, – а ты просто выбросил все наши дары на обочину. – Он сделал два вдоха. За каждым стояло огромное усилие. – Ну, что скажешь? Такое себе, да?

– Кажется, за тобой хорошо приглядывают.

Отец закатил глаза. По всей видимости, ему было гораздо хуже, чем просто больно. Только чистейшая сила воли не давала ему умереть. Ради чего он так держался – даже предположить не могу.

– Ты не представляешь, как я от этого устал.

– Не говори так.

– Что, звучит как капитуляция? Тут и без твоего сверхинтеллекта ясно, что из моей ситуации нет хорошего выхода.

Я развернул свой стул, сел, положил руки на его спинку и поставил на них подбородок.

– Чего ты до сих пор пытаешь достичь?

Раздалось два смешка: один из динамиков и один, хриплый, булькающий, с трудом вырвался из его горла.

– Скажи, ты веришь в реинкарнацию?

– Разве не все местные верят? Мы же индусы, это наша тема.

– Нет, а серьезно. В переселение душ?

– К чему ты ведешь? – Едва я задал этот вопрос, как тут же сам догадался, как звучит ужасный ответ на него. – Око Шивы?

– Так ты его называешь? Неплохо. Поддерживать во мне жизнь – это лишь малая часть его функций. В основном он обрабатывает и сохраняет данные. Каждую секунду по капельке мое сознание переходит в него.

Загрузка сознания, иллюзия бессмертия, бесконечное перерождение в виде чистого потока информации. Глобальная сеть, бестелесная теология постчеловечества. Я писал об этом статьи для «Нэйшн», добавил эту проблему в сюжет своей мыльной оперы – там семьи сталкивались с этим и в итоге осознавали, что купились на ложные обещания. А сейчас оно было прямо передо мной, слишком осязаемое, внутри моей собственной, реальной мыльной оперы, происходило с моим собственным отцом.

– Ты все равно умрешь, – сказал я.

– Это умрет.

– Это – и есть ты.

– Сейчас во мне нет ни единой клетки, которая была бы со мной десять лет назад. Каждый мой атом успел смениться, но я все еще считаю себя собой. Я продолжаю жить. Я помню прошлое физическое тело. Это преемственность. Если бы я решил просто скопировать себя, словно папку с файлами, то да, согласен, в таком случае я бы ушел в темную долину, откуда возврата нет. Но возможно, возможно, если я сделаю все постепенно, перенесу себя воспоминание за воспоминанием, по капле, быть может, смерть станет равносильна стрижке ногтей.

В комнате, настолько переполненной медицинскими звуками, не должна стоять тишина, но слов у меня не было.

– Зачем ты попросил меня приехать?

– Чтобы ты знал. Чтобы мог дать мне свое благословение. Чтобы ты меня поцеловал, потому что мне страшно, сынок, так страшно. Никто такого прежде не делал. Это рисковая ставка, без гарантий. А вдруг я совершаю ошибку, вдруг я просто обманул сам себя? Прошу, поцелуй отца и скажи мне, что все будет хорошо.

Я подошел к его постели. Осторожно пробрался между трубками, шнурами и проводами. И обнял кучу изголодавшейся по солнечному свету плоти. Прильнув к губам отца, я беззвучно пробормотал: с этого дня и навеки я стану Шиву врагом, но если от тебя еще хоть что-то осталось, если ты можешь понять хоть слово по вибрациям моих губ, подай знак.

Я отстранился и сказал:

– Я люблю тебя, пап.

– Я люблю тебя, сын.

Его губы не двигались, ни один палец не дрогнул, его глаза все смотрели и смотрели на меня и наполнялись слезами. Когда-то он увез маму в безопасное место, сплавляясь на перевернутом письменном столе. Нет. Это был уже не он.

Отец умер два месяца спустя. Два месяца спустя отец перешел в кибернетическую нирвану. Как ни называй, в любом случае после этого я снова покинул Великий Дели и отрекся и от мира людей, и от мира сарисинов.