Что? А вы ждали героических поступков? Я просто ушел, да. А что еще мне было делать? Бегать, устраивать перестрелки, как в кино? И кого же мне следовало застрелить? Главного злодея? А кто тут главный злодей? Шив? Не сомневаюсь, с ним бы вышла отличная сцена убийства, пожалуй, даже не хуже, чем у наших усатых и чернобровых звезд Болливуда, только он никакой не злодей. Он бизнесмен, ни больше ни меньше. Бизнесмен, чей товар перевернул каждый уголок нашего мира, кардинально и безвозвратно. Если его застрелить, ничего не изменится. Кибернетику и нанотехнологии тоже не застрелишь; и экономика, опять же, упрямо отказывается сниматься в сценах своей смерти, где она целых пять минут (в режиссерской версии) ползет, выпучив глаза, истекая кровью и не понимая, как ее гениальные планы могли привести к подобному концу. В реальном мире не бывает злодеев – в реальных мирах, пожалуй, теперь следует говорить так, – а героев можно по пальцам пересчитать. Герои без яиц – и вовсе нонсенс. Ведь в этом и есть вся суть героя. В его стальных яйцах.
Нет, я поступил как любой разумный Деси-бой[202]. Опустил голову и выживал. В Индии мы оставляем геройство тому, кто располагает ресурсами, чтобы им заниматься: богам и полубогам Рамаяны и Махабхараты. Пусть в три шага пересекают вселенные и сражаются с армиями демонов. А мы займемся более важными вещами: зарабатыванием денег, заботой о семье и выживанием. Так было заведено на протяжении всей истории, так мы пережили вторжение и междоусобную войну, Ариев, Моголов и британцев: опускали головы, сводили концы с концами и потихоньку выживали, затем соблазняли, ассимилировали и в итоге завоевывали. Именно так мы переживем и этот мрачный Век Кали. Индия продолжает жить. Индия – это ее народ, и в конечном итоге единственные герои в нашей жизни – только мы сами. И путь героя у всех одинаков: начинается со шлепка при рождении и заканчивается погребальным костром. Полтора миллиарда героев. Кто сможет стольких одолеть? А стану ли я героем своей собственной долгой жизни? Еще увидим.
После смерти отца я провел в скитаниях десятилетия. Мне было больше нечего делать в Дели. Я придерживался буддистских заветов и старался ни к чему не привязываться, но все же теперь стал совсем далек от духовных поисков, которыми занимался в годы жизни в качестве садху. Мир слишком стремительно нагонял сюжеты моего «Города и деревни» и его бедолаг-персонажей. Первые несколько лет я все еще отправлял статьи в «Гапшап», но все реже и реже. Правда заключалась в том, что теперь все были Ворами, Дашмукхами и Хирандани. Цикл вещал в пустоту, многие сюжетные линии были заброшены, семейные драмы оставались неразрешенными. Но никто, в общем-то, и не заметил. Люди теперь сами жили в подобном мире, в реальности. А мое восприятие сообщало мне об этой невероятной революции в таких красках и подробностях, что вы и представить не можете. В Керале, в Ассаме, в пляжном баре на Гоа или в игровом парке в Мадхья-Прадеш, в тех захолустных местах, где я выбирал жить, было больше пространства, поэтому я еще мог хоть как-то это переварить. В Дели у меня случилась бы перегрузка. Сарасвати держала меня в курсе событий по телефону и электронной почте. До сих пор она сопротивлялась Оку Шивы, искушению восторга от мгновенной доступности и близости и едва заметной смерти приватности, присущих прямому мысленному общению. Третья революция Шива добавила Сарасвати твердости и задала вектор ее карьере смутьянки. Она сделала свой выбор и обосновалась среди низших слоев общества. А я, признаюсь, получал некое удовольствие, слушая пундитов, рассуждавших онлайн и по телевидению, что, возможно, старый пердун Шакьямуни и его ужасная популистская беллетристика, которую он печатал в «Гапшапе», были в чем-то правы; что этот технологический бум расколол Индию, всю Индию, этот великий алмаз, на две нации: быструю и медленную, проводную и беспроводную; подключенную и изолированную. Имущих и неимущих. Сарасвати рассказывала мне о богачах, которые мчатся в будущее коллективной обработки данных столь стремительно, что практически достигли скорости звука; и о вечных бедняках, которые делят с ними одно пространство, но остаются невидимками в этом «постоянно общающемся, всегда на связи» мире подключенных к Сети. Тени и пыль. Две нации: Индия – британское название для этого скопления этносов, языков и историй, и Бхарат, пережиток прошлого, древняя, божественная земля.
Только на расстоянии мне открылась перспектива, я смог наконец увидеть эту эпоху перемен целиком. Только вынеся себя за скобки обеих наций, я смог начать их понимать. Индия была местом, где видимое и незримое сплетаются воедино, словно реки, сливающиеся в одну: священная Джамна, Ганга Мата и третья, невидимая, божественная Сарасвати. Люди и сарисины свободно знакомились и взаимодействовали. Сарисины принимали различные формы в сознаниях людей, а люди становились бестелесными сущностями, разбросанными по Глобальной сети. Снова наступила эпоха магии – те дни, когда люди не сомневались, что на самом деле могут встретить на улице джинна, а попросить совета у демона было обычным делом. Индия располагалась между разумом и воображением ровно настолько же, насколько она располагалась между Гималаями и морем; в сияющей паутине коммуникаций, протянутой через весь наш субконтинент, более сложной, взаимосвязанной и тонкой, чем любой человеческий мозг.
Бхарат был беден. С потрескавшимися ладонями и пятками, но он был прекрасен. Бхарат убирался и подметал, и готовил, и приглядывал за детьми; Бхарат строил, и водил и толкал машины по улицам, и поднимался по лестницам, чтобы отнести тяжелые коробки в квартиры. Бхарат вечно хотел пить. Как это по-человечески – мы так сильно погрузились в новый кризис, что забыли разобраться с предыдущим. Проблемой Индии теперь было хранение данных. Объем информации рос экспоненциально, а доступной памяти – лишь арифметически. Великой технологической революции угрожало информационное мальтузианство. Проблемой Бхарата же была вода. Муссон, и без того всегда капризный и непредсказуемый, теперь превратился в мелкую морось; в редкие грозы, поскорей сбегавшие с нашей потрескавшейся земли, едва пролив на нее дождь; в дразнящую линию серых облаков, которая так и оставалась на горизонте. Гималайские ледники, питавшие великие реки Северной Индии и медленно текущую Брахмапутру, истощились; остались лишь серые морены из гальки и сухой глины. Наступала мать всех засух. Но что с того? Класс подключенных мог платить за опресненную воду, разве Индия не родилась из вод? А если бы случилось худшее и вселенная погибла в огне, они могли бы, благодаря своим ослепительным новым технологиям, перенестись из своих противных физических тел в ту сказочную Индию, что находится между реальным и виртуальным мирами. Таких вознесенных существ назвали бодхисофтами. Шив гордился бы таким именем.
Из своего пляжного бара, из школы дайвинга, из заповедника, и книжного магазина, и танцевального клуба, и кофейни, и туристической компании, из ресторана, и антикварной лавки, и ретрита по медитации я наблюдал, как сбываются мои пророчества. Да, я приложил руку ко всем перечисленным предприятиям. Десять инициатив – по одной на каждую дашаватару моего божественного тезки. И все они – на краю света, все – с отличным видом на Кали-югу. Я потерял годам счет. Мое тело наконец нагнало меня и тоже стало взрослым. Теперь я был высоким, худым мужчиной с высоким лбом и высоким голосом, с длинными руками и ногами. У меня были очень красивые глаза.
Я измерял года потерями. Я снова наладил контакт со своим старым политическим коллегой в Варанаси, Шахином Бадур Ханом. Он был не меньше остальных удивлен, когда я так внезапно исчез с политической арены, но не то чтобы в его собственной карьере не было перерывов; когда он узнал, что я тот самый Шакьямуни, стоявший за «Городом и деревней» (широко синдицированным), мы начали оживленную и продолжительную переписку, которая продолжалась вплоть до его смерти в возрасте семидесяти семи лет. Он умер полностью, как подобает набожному мусульманину. Потенциальный рай показался ему лучше, чем туманная неопределенность жизни бодхисофта. А вот моя собственная мать покинула этот мир, присоединившись к бодхисофтам. Сарасвати так и не объяснила мне, поступила ли она так, испугавшись какой-то смертельной болезни, или просто устала от мира. В любом случае я ни разу не искал ее среди всех этих блоков памяти высотой с небоскреб, которые теперь окружали Дели, насажденные вдоль старой кольцевой Сири. Лакшми, моя почти жена, моя чудесная сообщница, тоже перешла в мир бодхисофтов; там она могла без ограничений заниматься тонкими математическими играми, которые так увлекли ее в юности. Но в моей жизни были не только потери. Кали-юга преподнесла мне друга; еще одного великого Хана, моего старого наставника из колледжа доктора Ренганатана для браминов. Он возникал передо мной из облака электропыли, которая заменила собой экраны и хёки, – ею пользовались те, кто упрямо не желал переходить на Око Шивы, – и много раз проводил со мной чудесные вечера, отчитывая меня по поводу моей моральной распущенности.
Затем пыль начала носиться по улицам Дели. Но не та пыль, что появилась от вечной засухи, выжегшей поля и превратившей в прах урожай, вынудив миллионы бхаратцев искать убежища в городах Индии. Это была пыль Шива, священный пепел корпорации «Пуруша», нанокомпьютеры, выпущенные ими в мир. Ну и что, что Бхарат душит жажда, вот же! вот! – решение индийской проблемы с нехваткой памяти. Шив даже дал им название, весьма неплохое. Он назвал их дэвами.
Он позвонил мне однажды. На тот момент с нашей беседы за лимонадом, в саду у его дома в Варанаси, прошло уже несколько десятилетий. Я тогда был в Пандуа, где руководил дхарамшалой[203] для паломников. У нас было просторно, тихо и прохладно; и единственным, что нарушало покой, была слишком тяжелая поступь иностранцев с Запада, которые стекались сюда толпами. Как выяснилось, им было непривычно ходить босиком. Запиликал ретранслятор электропыли – входящий звонок. Я ожидал услышать господина Хана. Вместо этого из вихря частиц материализовался мой брат. Он похудел, даже, скорее, исхудал. Он выглядел хорошо, даже слишком. Было не ясно, какой он на самом деле: обычный, из плоти и крови, сарисин, бодхисофт? Мы обменялись приветствиями и сделали комплимент внешности друг друга.
– Как поживает Нирупа?
Он улыбнулся, и мне показалось, что он все же человек. У сарисинов были иные эмоции – ну или нечто вроде эмоций.
– У нее все хорошо. Просто отлично. Ей уже двадцать восемь, представляешь?
Я признал, что с трудом.
– Живет-поживает, нашел ей подходящего мальчика из достаточно хорошей семьи, такого, чтобы не совсем уж только на мои деньги зарился. Старомодно, в общем. Я рад, что она с этим не торопилась, тем более они сейчас себе могут позволить не торопиться.
– У них есть все время мира.
– Она такая красавица. Виш, мне надо тебе кое-что сказать. Не столько предупредить, сколько дать возможность подготовиться.
– Звучит зловеще.
– Надеюсь, что это не так. Ты все слишком хорошо предсказал и сам.
– Что именно?
– Не скромничай. Ты знаешь, кем был. Боюсь, в прозрачном мире нет секретов. Нет, ты правда все верно подметил, я даже рад, что ты об этом писал, возможно, это немного смягчило для всех удар. Но кое-чего ты не предсказывал, полагаю, не мог предсказать.
Легкий ветерок колыхал пламя свечей в моей простой деревянной комнате. Тяжелые белые ноги застучали по скрипучим доскам за моим решетчатым окном. Если бы они заглянули через эту решетку, то увидели бы, что я беседую с призраком. Впрочем, ничего странного в этом веке, как и в большинстве других.
– Когда мы разговаривали в последний раз, ты сказал, что используешь информацию с полученного в наследство устройства, которое даровали нам изначальные сарисины.
– Верная догадка.
– Показалось логичным.
– Покинув Землю, Тримурти открыли связь с другим пространственно-временным континуумом. В нем оказалось несколько существенных отличий от нашего. Одно из них заключалось в том, что время там течет гораздо быстрее, чем в нашем пространстве-времени, хотя это можно заметить, только находясь вне этого самого континуума. Другое заключалось в том, что стрела времени была обращена вспять. Тримурти движутся назад во времени; по-видимому, именно поэтому их артефакт – американцы называют его Скинией, – когда его обнаружили в космосе, оказался старше самой Солнечной системы. Но что более важно – и именно поэтому они выбрали именно его, – информация была интегрирована в геометрическую структуру этого пространства-времени.
Я прикрыл глаза и подключил воображение.
– Ты имеешь в виду, что информация, данные – сознания – сформировали базовую структуру той Вселенной? Сознания, которые не нуждаются в теле. Вся Вселенная – один огромный космологический компьютер?
– Все так.
– Ты нашел путь вернуться туда.
– О, нет нет нет нет. Туда путь закрыт. Та Вселенная закончилась на Тримурти. Их время вышло. И та Вселенная была не без изъяна. Но есть другие, аналогичные пространства-сознания, только гораздо лучше. Мы откроем десятки – сотни, а в конечном итоге тысячи – порталов. Наша потребность в вычислительной мощи всегда будет превышать доступные объемы физической памяти, которой мы располагаем, дэвы – это просто временное решение. Но прямо рядом с нами есть целые Вселенные, полные нужных ресурсов, только руку протяни.
– Что ты собираешься сделать?
– Йотирлинги.
В Ведийской цивилизации Йотирлинги были священными местами, в которых созидательная, производящая энергия Господа Шивы вырывалась из-под земли в виде столба божественного света, высшей форме его фаллического лингама. В нашем случае свет исходил бы не из земли, а из другой Вселенной. И Шив решил назвать его в честь космологического хера своего тезки. Да уж, самолюбия ему было не занимать. Электропыльный образ заблестел, завихрился и взорвался миллиардами световых частиц. Казалось, лишь улыбка Шива не пропала, как у легендарного Чеширского кота. Неделю спустя в городах по всем штатам Индии возникли двенадцать столбов света. Из-за небольшой погрешности Йотирлинга Дели заполыхал прямо в центре Далхаузи – крупнейшего района трущоб, до предела набитого беженцами от засухи.
Одновременное появление двенадцати столбов света, ровно в одиннадцать тридцать три, в городах по всей Индии, парализовало железнодорожную сеть. Это было одно из самых незначительных потрясений того дня, но для меня, учитывая, что я как раз пытался добраться до Дели с острова посреди Брахмапутры, именно оно оказалось самым важным. Пришлось лететь самолетом. В принципе чудо, что рейсы вообще были; а то, что я смог раздобыть себе билет, даже не важно по какой цене, стало поистине доказательством того, что вернулась эпоха богов. Даже после того, как в сердцах наших великих и древних городов откроются порталы в иные Вселенные, индийским бабушкам все равно нужно будет как-то добираться до своих любимых внучат.
Я попытался дозвониться до Сарасвати, но все каналы связи с Дели были отключены, а сарисины в кол-центре сообщали, что на данный момент неизвестно, когда связь восстановят. Аэробус «Эйр-Авадх» нес меня над сморщенной серебристой нитью пересохшего Ганга, а я думал о том, каково тем, кто привык витать в сети дэвов, будет снова оказаться внутри всего одной головы. В крошечном туалете самолета я снова превратил себя в гладко выбритого, коротко постриженного, культурного столичного парня. Когда мы заходили на посадку в аэропорту имени Индиры Ганди, капитан объявил, что, если выглянуть в иллюминаторы по правому борту, можно увидеть Йотирлингу. Его голос звучал неуверенно, словно он не мог поверить своим глазам; совсем не такой тон хочется слышать от своего пилота. Но я уже и так вовсю рассматривал Йотирлингу, еще задолго до слов капитана: линия яркого, как солнце, света поднималась из туманного серого пятна центрального Дели, уходя так высоко, что не было видно ни конца ни края, сколько ни вытягивай шею, пытаясь заглянуть в темнеющее небо через крошечное окошко.
Сарасвати должна была быть где-то там. Шив предупреждал: когда ударит свет, она оглядится вокруг и в тот же миг примет решение. Люди в беде. Она не сможет сидеть сложа руки.
Иммиграционный контроль занял полтора часа. Из самолетов высыпало целых пять рейсов журналистов. Видимо, даже в эпоху вездесущих технологий ничто не заменит настоящих живых репортеров. В зале висел целый рой крохотных, размером с муху, жужжащих ховеркамов. Еще два часа ушло, чтобы доехать на лимузине до Дели. Полосы шоссе были забиты машинами, все старались покинуть город, все двигались с медлительностью тектонических плит. Того, кто только что приехал из глубокой, текучей тишины дхарамшалы, гудение клаксонов нещадно било по ушам. Казалось, что в Дели направлялись только военные и СМИ, но солдаты все равно останавливали нас на перекрестках, чтобы пропустить громыхающие колонны чартерных автобусов с беженцами. На большой петле кольцевой Сири мы намертво застряли на полчаса. Я рассматривал стену блоков памяти с благоговением и безмятежностью: огромные черные монолиты, напитывающиеся солнечным светом через свою солнечнопанельную кожу, стоящие плечом к плечу, насколько хватает глаз. С каждым вдохом кондиционированного воздуха я вдыхал миллионы дэвов.
Каждая обочина дороги, каждая кольцевая развязка, каждый перекресток и парковка, двор и сад каждого дома были заставлены лачугами и шалашами беженцев. Лучшим вариантом были три низкие кирпичные стены с пластиковыми мешками вместо крыши, худшим – навес, сплетенный из обрывков картона или палок и тряпок. Ноги вытоптали всю зелень, а руки ободрали деревья на дрова. С голой земли поднималась пыль, смешиваясь с летающими дэвами. Басти подступали прямо к подножию башен памяти. Зачем Сарасвати понадобилось приезжать сюда перед лицом такой колоссальной катастрофы? Я позвонил ей снова. Связи все еще не было.
Бхарат вторгся в Индию, и теперь Индия изгоняла его. Мы ехали, не переставая сигналить, мимо ужасной, изможденной армии беженцев. Здесь не было хороших машин. Грузовики, старые автобусы; у тех, кто позажиточней, – пикапы; а за ними – тучи фатфатов, еще более перегруженных, чем тот роковой, что я видел на празднике Холи, где познал смерть. Мотоциклы и мопеды, почти невидимые под тюками постельного белья и кастрюлями. Мне даже попался на глаза пыхтящий самодельный недотрактор, его двигатель был пугающе обнажен, и он тащил прицеп, настолько набитый женщинами и детьми, что вышла целая человеческая башня. Ослы волокли свои повозки на подкашивающихся ногах, трясущихся от натуги. А замыкали это все люди, продвигающие этот Исход силой собственных мышц: велорикши, ручные тележки, сгорбленные спины. Их направляли военные роботы: сбивали в стадо, как скот, а тех, кто отклонялся от утвержденного маршрута или падал, наказывали электрошокерами.
Серебряное копье Йотирлинги было главнее всего и важнее всего.
– Сарасвати!
– Вишну? – Я едва слышал ее за ревом машин.
– Я приехал за тобой.
– Ты – что? – Там, где находилась она, было не менее шумно. У меня было решение. Автопилот довезет меня так быстро, как только сможет.
– Нужно выбираться отсюда.
– Виш.
– Не Вишкай. Чем ты тут поможешь?
Ее вздох я все же расслышал.
– Ладно, давай встретимся. – Она дала мне новые координаты. Водитель кивнул. Он знал это место. Его униформа была с иголочки, фуражка сидела на удивление ровно, но я знал, что он напуган не меньше меня.
На бульваре Мехраули я услышал выстрелы. Беспилотники пронеслись над крышей машины так низко, что от их двигателей задрожала подвеска. Из-за обшарпанного фасада торгового центра поднимался дым. Эта улица, я узнал ее. Вот Парламент-стрит, вот старый Парк-отель, а вот Банк Японии. Но все такое выцветшее, такое обветшалое… В отеле была выбита половина окон. Некогда уединенные сады вокруг Джантар-Мантара на Сансад Марг теперь были застроены домами из упаковочных ящиков, их пластиковые крыши упирались прямо в строгие мраморные углы астрономических инструментов Джая Сингха. Всё кругом заполонили навесы, лачуги и жалкие, с трудом сколоченные бараки.
– Боюсь, это конечная, – сказал водитель. На Талкатора-роуд нам перегородил дорогу массивный поток людей, животных и транспортных средств, который было невозможно объехать.
– Никуда не уезжайте, – приказал я и выскочил из машины.
– Захотел бы – не смог, – отозвался он.
Журналисты были жестоки и хаотичны, и мне, пожалуй, не доводилось бывать в более жутких местах, но здесь была Сарасвати, я видел ее на своей мысленной карте. Кордон полицейских ботов попытался оттеснить меня от ступеней Авадх-Бхавана вместе с толпой, но я пригнулся и попытался ускользнуть от них. Я знал это место. Я лишился яиц, чтобы получить здесь работу. И вдруг, чудесным образом, полиция осталась позади. Мое сердце дрогнуло. Зрение поплыло. Дели, дорогой Дели, мой Дели, как они позволили такому случиться с тобой… Роскошная зелень и бульвары, просторные чоуки и лужайки Раджпатха превратились в монолит трущоб. Бесконечные крыши, одна за одной, обвалившиеся стены, картон, дерево, кирпич и хлопающий пластик. В небо поднимался дым дюжины пожаров. Это и был Далхаузи. Конечно, я знал это название. Но никогда не думал, что так станут величать огромную канаву, куда засуха и нужда сгонит новейших из обреченных Нью-Дели. Новая Индия выказывала невероятное презрение к старому Авадху. Кому нужен парламент, когда всеобщая оцифровка свела любые вопросы к автоматическому консенсусу? В конце прекрасного Раджпатха, там, где, по моим прикидкам, прежде стояли Имперские Ворота Индии, теперь возвышалась Йотирлинга. Она была такой яркой, что я не мог смотреть на нее дольше нескольких мгновений. От нее исходило жуткое, неестественное серебряное свечение, озарявшее всю деградацию и ужас, раскинувшийся у ее подножия. Она перегружала мое браминское восприятие. Чувствовал ли я запах голосов, слышал ли цвет, а это странное покалывание на моем лбу, похожее на прикосновение холодного лимонного меха, было ли оно излучением из другой Вселенной?
Вокруг меня толпились люди, дым жалил мне глаза, меня обдувало нисходящими потоками воздуха от дронов и ховеркамов. У меня были считаные мгновения, прежде чем армия схватит меня и увезет вместе с остальной паникующей толпой. Или что похуже. Я видел тела на земле и пламя, вырывающееся из ряда пластиковых домишек.
– Сарасвати!
Наконец-то. Вот она, тоненькая, как прутик, в камуфляжных штанах и шелковой блузке, но как всегда полная своей чудесной энергии и решимости, – выныривает из кучи разваливающихся бараков. В каждой руке она волочет по ребенку, чумазых и заплаканных. Еще совсем малютки. В этом самом месте она когда-то слезла с моего свадебного слона, чтобы потанцевать с другими гостями, в своем нелепом мужском костюме с пышными накладными усами.
– Сарасвати!
– Ты на машине?
– Иначе сюда не добраться, да.
Дети были готовы вот-вот разрыдаться. Сарасвати доверила их мне.
– Отведи к ней этих двоих.
– Идем со мной.
– Там еще остались дети.
– Что? О чем ты?
– Внутри есть еще дети.
– Тебе нельзя туда.
– Просто отведи их к машине и возвращайся сюда.
– Но армия…
Но она уже исчезла, нырнув в клубы дыма. Исчезла в лабиринте переулков и развалин. Дети тянули меня за руки. Да-да, нужно было их увести отсюда. Машина, машина стояла недалеко. Я обернулся, пытаясь прикинуть, как мне проще пройти с двумя детьми сквозь толпу беженцев. И тут затылком почувствовал волну жара. Обернувшись, я увидел, как по крышам домов проносится пламя, взмывая в воздух клочьями горящего пластика. Я выкрикнул что-то без слов и без смысла, а затем с диким ревом и снопом искр весь район рухнул.
Кали-юга. Мне претит эта склонность многих индийцев полагать, что, поскольку мы являемся очень древней культурой, мы изобрели все. Астрономия? Сделано в Индии. Ноль? Сделано в Индии. Неопределенная, вероятностная природа реальности, раскрытая квантовой теорией? Индийская. Не верите? Веды говорят, что Четыре Великих Эпохи Вселенной соответствуют четырем возможным результатам игры в кости. Крита-юга, Век Совершенства, – самый лучший возможный результат. Кали-юга, Век Раздора, тьмы, коррупции и распада, – самый худший возможный результат. Все это лишь бросок божественных игральных кубиков. Теория вероятности? Индийская!
Кали, Парашакти, Темная Госпожа, Владычица Смерти, Пьющая Кровь; ужасная, десятирукая, с ожерельем из черепов; Та, что Восседает на Троне Пяти Трупов. Конец. Конец всему. Но она же и Покровительница Возрождения. Правительница Всех Миров, Корень Древа Вселенной. Все циклично, и после Века Кали мы снова отправимся в Золотой Век. А то, с чем невозможно договориться, можно лишь чтить.
После смерти Сарасвати я, кажется, на какое-то время обезумел. Знаю, я и так никогда не был в здравом уме в классическом смысле слова. Мы брамины. Мы отличаемся от вас. Но даже для брамина я был безумен. Это драгоценная и редкая возможность – отдохнуть от здравомыслия. Обычно мы позволяем это только очень-очень молодым и очень-очень старым. Подобное нас пугает, в нашем обществе такому нет места. Зато Кали такое понимает. Кали такое приветствует, Кали таким награждает. Так что какое-то время я был безумен, но с таким же успехом можно сказать, что я просто познал божественную благодать.
Каким образом я добрался до храма в маленьком, засушливом городке у выхода коллектора сточных вод Ганга, я предпочел забыть. Как я пришел к тому, что сделал подношение крови жрецу, – это я тоже поместил туда, куда отправлял все, что распомнил. Как долго я там пробыл, что делал, разве это имеет значение? Я взял перерыв от жизни. Это мощная вещь – подчинить себя иному течению времени, иному жизненному ритму. Я был существом из крови и пепла, что прячется в полумраке святилища, не произнося ни слова, за исключением ежедневной пуджи крошечной украшенной гирляндами богине в ее похожей на вульву гарбхагрихе. Я мог бы исчезнуть навсегда. Сарасвати, самая яркая и лучшая из нас, была мертва. Я распластался по отполированному стопами мрамору. Я исчез. Я мог бы преданно служить Кали до конца своей долгой, неестественной жизни.
Но однажды я сидел на влажном, отполированном ногами мраморе, а одна прихожанка потихоньку продвигалась в очереди к богине по длинному извилистому коридору металлических заграждений; вдруг она подняла голову. Остановилась. Огляделась, словно увидела все впервые. Огляделась снова и увидела меня. Тогда она отцепила оцинкованные перила и, протиснувшись сквозь вьющуюся серпантином очередь прихожан, подошла ко мне. Опустилась передо мной на колени и сделала намасте. Над единственной вертикальной линией ее Шакта-тилака я увидел красное Око Шивы.
– Виш.
Я отпрянул так резко, что стукнулся затылком о колонну.
– Ай, – сказала женщина. – Ай, чо чвит, шишку набьешь. Виш, это я, Лакшми.
Лакшми? Моя бывшая жена, та, что в игры играет? Она увидела мое смятение и коснулась моего лица.
– Я временно загрузила себя в мозг этой славной женщины. Сложно объяснить, если ты не подключен к системе. О, и все в порядке, я сделала это исключительно с ее согласия. И верну ей тело, как только закончу. В нормальной ситуации я не стала бы делать подобного – это считается дурным тоном, – но у меня тут исключительные обстоятельства.
– Лакшми? Где ты? Ты здесь?
– Ох, вижу, головой ты неслабо приложился. Где я? Сложно объяснить. Я стала бодхисофтом полностью. Я нахожусь внутри Йотирлинги, Виш. Это портал, ты же знаешь; они все – порталы.
Вслед за первыми двенадцатью новые столбы света начали возникать по всей планете: сотни, затем тысячи.
– Это чудесное место, Виш. Оно может быть каким угодно, настолько реальным, насколько пожелаешь. Мы проводим много времени в дебатах по этому поводу; о том, что такое реальность. И по поводу игр, математических игр; ну, ты меня знаешь. Поэтому я и сделала этот шаг для тебя, Виш. Так не может продолжаться. Эта система разрушительна, самое разрушительное, что мы создавали. Мы сожжем этот мир дотла, потому что у нас уже есть другой. У нас есть рай, а значит, здесь мы можем творить все, что заблагорассудится. Жизнь – это всего лишь репетиция. Но ты сам видел, Виш, видел, к чему это приводит.
– Чего ты хочешь, Лакшми? – Виной тому воспоминания и робкая надежда, легкое сотрясение или же сила внушения странных нанотехнологий, но почему-то мне начинало казаться, что эта незнакомка и правда начинает походить на Лакшми.
– Нужно положить конец этой эпохе. Перезапустить цикл. Закрыть Йотирлинги.
– Это невозможно.
– Все дело в математике. Математика, управляющая этой Вселенной, отличается от той, что управляет вашей; поэтому тут я могу существовать как набор данных, отпечатанный на пространстве-времени. Потому что здесь логика это допускает. А там, откуда я родом, – нет. Две разные логики. Но если бы мы могли втиснуть между ними третью логику, чуждую обеим, которую ни одна из этих Вселенных не смогла бы ни признать, ни использовать, то мы фактически заперли бы врата между ними.
– И у тебя есть ключ.
– У нас здесь полно времени на игры. Социальные, лингвистические, развивающие воображение, математические и логические. Я смогу запереть замок со своей стороны.
– Но тебе нужно, чтобы кто-то вставил ключ с этой. Тебе нужен я.
– Да, Виш.
– Я окажусь навеки отрезан. От тебя, от мамы, от папы.
– И от Шива. Он тоже здесь. Одним из первых загрузил своего бодхисофта через Йотирлингу в Варанаси. Ты окажешься отрезан от всех. Всех, кроме Сарасвати.
– Сарасвати умерла! – взревел я. Прихожане оглянулись на нас, но садху их успокоили. – Хочешь сказать, это станет решением наших проблем? Снова начнется Золотой Век?
– Это уже будет в ваших руках, Виш.
Я подумал о деревнях, которые принимали меня с распростертыми объятиями – удивляли меня, благословляли, давали напиться во время моих странствий в качестве садху; подумал о простых удовольствиях, которые получал от своих деловых начинаний: честные планы, работа и удовлетворение. Индия – старая Индия, бессмертная Индия – это ее деревни. Сарасвати ясно видела эту истину, хоть она и убила ее.
Звучит лучше, чем валяться в пыли старого храма.
Кали, Покровительница Возрождения, лизнула меня своим красным языком. Может, я смогу стать героем собственной жизни. Вишну, Хранитель мироздания. Его десятым и последним воплощением была Калки, Белая Лошадь, которой предстояла финальная битва в конце Кали-юги. Кали, Калки.
– Я предоставлю тебе расчеты. С твоим интеллектом, полагаю, ты сможешь их запомнить. Но тебе понадобится вот это.
Женщина подняла руку и схватила пригоршню воздуха. Она бросила ее мне в лицо, и воздух превратился в облачко красного порошка. Оно забурлило, закипело, сгустилось и наконец собралось в красный кружок – тилак – на моем лбу.
– Только ни в коем случае не подключайся к сети дэвов, – сказала Лакшми. – А мне, боюсь, пора. Не хочу задерживаться в чужом теле дольше приличного. Прощай, Виш, мы с тобой больше не увидимся, ни в одном из миров. Но в свое время у нас и правда был настоящий крепкий брак.
На секунду мне показалось, что женщина меня сейчас поцелует, но она вдруг дернулась и потянулась, словно разминая затекшую шею; и я понял, что Лакшми здесь больше нет. Женщина снова сделала намасте.
– Маленький Господин Вишну, – прошептала она. – Сохраните нас.
Я поднялся с мраморного пола. Стряхнул с себя пепел мрачной богини. Подошел к выходу из храма и посмотрел в небо, моргая в свете настоящего солнца. Я знал, куда мне надо попасть, чтобы сделать задуманное. Варанаси, город Шивы, трон великой Йотирлинги. Но как я смогу содержать себя, если у меня нет ничего, кроме дхоти, скрывающей мои чресла? Краем глаза я заметил движение: на подоконнике первого этажа одного из многочисленных магазинов, что стояли почти вплотную к храму, по водопроводной трубе карабкался кот, охотящийся на птичку. И тут мне в голову пришла идея, от которой мне захотелось хохотать.
Ну что же, вот он наконец-то. Великий фокус, торжественный финал Великолепного Кошачьего цирка Небожителей Вишну. Хождение по канату. Уверен, вы раньше никогда ничего подобного не видели; разве что вам случалось бывать в одном конкретном святилище Кали… Видите, здесь у нас две веревки. А здесь – звезда нашего шоу. Да, белому Калки наконец-то дадут возможность блеснуть на сцене. Вот он вскакивает на подиум и… барабанная дробь. Ну, барабанную дробь вам придется сделать самостоятельно.
Калки! Калки, прекрасный белый Калки: покажи, что ты умеешь!
Вот, пошел, пошел, осторожным скользящим движением ставит одну лапу на веревку, затем другую на другую, двигает хвостом, чтобы удержать равновесие, весь дрожит от мышечного напряжения. Давай же, Калки… Идет по веревке. Какой чудесный кот! И вот последний прыжок на дальний подиум, и я подхватываю его на руки и кричу «аплодисменты»! Аплодисменты моим чудесным котам! Я отпускаю Калки, и остальные коты бегут к нему, вновь присоединяясь к бесконечному бегу по кругу, по веревочному манежу, шерсть, и хвосты, и носы. Матсья, Курма, Нарасимха и Вараха; Вамана, Парашурама и Рама; Кришна, Будда и, наконец, Калки.
Я поворачиваюсь в свете восходящего солнца, чтобы насладиться аплодисментами моей публики. И мои кошки, приберегите свои самые громкие аплодисменты для Матсьи, Курмы, Нарасимхи, Варахи, Ваманы, Парашурама, Рамы, Кришны, Будды и Калки, которые выступали для вашего удовольствия. А я? Всего лишь импресарио, ведущий представления: рассказчик. Уже совсем светло, и я больше не буду вас задерживать, потому что вам нужно приступать к работе, а мне нужно отправляться в путь; и я думаю, теперь вы знаете, куда именно я иду и что мне предстоит там сделать. У меня может не получиться. Я могу умереть. Не представляю, чтобы Шив сдался без борьбы. Так что, пожалуйста, сделайте для меня одну вещь? Мои кошки. Присмотрите за ними для меня? Вам не нужно будет их кормить, ничего такого, просто заберите их. Отпустите их, и они сами о себе позаботятся. Именно такими я их и раздобыл. Им будет хорошо на ферме, в деревне. Много дичи для охоты. Возможно, вам даже удастся на них немного заработать. В смысле – дрессированные коты! Кто вообще слышал о подобном? На самом деле все гораздо проще, чем вы думаете. Угостите их мяском, и дело в шляпе; как часы, без осечек. Вот, я раскрыл вам секрет фокусов. Не обижайте их. Ну что ж, а я пойду.
Я выталкиваю лодку в ручей, забегаю в блестящую рассветную воду и прыгаю в лодку. Она мягко покачивается. Утро великолепное; Йотирлинга впереди меркнет по сравнению с солнцем. Скромно приветствуя светило, я касаюсь пальцами лба, тилака, которым меня наградила Лакшми. А затем налегаю на узкие весла и отправляюсь в путь.