Каково предназначение евнуха?

Вам не по себе от этого слова? Невольно хочется скрестить ноги, да, парни? Неуютно сжимается матка, да, дамы? Когда вы его слышите, что вы представляете? Нечто чужеродное, недочеловека? Но чем же оно отличается от прочих слов-категорий: Кшатрий, далит? Брамин? Евнух. Это очень старое и благородное слово, славная древняя традиция, которую практиковали буквально в каждой великой культуре на земле. Принцип состоит в том, чтобы отдать малое и обрести великое. Все эти жалкие плевки вашего члена, сколько из них сможет на самом деле стать новыми людьми? Бросьте, давайте честно. Почти все тратится впустую. И не думайте, что те, кто лишился яиц, – бесполы или бесстрастны. Нет, а как же великие певцы-кастраты, поэты-евнухи, святые пророки, великие визири и королевские советники – все они понимали, что у величия есть своя цена, и цена эта – грядущие поколения. Евнухам можно доверить целые империи, они свободны от порыва основать собственную династию. Наше главное предназначение – кормить великие нации и заботиться о них; а с теми благами, что мне даровали родители, я нацелился влиться в политическую колыбель нации.

Как близка была моя мать к истине и как бесконечно от нее далека. Ей виделось, как в Народную палату меня вносят на плечах ликующие избиратели. Я же предпочел вход для прислуги. Политики живут и умирают по велению бюллетеней. Они там не для того, чтобы служить народу, а чтобы заработать себе место и удержаться на должности. Популизм может заставить их отказаться от мудрых и верных решений в пользу сиюминутных прихотей и капризов. Вихрь бюллетеней рано или поздно сметет прочь все их добрые деяния и их самих. Зато их великие визири – здесь навсегда. Мы понимаем, что демократия – лучшая система, при которой сохраняется иллюзия контроля над тем, кто управляет государством.

Месяцы я выстраивал свою систему связей – старомодным способом, через рукопожатия и подарки; оказывал услуги и просил оказать их в ответ, копил политический капитал и запас доверия и в итоге был принят на стажировку к Пареху, министру по вопросам окружающей среды и водных ресурсов. Сносный болван, торгаш из Уттаракханда, расчетливый, как лавочник, внимательный к деталям, но совсем недальновидный. Он неплохо создавал иллюзию того, что у него все под контролем, но для долгой и комфортной карьеры в политике этого недостаточно. Его нынешнее положение было его потолком; еще один несостоявшийся муссон, и толпы начнут взламывать уличные цистерны с водой – и Пареха тут же сместят. Он знал, что я это понимаю. Я пугал его, хоть и старался всегда приглушать ослепительную яркость своего интеллекта до скромного свечения обычной смекалки. Он понимал, что я далеко не девятилетний мальчишка, коим кажусь, но на самом деле совершенно не представлял, какими способностями и проклятиями наделен я и такие, как я. Департамент я выбирал тщательно. Голые амбиции очень быстро привели бы к тому, что государство вдруг начало осознавать, что до сих пор никоим образом не урегулировало на законодательном уровне генные модификации будущих поколений. Но даже так я знал цвет каждой пары глаз, что наблюдала за мной через стеклянные стены коридоров Министерства водных ресурсов. Вода – это жизнь. Вода, ее избыток или нехватка, сформирует будущее Авадха, всех наций Северной Индии, от Пенджаба до Объединенных Штатов Бенгалии. Министерство водных ресурсов – отличное место, чтобы блеснуть, но я не собирался там оставаться.

В Кунда Кхадар почти достроили дамбу, гигантскую пятнадцатикилометровую насыпь из почвы и бетона, словно подвязку на бедре Ганга Мата. Находившиеся ниже по течению Бхарат и ОШБ протестовали все яростнее, но башенные краны продолжали поднимать и переносить, поднимать и переносить днем и ночью. Парех и премьер-министр Шривастава ежедневно вели переговоры. Привлекли Министерство обороны. Даже пиарщики почуяли напряжение в сфере дипломатии.

Был четверг. С самого начала я про себя называл его Дерзкий Четверг, чтобы не слиться, чтобы уговорить себя встать. Гены не делают тебя храбрецом. Но я подготавливался так рьяно, как только мог; и уж явно больше, чем кто-либо в Народной палате, даже сам Парех. Сегодня Шривастава и его ближайшее окружение должны были давать пресс-конференцию от лица министерства, призванную заверить общественность Авадха, что Кунда Кхадар сделает свою работу и утолит безграничную жажду Дели. Все заявились при полном параде: подровняли усы, отутюжили брюки, надели ослепительно-белые рубашки. Но не я. Я пришел сильно заранее, выбрал себе место в конце коридора и стал поджидать Шриваставу и его секретариат. Я понятия не имел, о чем они будут говорить, но был уверен, что будут; Шривастава обожал подобные «брифинги на ходу»; так он выглядел энергичным и деятельным человеком. Я был уверен, что моей подготовки и сообразительности хватит, чтобы достичь желаемого.

Послышалось бормотание голосов. Они вот-вот должны были завернуть за угол. Я пришел в движение, вжался в стену, ожидая, пока толпа чиновников пройдет мимо. Мне удалось уловить пять различных бесед; на словах, которые Шривастава вполголоса сказал своему парламентскому секретарю, Бхансалу, я навострил уши: «Если бы я знал, что могу заручиться поддержкой Маколея».

Эндрю Дж. Маколей, президент Соединенных Штатов Америки. А вот вам и ответ.

– Мы можем запросить соглашение о долгосрочном сотрудничестве в обмен на согласие Саджиды Раны частично ратифицировать Акт Гамильтона, – сказал я голосом высоким, пронзительным и чистым, словно у птенца.

Премьер-министр и его подчиненные деловито прошли мимо, обернулся лишь Сатья Шетти, пресс-секретарь, с лицом мрачным как туча, готовый сей же час испепелить выскочку-интерна, не умеющего держать язык за зубами. Но увидел девятилетнего мальчика. И потерял дар речи. Его глаза полезли на лоб. Он замешкался. И это его промедление заставило остановиться остальных. Премьер-министр Шривастава обернулся ко мне. Глаза его расширились. Зрачки тоже.

– Это очень любопытная идея. – И по этим четырем словам я понял, что он осознал, проанализировал и принял подарок, который я ему предложил. Советник-брамин. Странный вундеркинд. Ребенок-гений, младенец-гуру, маленькое божество. Индия их обожала. Мечта любого пиарщика. Подчиненные расступились, и он подошел ко мне:

– Что ты здесь делаешь?

Я объяснил, что прохожу стажировку у министра Пареха.

– И теперь хочешь большего?

Да, я хотел.

– Как тебя зовут?

Я ответил. Он кивнул.

– Да, свадьба. Я помню. Что ж, стало быть, карьера в политике?

Она самая.

– Вы, молодой человек, весьма напористы.

Мои гены не позволили бы другого. Моя первая ложь политика.

– Что ж, у нас сейчас и правда дефицит идей.

Сказав это, он отвернулся, его вновь окружила свита, и они пошли прочь. Сатья Шетти послал мне взгляд, полный неприкрытого презрения. Я посмотрел на него в ответ и не отводил взгляд, пока он не отвернулся сам, возмущенно и резко. Я стану свидетелем того, как и вся его работа, и он превратятся в прах, а сам буду все так же свеж и полон энергии. Когда я вернулся к своему столу, там меня уже ждало приглашение на собеседование от Кабинета премьер-министра.

О своем достижении я рассказал трем женщинам в моей жизни. Лакшми довольно заулыбалась. У нас все шло по плану. Мать оказалась шокирована; она перестала понимать, что мной движет, почему я решил устроиться на неприметную должность какого-то мелкого чиновника, вместо того чтобы стать уважаемым политиком в нашей звездной политической культуре. Сарасвати вскочила с дивана и закружилась по комнате, а затем схватила мое лицо в свои ладони и стала целовать мой лоб, крепко и долго, так что от ее губ остался красный тилак.

– Главное, чтобы это приносило тебе радость, – сказала она. – Лишь радость.

Моя сестра, моя великолепная сестричка, озвучила истину, для которой я тогда еще недостаточно повзрослел и лишь только начинал ее осознавать. Важна лишь радость. Мама-джи и Дада-джи уготовили мне величие, ослепительный успех, богатство, власть, известность. У меня всегда было достаточно эмоционального интеллекта – даже когда не хватало словарного запаса по теме, – чтобы понимать, что те, кто обладает ослепительной славой и властью, редко бывают счастливыми: успех и богатство нередко стоят им собственного психического и физического здоровья. Все решения, что принимал я, были для меня самого: для моего спокойствия, благополучия, удовлетворения и чтобы не пришлось скучать всю мою долгую жизнь. Лакшми избрала для себя изысканный мир сложных игр. Я же выбрал водоворот политики. Не экономики – эта наука была для меня слишком удручающей. Зато Авадх и карликовые государства у его границ, по-прежнему неразрывно связанные между собой, как и раньше, когда мы еще были единой Индией, и более отдаленные страны, и совсем далекие континенты – все это меня завораживало. Мне доставлял удовольствие международный этикет. Моя радость была в нем, Сарасвати. И я в нем блистал. Я стал супергероем из тех комиксов, что о нас выпускали в детстве, но более деликатным: Человек-дипломат. Я спасал ваш мир больше раз, чем вы можете представить. Моей суперсилой была способность видеть всю картину целиком: все взаимосвязи, все неявные факторы, влияющие на ситуацию, которые менее талантливый аналитик не стал бы учитывать. Затем оставалось лишь немного подтолкнуть. Крошечный, легчайший толчок, одна незначительная инициатива или запрет, даже простой намек на то, как может выглядеть наша дальнейшая политика, – и я мог наблюдать, как социальная физика сложного капиталистического общества увеличивает их масштаб, вводит законы, структуры и социальные катализаторы и таким образом медленно, но верно поворачивает голову целой нации.

Первые несколько лет я постоянно боролся за собственное выживание. Сатья Шетти стал мне смертным врагом с той самой секунды, когда наши взгляды скрестились в коридоре Министерства водных ресурсов. Он был влиятельным, у него были связи, он был умен, но не настолько, чтобы понять, что никогда не сможет меня одолеть. Я продолжал размеренно лить мед в уши Кришны Шриваставы. И всегда оказывался прав. Постепенно его подчиненные и союзники Сатьи Шетти осознали это; и не только что я всегда был прав, но и то, что я кардинально отличаюсь от них. Я не стремился выслужиться. А стремился находить решения, которые принесут наибольшее благо. Я был идеальным советником. И на телевидении смотрелся отлично: гномик-визирь семенит за премьер-министром Шриваставой – кадр словно из времен Моголов. Кому, скажите, не становится хотя бы немного не по себе от мыслей о вундеркиндах? Даже если мне было уже двадцать два и половое созревание поколения браминов – как бы оно ни выглядело в моем случае – уже замаячило на горизонте, словно грозовая туча давно запоздавшего муссона.

А я сам был тем самым коварным муссоном, на который ориентировалась вся политика Авадха, в городах и деревнях, дома и за границей. Нации, умирающие от жажды, не мыслят рационально; они молятся богам и обращаются к сомнительным спасителям. Великая технократия Объединенных Штатов Бенгалии в приступе национальной истерии возложила надежды на донельзя странный план: отбуксировать в Сундарбаны айсберг из Антарктики в надежде, что масса холодного воздуха сможет повлиять на смещающиеся климатические паттерны и таким образом выцарапает муссоны обратно к нам в Индию. Странное время, эпоха сплетен и чудес. Кали-юга подходила к концу, и к нам вновь спускались боги в обличье обычных мужчин и женщин. Американцы обнаружили что-то в космосе, что-то из иных миров. Бурлящие сарисинами гавани данных Бхарата произвели на свет третье поколение искусственного интеллекта – легендарных сущностей, чей интеллект превосходил мой настолько же, насколько мой превосходит интеллект блох, ползающих по моим бедным, не знающим покоя кошкам. Возрождение индуистского фундаментализма привело к тому, что подвергающаяся нападкам со стороны общественности Саджида Рана начала готовить превентивный удар по Кунда Кхадар в качестве пиар-хода. К этому, последнему слуху, который я выцепил, прочесывая бхаратскую прессу, я отнесся настолько серьезно, что попросил созвать на департаментское совещание свое министерство и аналогичное министерство Бхарата. Кстати, я сказал, что к этому моменту я уже стал парламентским секретарем Кришны Шриваставы? По карьерной лестнице я поднимался размеренно, без звездных взлетов. Ведь я все еще легко мог оступиться и рухнуть прямо в руки своих соперников.

Мой коллега из Бхарат Бхавана, Шахин Бадур Хан, был интеллигентным мусульманином, великолепно образованным и из замечательной семьи. За его безупречными манерами и достоинством, с которым он себя нес, – коим я глубочайше завидовал, потому что рядом с ним смотрелся непоседливым ребенком, – я чувствовал некую печаль; в его взгляде читалась боль. Мы с первой минуты поняли друг друга и прониклись взаимной симпатией. Почувствовали на уровне интуиции, что оба настолько радеем за свои страны, что готовы их даже предать. Подобное, конечно, ни в коем случае нельзя произносить вслух, нельзя даже подразумевать. Поэтому все наши беседы на прогулках среди оленей Будды в старом Сарнатхе, сопровождаемые охраной, деликатно скрывающейся в тени деревьев, и дронами, кружащими над нами словно черные воздушные змеи, казались настолько обыденными и содержательно пустыми, словно мы две пожилые знатные дамы, вышедшие на прогулку в пятницу днем.

– Авадх всегда казался мне страной, которая находится в гармонии с собой, – сказал Шахин Бадур Хан. – Будто вам удалось решить какой-то великий, исключительно индийский парадокс.

– Так было не всегда, – ответил я. Западный турист на Тропе Будды за охранным ограждением пытался удержать полы своего плаща, хлопающие на усиливающемся ветру. – Улицы Дели слишком много раз окрашивались в красный.

– Но Дели всегда был городом-космополитом. Варанаси же, наоборот, был и будет исключительно городом господа Шивы.

Я кивнул в знак согласия. Теперь я знал, что доложу Шриваставе. На Саджиду Рану давят приверженцы хиндутвы[198]. Она нанесет превентивный удар по Кунда Кхадар. У Авадха появится возможность занять позицию морального превосходства; нельзя будет ее потерять.

– У меня в Варанаси живет родственник, – небрежно добавил я.

– Вот как?

– Мой брат – сам Шива, так что не очень-то удивительно, что он обосновался в Варанаси.

– Он, как и вы, брамин?

– Нет, но он очень талантлив.

– Талантливые люди и правда находят наш город привлекательным. Один из даров судьбы, полагаю. А мой младший брат живет в США. Почти не звонит. Поддерживать с ним связь крайне непросто; а наша мать… ну, вы знаете, какими бывают матери. Конечно же, за это приходится отвечать мне.

«Ты волнуешься, что твой брат вляпался в какой-то бизнес, который может косвенно повлиять на твое положение в обществе, если о нем станет известно, – вот что говорил мне мудрый господин Хан. – Ты хочешь, чтобы я за ним приглядывал, а взамен откроешь безопасный канал коммуникации между нами, чтобы вместе мы смогли предотвратить войну между Бхаратом и Авадхом».

– Вы знаете, какими бывают братья, – ответил я.

Я спускался по трапу самолета в аэропорту имени Индиры Ганди, а новая информация вливалась в мое сознание. Шив основал в Варанаси компанию «Пуруша». Он получил внушительное финансирование от компании венчурного капитала под названием «Одеко», а также софинансирование от отдела исследований и разработок могущественной Бхаратской компании «Рэй Пауэр». Его сферой деятельности были нанотехнологии. С ним работали ведущие дизайнеры и инженеры. Теневой Индекс, оценивающий компании, у которых после выхода на биржу есть потенциал стать игроками международной арены, включил «Пурушу» в пятерку лидеров. Шив был молод, горяч и стремился к вершинам. Он завел несколько сомнительных друзей среди дата-раджей Бхарата, и целая туча высокоуровневых сарисинов скрывала большую часть деятельности его компании от конкурентов и правительства Бхарата. У копов Кришны было на него досье, а также за ним следила намеренно неуклюжая группа сарисинов, чтобы он был в курсе, что взят у них на карандаш.

Мои собственные агенты слежки из разведки Авадха были поделикатнее, чем полицейские. Они вплели свой код в саму информационную ткань «Пуруши». Безопасность Авадха представляла собой хлипкую фикцию; а мне было ужасно любопытно, что задумал мой брат. Планы Шива, конечно же, были чудовищно амбициозными. Он взломал тюремную камеру человеческого черепа. Или, прозаичнее, «Пуруша» разработала прототип биочипа, способного напрямую взаимодействовать с мозгом. Больше никаких безвкусных пластиковых катушек за ухом и мягкого электромагнитного излучения, что распространяется в голове подобно крику в храме. Сконструированный белок, вещество из наших же собственных клеток, которое посылало свои искусственные нейроны сквозь кожу и кости, и те прорастали, вплетаясь в нервные волокна человека. Это был третий глаз, вечно открытый, глядящий в невидимый мир. Видите, как легко я прибегаю к мистическим метафорам? Всеведение теперь было нормой; любой, кто был так заражен, имел доступ ко всем знаниям и всей жалкой тривиальности Глобальной паутины. От общения нас больше не отделял ни клик, ни звонок, связываться друг с другом теперь можно было силой мысли, легкой телепатией. Виртуальные миры стали реальностью. Эпоха приватности, этой первой западной роскоши, которую смогло купить индийское богатство, подошла к концу.

Где заканчиваются наши собственные мысли и начинаются чужие, как мы сможем понять? Мы прикоснемся к миру сарисинов, с их рассредоточенным, расширенным, многоуровневым восприятием. Предположения порождали новые предположения. Я не видел им конца. Лакшми, почувствовав мое настроение, отвлеклась от своих математических игр и, подняв взгляд, увидела на моем детском лице взрослое беспокойство. Эта технология изменит нас, изменит нас основательно и кардинально. Это был новый способ быть человеком, линия алмазного разлома, удар гранильщика, нанесенный по всему обществу. Я начал понимать, что величайшая угроза для Авадха, Бхарата, всей Индии – вовсе не вода. Это был чистый и безупречный бриллиант, которым Шив и его «Пуруша» заманчиво размахивали перед носом каждого человека на планете. Будьте чем-то большим, будьте всем. Все это настолько меня поглотило, что я не заметил, как по Великому колесному пути пришло предупреждение от Шахина Бадур Хана из Варанаси, и поэтому, когда Саджида Рана отправила свои танки на Кунда Кхадар с целью захватить его без единого выстрела, я спал.