– Оба? – спросил ньют.

Эно изогнул бы бровь, если бы на гладковыбритом лице и голове остался бы хоть один волос для такого изгиба.

– История не сохранила записей о полуевнухах, – сказал я.

Увы, в реальности никто не произносил подобных фраз. Хлесткие цитаты, игривые диалоги, многозначительные взгляды – это все элементы рассказов, а не реальной жизни. Но я ведь рассказываю вам историю, свою историю, а это нечто большее, чем просто исторический факт или воспоминание. И раз я могу выборочно забывать вещи, значит, могу и выборочно запоминать и корректировать воспоминания на свой вкус. Так что если я захочу, чтобы кабинет ньюта располагался на самой вершине скрипучей винтовой лестницы и каждый этаж на пути был полон любопытных взглядов подозрительных и недружелюбных делийцев – если я решу помнить все так, то так и будет. Аналогично, если я решу запечатлеть кабинет в своей памяти как склеп, полный гротескных медицинских инструментов и фотографий частей тела, изувеченных ньютом, – подобный кишащему демонами аду с картины гималайского буддиста, – он останется таким навсегда. Возможно, вам этот концепт даже более понятен, чем мне. Я больше, чем кто-либо другой, понимаю, насколько внешность бывает обманчива, но вы, кажется, достаточно молоды, а значит, выросли уже в мире, где универсальная память – на кончиках пальцев и каждый ваш шаг и вздох окружен роем дэвов, которые записывают и переписывают объективную реальность. И если дэвы решат переписать какое-то из воспоминаний, кто скажет, что раньше было не так?

Но на востоке, за пылающим столпом Йотирлинги, уже брезжит рассвет; мне предстоит долгий путь, а вам еще предстоит увидеть самые поразительные трюки, на которые способны мои коты; и правда в том, что свою операцию доктор Анил проводил в со вкусом отреставрированном хавели, стоявшем в глухом закутке улиц, в тени Красного Форта; сама операция была выполнена элегантно и деликатно, под руководством замечательной мисс Моди; а сам доктор Анил был приветлив, профессионален, негруб и, честно говоря, даже удивился моей просьбе.

– Обычно я провожу… более радикальные операции, – сказал эно.

Клиника Ардханарисвара была больницей номер один в Дели, куда ньюты обращались за преображением. Но ее репутация передавалась шепотом, сплетнями; в ярком новом Авадхе мы хоть и любили называть себя прогрессивными, глобалистами и космополитами, которых ничто не может шокировать, но все же культура ньютов – которые решили избежать вечной войны полов, избрав себе третий путь, или никакой вовсе, – все еще была чем-то тайным и скрытым от глаз; сродни тому, как жили древние хиджры много лет назад, прячась ото всех в Старом Дели. Древний город, старше любых воспоминаний, со скрюченными, изогнутыми, словно извилины, улицами, – он всегда присматривал за теми, чьи потребности выходили за рамки среднестатистических.

– Мне кажется, то, о чем я прошу, достаточно радикально, – ответил я.

– Правда, правда, – сказал доктор Анил, складывая руки домиком, как делают абсолютно все врачи: мужчины, женщины, ньюты. Кажется, их учат этому в первый же день ординатуры. – Значит, оба яичка?

– Да, оба.

– А пенис не надо.

– Это уже какое-то извращение.

– Вы точно не желаете рассмотреть химическую кастрацию? Она обратима, если вы вдруг передумаете.

– Нет, никакой химической кастрации. Не хочу я, чтобы ее можно было обратить. Я хочу удалить себя из будущего. Хочу, чтобы все это закончилось на мне. Полную физическую кастрацию, да.

– Это довольно просто. Гораздо проще, чем то, чем мы обычно тут занимаемся.

Я отлично знал, какие медицинские процедуры проводятся в этой клинике, и в подпольных ангарах, и в серых клиниках за пределами кольцевой Сири. В онлайн-пространстве можно найти видео чего угодно, так что я уже наблюдал с завороженным любопытством, что творят с собой люди, пожелавшие сменить пол. Части тела, подвешенные в гелевых резервуарах, снятая кожа, оголенные мышцы, органы, вынутые из тела и помещенные в гамак из молекулярных сит; в таком состоянии все это казалось настолько нечеловеческим, что порождало не столько даже чувство стыда, сколько любопытство, словно диковинный дикий цветок. Но я сам был гораздо менее радикальным и оставлял на пороге полового самоопределения всего два своих органа.

– Меня беспокоит лишь то, что физиологически вы еще не достигли полового созревания. Значит, орхидэктомию придется проводить внутренне. Мисс Моди сейчас даст вам на подпись согласие на операцию. – Эно посмотрел на меня и моргнул. Деликатное создание, походившее на фавна, стоящее за тяжелым столом раджи; слишком, слишком нежное, чтобы говорить о вещах вроде операций на яичках. – Простите за вопрос, но я впервые встречаю Высшего брамина. В вашем возрасте уже можно подписывать согласия?

– В моем возрасте уже можно жениться.

– Да, но вы должны понимать, что бизнес, подобный моему, в Авадхе любят тщательно проверять.

– В моем возрасте уже можно заплатить вам бесстыже огромную сумму денег, чтобы вы сделали то, что я прошу.

– Что ж, тогда воистину бесстыжую.

Все прошло на удивление заурядно. Меня даже не пришлось везти куда-то в отвратительные заводские районы. В кабинке я переоделся в хирургический халат – рукава были мне слишком длинными, а подол волочился по полу, – спустился в подвал, взобрался на операционный стол, от которого разило средством для дезинфекции; а дальше укол – и под кожей растекается местная анестезия. Роботизированная рука, с пальчиками, подобными усикам насекомых, порхала надо мной, повинуясь командам доктора Анила. Я не чувствовал ничего, глядя на потолочные лампы, лишь моргал и силился услышать их синестетическую симфонию. Порхающие руки наконец отстранились; я не чувствовал ничего. И все так же не чувствовал ничего, пока ехал домой в своей машине, по улицам, полным людей, обладающих потенцией, задурманенных бурлящей кровью и гормонами. Лишь мимолетный дискомфорт от того, что швы одежды задели швы на моей коже. Ни боли, ни ощущения потери, ни чувства свободы или легкости, о которых я читал в литературе фетишистов. Уникальное удовольствие, половая кастрация; оргазм, который положит конец всем оргазмам. Даже этого мне не досталось. Процедуры клеточного плетения заживят мою рану за три дня и спрячут все улики; только годы спустя обнаружится, что мой голос не становится грубее и голова не лысеет, что рост мой слишком высок, а фигура тощая и гибкая; и что я напрочь не смог соблюсти обязательства по брачному контракту и завести детей.

– Хотите забрать их себе? – спросил доктор Анил, когда мы сели поговорить в кабинете для консультаций после операции.

– С чего бы?

– В Китае была такая традиция. Оскопленным дворцовым евнухам отдавали их гениталии, и они хранили их в банке со спиртом до самой смерти; считалось, если захоронить банку рядом с усопшим, он сможет зайти в рай цельным мужчиной.

– А в Османской империи была другая традиция: после оскопления евнухи три дня сидели в навозной куче, и либо их раны заживали, либо они умирали. Мне равноценно плевать на обе традиции. Это уже не мое, не часть меня; они принадлежат кому-то другому. Можете сжечь их или бросить бездомным собакам, мне все равно.

Надо мной прогремел раскат грома, предвестник муссона; день потемнел. В тучах одна за другой сверкали молнии, а я поднимался домой на внешнем лифте Башни Рамачандры. Лакшми сидела на диване, поджав ноги; за ее спиной во всем величии сверкала зарождающаяся гроза. Сухие молнии, ложные пророки дождя. Нынче все предсказания дождя были ложными.

– Ну что, сделал? Ты в порядке?

Я кивнул. Анестезия начала проходить, наконец появилась боль. Я стиснул зубы, активируя нанопомпу с обезболивающим, которую установил мне доктор Анил. Лакшми хлопнула в ладоши:

– Я пойду завтра.

И вдруг, прямо там, в полумраке квартиры, освещаемой лишь отдаленными вспышками молний, она меня поцеловала.

Мы никому ни о чем не сказали. Это было частью нашего уговора. Ни родителям, ни родственникам, ни своим друзьям браминам, ни даже нашим сарисинам. Даже моя дорогая Сарасвати не узнала; я бы не посмел обременить ее подобным. Нам предстояло проделать большую работу, прежде чем мы смогли бы объявить нашим семьям, насколько радикально мы обрубили все их планы на нас. А после мы могли полюбовно и безболезненно развестись.