Мои коты знают и другие трюки; кажется, вам наскучило смотреть, как они бегут по кругу. Кошки! Кошки! Видите, я хлопнул в ладони, и они побежали, расселись каждая на свой стульчик: Матсья и Курма, Вараха и Нарасимха, Вамана, Парашурама, Рама, и Кришна, и Будда, и Калки. Хорошие котики. Умные котики. Рама, хватит вылизываться. Ха! Одно мое слово – они подчиняются беспрекословно. Что ж, а теперь прошу, пощупайте это кольцо. Обычная бумага, так? Так. А эти такие же? Да? Да.

Я расставляю их по кругу. Полосатый Парашурама так щурит глаза, что выглядит очень и очень самодовольным.

Кстати, должен вас поблагодарить, что пришли на представление моего Восхитительного, Волшебного, Великолепного Кошачьего цирка Вишну! Да, это официальное название. Прописано в документах при регистрации. Конечно, я плачу все полагающиеся налоги. Я предлагаю скромное развлечение, но это хотя бы работает. А у вас солнечные батареи? Чтобы не зависеть от нулевой точки[193]? Вы весьма предусмотрительны. А теперь – смотрите! Вараха, Вамана, Будда и Калки!

Они как вода стекают со своих пестрых стульчиков и принимаются бежать внутри манежа; непринужденный, по-кошачьи ленивый галоп. Как я выяснил, когда работаешь с кошками, фокус в том, чтобы убедить их, будто они все делают по собственной воле.

Глядите! Один мой хлопок, и кошки временно покидают свои означенные орбиты, безупречно слаженно прыгают через бумажные кольца, не задевая ни одно. Аплодисменты, пожалуйста, – не мне, а Варахе, Вамане, Будде и Калки. Теперь они бегут по кругу, перепрыгивая через кольца. Что говорите? Стои́т ли за каждым трюком какой-то урок? Что вы имеете в виду? В чем философский смысл того, каких именно кошек я отправляю выступать? Я как-то не задумывался. Не уверен, что кошки сильны в тонких материях; как раз наоборот: они самые что ни на есть чувственные и земные создания, хотя вот, говорят, пророк Мухаммед очень любил кошек и даже как-то раз отрезал рукав своего одеяния, лишь бы не потревожить кошку, которая на нем уснула.

Что ж, вернемся к нашему рассказу. Куда я направляюсь? Вы разве не знаете, что ужасно невежливо перебивать рассказчика? Говорите, вы пришли смотреть выступление кошачьего цирка, а не слушать небылицы старого гунды? Вот кошки, скачут через бумажные кольца, чего вам еще не хватает? Куда я направляюсь? Что ж, ладно. В Варанаси. Нет, я не из этих. Посмотрите на меня, посмотрите на мой лоб, пощупайте пальцем, да, вот тут, разве у меня есть тилак? Может, чувствуете шершавую корочку? Чувствуете что-то кроме голой кожи? Верно, нет. Не только бодхисофты идут в Варанаси. Давайте так. У меня еще полно трюков для моего песчаного манежа, но, если хотите их увидеть, придется дальше слушать мою историю, и помните: может, электричество еще и есть, но телевещание уже отрубили. На ваших экранах нынче пусто. Но обещаю, вам понравится. Сейчас будет сцена свадьбы. Какая же история без свадьбы?

* * *

Меня сопровождали слоны. Не в том смысле, что они шли со мной под ручку, делясь последними новостями, – увы, я не понимал нюансов речи этих представителей рода толстокожих, хотя, возможно, и было бы любопытно послушать, о чем они судачат. В конце концов, Ганеш самый почитаемый из нашего разнузданного пантеона божеств. Нет, я буквально ехал по улицам Дели верхом на слонах; в хауде[194], похожей на маленький позолоченный храм. Пять слонов, пять хауд: одна для моего школьного друга, Суреша Хира; одна для Вина Джохара; одна для Шеймана; одна для Сарасвати – мой единственный протест против традиций; и последняя – для меня, строптивого жениха, Вишну Наримана Раджа. Вечный чудовищный поток автомобилей Дели расступался перед полчищем музыкантов, барабанщиков, танцоров и гуляк, как вода. По новостям уже несколько часов передавали, что я создаю дорожный затор. Зеваки останавливались и глазели вовсю, женщины кидали рис, айи указывали на меня своим сосущим пальчики внукам: «Вот он, вот он, Господин Вишну едет на свадьбу». Желтая пресса пестрела репортажами о ни много ни мало первой свадьбе в династии браминов. В качестве еще одного вызова традициям я сам покрыл большую часть свадебных расходов – деньгами, вырученными после взвешенных торгов за права на фотографии с журналом «Гапшап». Смотрите, вот он я, в белом шервани, в штанах до щиколоток и жилетке, беспроигрышная классика; лицо мне закрывает традиционная цветочная вуаль; в одной руке я сжимаю меч (этот несуразно карикатурный образ придумал мне Срим – ньют, самый востребованный хореограф свадеб в Дели; кто вообще стал бы сражаться на мечах, сидя на широкой спине слона?), а другой до побелевших костяшек вцепился в позолоченный поручень хауды, которую ужасно качает из стороны в сторону. Я говорил, что ехать на слоне – это как плыть на лодке в штормовую погоду? Выглядит ли испуганной та, кого лишь мельком видно сквозь бархатцы? Ожидал ли ты, что она будет крупнее?

Переговоры шли всю зиму, неспешно и деликатно. Сонмы сарисинов-юристов вились, сталкиваясь, вокруг моих матери и отца, временно воссоединившихся, чтобы устроить для семьи Мишра грандиозную вагдану[195]. Мы с Лакшми сидели на диване кремовой кожи, тихо и любезно, аккуратно сложив руки на коленях, а наши родственники, настоящие и будущие, подходили и поздравляли и благословляли нас. Мы улыбались. Мы кивали. Мы не разговаривали, ни с гостями, ни друг с другом. За те годы, что мы проучились вместе в колледже доктора Ренганатана для браминов, мы уже сказали друг другу все, что возможно. Мы сидели, как пожилая женатая пара на автобусной остановке. Наконец сонмы хаотичных сарисинов-юристов отступили: был составлен черновик брачного контракта, обговорено приданое. Наш союз был идеальным: недвижимость и программное обеспечение, связанное с водой – с самим источником жизни. Конечно, цена была высока; мы были браминами. Плоть нашей плоти, семя наших чресел – для всех грядущих поколений, ни больше ни меньше. В самом конце генетического меню доктора Рао был один пункт, напротив которого, как я подозреваю, родители Лакшми поставили галочку не глядя. Мои-то точно. Но, пожалуй, это была самая радикальная модификация из всех, что нанороботы доктора Рао сотворили с нами. Он вмешался в процесс передачи генов. Черты, которыми он нас наделил, можно было наследовать. Наши дети, и их дети, и все бесчисленные поколения Нариман-Мишра, которых смогут зачать в будущем, – все будут браминами, без вмешательства микрохирургии доктора Рао, рожденные из обычного сперматозоида и яйцеклетки.

Дети, отпрыски, потомки, династия! Это было нашим общим, официально задокументированным приданым. Помолвка состоялась! Возликуй, великий Дели!

Сарисины-джанампатри сказали, что звезды сулят нам самое благоприятное будущее, пандит[196] совершил пуджу Ганешу, и наши объединенные дома Нариман и Мишра наняли «Гапшап Герлз» – самую известную и дерзкую женскую группу в Дели, – чтобы они пели и светили своими бедрами на аудиторию в две тысячи человек на нашем сангит сандхья[197]. Лакшми тоже спела с ними на сцене. Она танцевала и прыгала в окружении высоких каблуков; облегающие шортики поп-звезды и короткий топ смотрелись на ней жутко и неправильно. Слишком мала, слишком юна, чтобы выходить замуж. А из меня певец был так себе. Напротив этого пункта Мама-джи и Дада-джи галочку не поставили. Зато я танцевал напропалую в золотом кругу среди одноклассников. И хотя мне предстояло еще два года учиться в колледже доктора Ренганатана под присмотром невидимого господина Хана, наш класс уже не был прежним. Теперь все видели во мне свое неизбежное будущее.

У Ворот Индии Сарасвати велела остановить свою хауду, соскользнула со спины слона и присоединилась к танцорам моего свадебного парада. Я пошел наперекор традициям, позвав ее с собой; она, в свою очередь, пошла наперекор мне и оделась мужчиной: нацепила шервани, подвела глаза сурьмой и наклеила огромные, абсурдные усы раджпутов. Я смотрел, как она прыгает и кружится среди танцоров и барабанщиков, чудесная и полная жизни, танцует и смеется вместе со Сримом, похожим на мартышку, и на мои глаза навернулись слезы; их скрыла вуаль из цветов. Сарасвати была такой прекрасной, такой чудесной, грациозной и свободной от любых ожиданий.

В садах Лоди желающие повидать знаменитостей стояли в пять рядов. Полицейские сдерживали их, сделав заграждение из связанных вместе бамбуковых дубинок. Зеваки видели Риши Джейтли, и Ананла Арора, и – ого, это Эша Ратхор, знаменитая танцовщица? А кто этот коротышка с женой, гораздо моложе него самого? Вы что, не знаете?! Это же Нараян Миттал из «Миттал Индастриз». В последнюю очередь им хотелось смотреть, как тот, кто внешне еще ребенок, сидит на спине раскрашенного свадебного слона. Нас приветствовали звук фанфар и барабанная дробь. Затем ожили экраны умного шелка, которыми все было задрапировано; на них замелькали персонажи, и с невиданным прежде размахом чудес компьютерной графики звезды «Города и деревни» стали танцевать и петь нашу свадебную песню, специально написанную по случаю легендарным композитором кино А. Х. Хусейном. Они были сарисинами; петь и танцевать для них не составляло труда. И вот наконец, почти затерявшись среди шелков сари и цветочных гирлянд, к нам навстречу вышла сторона невесты и сама Лакшми.

Волна барабанов и звонких труб подхватила нас и понесла в павильоны, выстроившиеся рядком на ухоженной лужайке, и мы заполонили их, словно могольское нашествие. Мы пировали, мы танцевали, восседали на своих тронах, где наши ноги не доставали до пола, и принимали гостей.

Я его не заметил. Очередь к нам была длинной, в шатре было душновато, я объелся свадебными блюдами, и меня клонило в сон. Я взял его руку не глядя, скучающе. И обратил внимание, лишь когда он сжал ее на секунду дольше, на квант крепче положенного.

Шив.

– Брат.

Я кивнул в знак того, что узнал его.

– У тебя все хорошо?

Он указал на свой костюм: дешевая ткань, халтурный крой, в запонках и пуговице на воротнике подделки вместо драгоценных камней. Бюджетный костюм на свадьбу. Завтра он уедет обратно в магазин проката на фатфате.

– Когда придешь на мою свадьбу, я буду одет приличнее.

– Ты женишься?

– Разве не все сейчас женятся?

Тогда я потянул носом. Дело было не в парфюме Шива – он тоже пах дешево, отдавал фенолом. Уникальная взаимосвязь моих органов чувств позволяла мне уловить нюансы, совершенно незаметные для других. Шива, одетого в студенческий арендованный костюм и дешевые ботинки фирмы «Бата», сопровождала необычная аура; некое присутствие, легкое потрескивание информационного поля, словно раскат летнего грома вдалеке. От него пахло сарисинами. Я чуть склонил голову набок. Что-то мимолетно мигнуло или мне показалось? Даже не будучи синестетом и брамином, я бы смог заметить хёк, спрятанный за его ухом.

– Спасибо, что пришел, – сказал я. Уверен, он почувствовал ложь.

– Ни за что бы не пропустил твою свадьбу.

– Надо как-нибудь встретиться, – сказал я, складывая вторую ложь поверх первой. – Когда мы с Лакшми вернемся в Дели. Пригласим тебя в гости.

– Это маловероятно, – ответил Шив. – Сразу после выпуска я уеду в Бхарат. В университете Варанаси меня ждут в аспирантуру. Наноинформатика. Дели не лучшее место для тех, кто работает в сфере искусственного интеллекта. Американцы дышат Шриваставе в затылок, хотят ратифицировать Акт Гамильтона.

Я потреблял новости, все новости, любые новости, постоянно, не задумываясь, для меня это было как дышать. Если поставить передо мной двенадцать экранов одновременно, я смог бы повторить все, что происходило на каждом из них; если разложить на столе целую стопку газет, я бы мог просмотреть их все зараз и дословно процитировать вам любую статью. Я часто оставлял поток новостей на своего рода подсознательной капельнице, на время сна и бодрствования, транслируя все, что происходит в мире, прямо в свою крошечную голову. Я был слишком хорошо осведомлен о международной инициативе, впервые предложенной США: они хотели ввести обязательное лицензирование искусственного интеллекта. Ими руководил страх; этот смутный христианский ужас на переломе веков, опасение, что нечто, созданное нами, восстанет против нас же и станет нашим новым богом. Искусственный интеллект, в тысячи, десятки тысяч, бесконечное количество раз превосходящий человеческий – что бы это ни значило. Интеллект, если смотреть на него свысока, – крайне туманная территория. Тем не менее была создана специальная полиция, копы Кришны, чьей задачей стало отлавливать и устранять взбесившихся сарисинов. Название отличное, а вот надежды тщетные. Сарисины были совершенно не похожи на нас; их интеллект мог существовать во множестве разных мест одновременно, мог воплощаться в разных аватарах и передвигаться, лишь копируя самого себя; мне же приходилось передвигаться, волоча свой первоклассный интеллект в костной чаше своего черепа. У копов были отличные пушки, но, думаю, меня глодал другой страх: сегодня сарисины, завтра – брамины. Человечество – очень ревнивое божество.

Я знал, что Авадх неизбежно подпишет эти документы в обмен на дружеские национальные гранты от США. Соседний Бхарат, наоборот, никогда на это не согласится; их медиаиндустрия целиком держалась на искусственном интеллекте, а повсеместный успех «Города и деревни» – от Джакарты до Дубая – делал их весьма влиятельным лобби. Первая в мире мыльнократия. И, по моим расчетам, первое в мире государство – гавань данных. Сшивая воедино истории, спрятанные в самых дальних уголках раздела бизнес-сводок, я уже замечал закономерности: программотехнические фирмы и исследовательские бюро одно за другим релоцировались в Варанаси. Так что Шив – амбициозный Шив, строящий-свой-успех-собственными-руками-Шив, а я всего лишь подчиняюсь предопределенности, зашитой в мою ДНК; скажи мне, Шив, окруженный ароматом сарисинов, что же ждет тебя в этом Бхарате? Станешь исследователем технологий, таким же небесно-синим, как сам Господь Кришна? Будешь дата-раджей с целой эскадрильей сарисинов, притворяющихся, что они не могут пройти тест Тьюринга?

– Не то чтобы мы и раньше жили по соседству, – щепетильно отозвался я.

Бо́льшую часть нашей жизни нас разделяло целых двадцать миллионов людей, но во мне все равно кипел гнев. Чем он мне так насолил? Все преимущества ведь были у меня: любовь, благословения и подарки; и все же вот он стоял передо мной в своем дешевом костюме, самодовольный и самоуверенный, а я сидел на своем золотом троне словно какой-то нелепый карикатурный барчук, мальчик-муж, болтающий ножками.

– Это верно, – согласился Шив. Даже в его словах, его улыбке витала эта аура, этот пыл; Шив-плюс. Что он такого делал с собой, что мог завершить лишь в Варанаси?

Очередь начинала терять терпение, матери переминались с ноги на ногу в своих неудобных свадебных туфлях. Шив склонил голову, и на секунду его взгляд встретился с моим, переполненный чистейшей, всепоглощающей ненавистью. Затем он отошел, давая место другим гостям, где-то выцепил бокал шампанского, затем тарелку закусок – странный, одинокий и мрачный, словно чума посреди свадьбы.

Официанты расступились в тень, на протоптанном каблуками газоне садов Лоди зажгли факелы, и пандит связал нас узами брака. Над гробницей Мухаммада Шаха и куполом Бара Гумбад заблестели фейерверки, а мы поехали в аэропорт. Оставив позади алмазное пятно яркого Дели, мы полетели прочь; в час, когда таким малышам, как мы, уже давно положено быть в кроватках, частный вертолет поднял нас и понес в чайный дом на прохладных, покрытых сочной зеленью холмах; мы летели всю ночь, пока не стало светать. Сотрудники отеля деликатно унесли наш багаж, показали нам расположение комнат, тенистую веранду, с которой открывался изумительный вид на золото-пурпурный рассвет в Гималаях, и одну огромную двуспальную кровать с балдахином. А затем, под шорох шелка, удалились, и мы остались одни; вдвоем, Вишну и Лакшми, два божества.

– Хорошо здесь, да?

– Славно. Замечательно. Очень возвышенно. Да.

– Мне нравятся комнаты. Нравится запах дерева, старого дерева.

– Да, он приятный. Очень старое дерево.

– Что ж, вот и медовый месяц.

– Да.

– Значит, мы должны…

– Да. Знаю. А ты же… У тебя?..

– Хёк? Нет, никогда таким не увлекалась.

– О. Ну что ж, я прихватил с собой еще пару вещиц, на тебе тоже должны сработать.

– Ты сам пробовал?

– Бывало. Я заметил, что он теперь встает сам по себе, просто так, без особых причин; тогда и пробовал.

– Продуктивно?

– Немного похоже на хёк-секс. Чувствуешь, будто тебе очень-очень надо в туалет, только не отлить, а спустить что-то, чего еще даже в организме нет. Если честно, хёк-секс лучше. А ты пробовала?

– Пальцами? Ой, да, и даже всей рукой. Все как у тебя.

– Хочется в туалет?

– Что-то вроде. Больше похоже на спазм. На качелях тоже получается. Знаешь, мне, если честно, не хочется использовать что-то из твоих штук на тебе.

– Что ж, можно обойтись. Мы могли бы… Я бы…

– Не думаю.

– Думаешь, они проверят утром? Заберут простыни и пойдут показывать всем родственникам?

– В нашем-то биологическом возрасте. Не неси чушь.

– Это часть контракта.

– Сомневаюсь, что кто-то станет требовать с меня его исполнения, пока у меня как минимум не начнутся месячные.

– Значит, ты не хочешь ничего делать?

– Не то чтобы.

– И чем тогда займемся?

– Тут вид красивый.

– В ящике стола есть колода карт.

– Может, позже. Сейчас, может, посплю.

– Я тоже. Тебя устраивает спать в одной кровати?

– Конечно. Нам вроде как полагается. Мы же муж и жена.

Потолочный вентилятор неспешно крутил лопастями, мы спали под легким шелковым покрывалом, каждый на своей стороне, свернувшись калачиком, словно двое восьмилеток – впрочем, физически мы ими и являлись, – отвернувшись друг от друга, на таком же расстоянии, как Виш и Шив; а потом, сидя на веранде с потрясающим видом на Гималаи, мы придумывали игры ошеломляющей сложности с колодой старых круглых карт Ганджифа. Когда Лакшми переворачивала королей и визирей, наши взгляды вдруг скрестились, и стало ясно, что между нами не просто все кончено – ничего никогда и не начиналось. Нас связывали лишь контрактные обязательства. Мы были заложниками собственной ДНК. Моя линия потомков представлялась мне ниткой жемчуга, тянущейся из головки моего неэрегированного пениса; медлительные малыши, вразвалочку шагающие в будущее, столь далекое, что я не мог разглядеть даже его пыль на горизонте времени; вперед и вперед, все время только вперед. Такое слепое подчинение биологии привело меня в ужас. Я обладал сверхчеловеческим интеллектом, забывал только то, что сам выберу, мне не грозили болезни ни дня в моей жизни, я носил имя божества, но моему семени на всё это было плевать; я ничем не отличался от среднестатистического далита из трущоб Моларбанда. Да, я был избалованным мажором, да, я был худшим зубоскалом из возможных, но как я мог стать кем-то другим? Я был дизайнерским снобом.

Мы прожили положенную неделю в чайном доме на зеленых предгорьях Химачал-Прадеша, Лакшми и Вишну. Лакшми запатентовала несколько своих сложных карточных игр, рассчитанных на большое количество игроков, – мы протестировали все их возможности, просто играя каждый за несколько рук одновременно, для браминов такое раз плюнуть, – и заработала внушительную сумму денег с продажи лицензии. Вокруг была потрясающая красота: горы – такие далекие и умиротворенные, словно каменные Будды, редкий ночной дождик, барабанящий по листьям за окном; а мы чувствовали себя бесконечно несчастными, особенно при мысли о том, что скоро нам, любимцам всего Дели, придется возвращаться в Авадх. Я принял решение еще на третий день нашего медового месяца, но лишь когда мы сели в лимузин, который повез нас в Башню Рамачандры – где, этажом ниже маминой квартиры, нам выделили апартаменты, достойные богов, – я наконец позвонил одному очень особенному и крайне деликатному доктору.