Мне на роду было написано всю свою долгую жизнь провести рядом с водой. Родителей спас потоп, мои сарисины спасли меня от гибели на дрейфующей лодке. Даже сейчас я сплавляюсь по ссохшемуся воспоминанию о том, что некогда было Гангом – рекой, которая спустилась на землю из волос Шивы. Вода превратила меня в супергероя Авадха, хоть и другого, отличающегося от тех Бхайев Авадха, что скачут по небоскребам и отказываются взрослеть на страницах комиксов «Верджин».

Конечно, после того как юный Шив, пяти с половиной лет от роду, попытался отправить меня в бессрочное плаванье, поднялась невероятная шумиха. Он вынес все стоически. Хуже всего было слушать, как отец бубнит умные слова из психологии. Мне было почти жалко брата. Зато хотя бы мама злилась как следует, полыхала, кипела яростью. Не пыталась укутать свои эмоции в бесконечные «Что ты думаешь о случившемся?», и «Наверное, ты сейчас чувствуешь…», и «Давай обсудим все как мужчина с мужчиной». Ничего не закончилось, даже когда наконец пришел муссон, скудный и запоздалый, и мы вернулись в скользкий, лоснящийся от дождя Дели; чудесный, богатый аромат промокшей пыли наполнял воздух свежестью лучше любого благовония. Четыре дня спустя дожди закончились, и Дели сковал страх. За счет этого родителям удалось не дать истории утечь в прессу. «ПЯТНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ МУЧАЮТСЯ ОТ ЖАЖДЫ» – куда более животрепещущий заголовок, чем «ПЯТИЛЕТКА ПЫТАЛСЯ УТОПИТЬ СВОЕГО БРАТА-БРАМИНА». Как уж есть.

Конечно, не обошлось без психотерапии, на которую родители потратили кучу времени и денег, а в результате детский психолог сказал им лишь:

– Это самый упрямый случай детской ревности, с которым я когда-либо сталкивался. У вашего сына наблюдается колоссальное чувство собственничества, и он питает глубочайшую ненависть к тому, кто, на его взгляд, лишил его статуса и родительской любви. Он категорически не раскаивается и, боюсь, может предпринять еще одну попытку навредить Вишну.

Родители послушали его и сделали собственные выводы. Раз мы с Шивом не могли жить под одной крышей, значит, нам нужно было жить раздельно. Отец переехал в квартиру на другом конце города. Шив отправился жить с ним. Я же остался с Мама-джи и кое-кем еще. Перед отъездом пухляш Тушар занялся с мамой любовью на прощание, без всяких планирований, выбора пола и генетических модификаций. И в результате родилась Сарасвати – последняя из трех божеств; моя сестра.

Мы с ней выросли вместе. Лежали в своих кроватках бок о бок и смотрели не на наши развивающие красочные игрушки, а друг на друга. Недолгий, но блаженный срок мое развитие шло в ногу с ее. Мы вместе научились ходить, и говорить, и пользоваться горшками. Когда мы оставались наедине, я бормотал ей слова, которые знал; слова, которые так долго гнездились и щебетали внутри моей черепушки, а теперь вырвались на свободу, словно кто-то наконец распахнул дверь темной вонючей голубятни вроде тех, что можно найти на крышах Дели. Мы были неразлучны, как близнецы. Но затем, неделя за неделей, месяц за месяцем, Сарасвати начала меня опережать. Ее язык теперь был крупнее, лучше ее слушался, был лучше развит и нигде не спотыкался, произнося горстку простых известных ей слов, в то время как во мне бурлили стихи и веды, не имея возможности оформиться в речь. Из моей близняшки она превратилась в старшую сестренку. Она была сюрпризом, усладой – дитя, свободное от ожиданий, а значит, неспособное разочаровать. Я любил ее. Она любила меня. И в те вечера, заполненные бормотанием, светом закатного солнца и прохладой кондиционера, мы с ней нашли общий язык и понимание, рожденное в совместных играх, которое не могли нарушить ни различные ненавистные нам айи, ни даже наша собственная мать.

А на другом конце города, в собственном стеклянном пентхаусе, залитом светом умопомрачительных, благодаря дурной экологии, закатов великого Дели, Шив рос совсем один. В шесть с половиной он был лучшим учеником в классе, его ждало величие. Откуда я это знаю? Раз в неделю отец приезжал повидать своего второго сына и дочь и провести краденый вечер со своей любимой. На тот момент я уже заменил ТиккаТикку, Пули, Нина и Бадшанти на куда более мощных (и здравомыслящих) сарисинов, таких, которых я смог начать программировать под свои нужды, как только мне наконец стали подвластны слова. Я отправлял их по всей квартире, словно джиннов. Ни слова, ни взгляда не проходило мимо меня, я знал все. Иногда переглядки становились долгими взглядами, тихие разговоры стихали, и родители занимались любовью. Это я тоже видел. Я не считал это каким-то неправильным или постыдным; я прекрасно понимал, что они делают, и, хотя им это явно доставляло удовольствие, не думал, что лично мне хоть когда-нибудь захочется заняться подобным.

Оглядываясь назад с высоты прожитых лет и потерь, младенческие годы, проведенные с Сарасвати, я вижу золотым веком, нашей с ней Сатьей-югой[191] невинности и истины. Неровным детским шагом мы шли к солнцу и находили радость в каждом падении, набитой шишке и улыбке. Наш мир был светел и полон сюрпризов, Сарасвати радовалась новым открытиям, а я радовался ее неприкрытой радости. А затем нас разлучила школа. Какая ужасная бесполезная вещь эта школа! В ней мне видится плод бесконечной зависти родителей к свободе и беспечности детства. И конечно же, Великий Вишну не мог пойти в обычную школу. Колледж доктора Ренганатана для браминов был учебным заведением для элиты среди элиты. К подопечным здесь находили индивидуальный и глубоко личный подход. В моем классе было восемь учеников – этого оказалось достаточно, чтобы возникла иерархия. Не все брамины были равны в колледже доктора Ренганатана. Хотя мы все были одногодками, мы, совершенно естественно, как клетки при мейозе, поделились на Старых браминов и Молодых браминов, или, если изволите, Больших браминов и Маленьких браминов. Тех, кто взрослел в два раза медленнее, зато должен был прожить в два раза дольше, и тех, кто также будет наслаждаться всеми благами здоровья, и ума, и красоты, и привилегий, но все равно упадет замертво в том возрасте, который сможет им обеспечить медицина той эпохи. Размышления о бренности бытия в подготовительном классе мисс Мукудан.

Ах, мисс Мукудан! Ваши золотые браслеты и глаза, как у Клеопатры, с улыбчивым прищуром; мягкая смуглость кожи, рожденная в самом сердце югов; ваши едва заметные усики и то, как от вас пахло камфорой, когда вы наклонялись ко мне, чтобы помочь моим неуклюжим пальцам с пуговицами или липучкой на ботинках. Вы были моей первой смутной любовью. Вы были неопределенным объектом теплой привязанности для всех нас. Мы любили вас за вашу величественную отстраненность, вашу твердость с легким намеком на раздражительность и за сладостное осознание, что мы для вас всего лишь очередные дети, которых вам предстоит превратить из слепых, эгоистичных варваров в цивилизованных маленьких людей. Мы любили вас за то, что вы были совсем не похожи на наших родителей, которые носились с нами как с писаной торбой, готовые удушить своей любовью. К вам на хромой козе было не подъехать.

Но даже грозная мисс Мукудан не всегда справлялась с нашими «выпускниками 2031-го». В возрасте четырех лет наши модифицированные мозги заставляли нас исследовать самые разные и необычные темы, разные взгляды на мир; мы ударялись в квазиаутичные гиперфиксации, жуткие гениальные озарения или же банальную невразумительность. К каждому из нас был приставлен личный учитель, который оставался с нами день и ночь. Моего звали мистер Хан, и он жил в моем ухе. Новая технология, прибывшая, чтобы спасти всех нас. Последний писк среди коммов – которые мне всегда казались самыми прихотливыми и тривиальными из технологий. Мы больше не были скованы ограничениями экранов в наших ладонях или устройств, которые деликатно выводят информацию прямо на сетчатку, словно базарный факир, пишущий имя туриста на зернышке риса. Простой пластиковый крючок за ухом, и вуаля – киберпространство транслируется прямиком тебе в сознание. Прямое электромагнитное воздействие на визуальные, слуховые и обонятельные центры мозга мгновенно населяло разум мириадами призрачных сообщений и потоков данных, клипами из «Города и деревни», видеосообщениями, целыми мирами для второй жизни, аватарами и, неизбежно, спамом и рекламными письмами. А в моем случае еще и кастомизированным сарисином-наставником, мистером Ханом.

О, как я его ненавидел! Он был полной противоположностью мисс Мукудан: вспыльчивый, надменный, угрюмый и настырный. Маленький язвительный мусульманин, тощий, как провод, с беленькими усиками и в белой шапочке Неру. Бывало, я, доведенный до белого каления, срывал с себя хёк, и, когда после увещеваний мисс Мукудан все же надевал его обратно – ради нее мы были согласны на все, – Хан продолжал свою тираду ровно с того же слога, на котором я его прервал.

– Смотри и слушай, ты, пузатый избалованный богатенький сопляк, еще не достойный называть себя настоящим брамином, – говорил он. – Вот тебе глаза, вот – уши, пользуйся ими и учись. Вот мир, а вот ты в нем, ты его часть, и другого нет. Если я смогу вдолбить тебе хотя бы это, считай, я научил тебя всему, что нужно знать в этой жизни.

Он был строгим моралистом, безупречно соблюдающим все догмы ислама. Тогда я смотрел на мисс Мукудан иначе, гадал, что за оценку она провела, что решила назначить его мне в личные преподаватели. Был ли он специально запрограммирован под Вишну? Как вообще его создали? Он сразу возник полностью сформированным? Или у него была своя история, и тогда что он думал о своем прошлом? Знал ли он, что все ложь, но все равно дорожил воспоминаниями; или же жил в самообмане, как сарисины-актеры «Города и деревни», которые искренне верили, что правда проживают жизнь, отдельную от своих ролей? Если он казался мыслящим, был ли он таким на самом деле? Что, если мышление – единственное, что невозможно сымитировать? Подобные мысли были чрезвычайно занимательны для необычного восьмилетки, который вдруг начал осознавать, что в его тесном мирке есть также другие обитатели. Какова была природа сарисинов, этих почти незримых, но вездесущих обитателей Дели? Я становился настоящим юным философом.

– Что такое для вас справедливость? – спросил я его как-то, когда мы на своем «лексусе» ехали домой по Дели, который жара сплавляла в липкий сгусток черного гудрона.

Был день Ашура. Господин Хан рассказал мне об ужасной битве при Кербеле и войне между сыновьями Пророка (мир ему). Я смотрел, как мужчины с ритуальными песнопениями и рыданиями несли роскошные катафалки, до крови хлестали себе спины, колотили себя по груди и по лбу. Мир, как я начал понимать, был куда более странным, чем я.

– Не важно, что́ есть справедливость для меня, дерзкий мальчишка. Это ты здесь равен богу, так что это тебе надо думать, что такое хорошо, а что такое плохо, – заявил господин Хан. В моем видении он сидел возле меня на заднем сиденье «лексуса», чопорно сложив руки на коленях.

– Я спрашиваю серьезно. – Наш водитель сигналил, двигаясь в мрачной процессии автомобилей. – Какие у вас могут быть понятия о том, что такое хорошо и плохо, если любое ваше действие можно отменить, а любое отмененное, передумав, произвести заново? Вы – цепочки цифр, к чему вам мораль? – Лишь сейчас я подступал к пониманию того, что из себя представляет существование сарисинов, а началось все это с загадки ТиккаТикки, Бадшанти, Пули и Нин, живших вместе, деливших общий код внутри моей пластиковой бабочки. Цифры общие – личности отдельные. – Это совсем не то же самое, как если бы вы могли кому-то навредить.

– Значит, верный поступок – это стараться не причинять никому боль, так?

– Как минимум это верный первый шаг.

– Эти мужчины причиняют боль самим себе, чтобы выразить печаль от неверного поступка; пусть даже это поступок их духовных предков. Они верят, что, поступая так, они сделают себя более нравственными. Вспомни индуистских садху, которые терпят самые чудовищные лишения, чтобы достичь духовной чистоты.

– Духовная чистота не равна высокой морали, – сказал я, подхватив фразу, к которой господин Хан меня любезно подвел. – И в этом случае они сами подвергают себя подобному. Совсем иное дело, если они решат причинить такие страдания другим.

– Даже если в итоге эти «другие» станут лучше?

– Люди должны сами принимать подобные решения.

Мы проехали мимо задрапированной зеленой тканью имитации гроба Пророка.

– Тогда какова природа наших с тобой отношений? И твоих отношений с отцом и матерью?

Моя Мама-джи, мой Дада-джи! Два года спустя после этого разговора, практически день в день, как показывает моя безупречная память, когда я был девятилеткой в теле четырехлетнего, а Сарасвати по-кошачьи тощей, непоседливой семилеткой, мои мама и папа очень аккуратно, очень мирно развелись. Они сообщили эту новость вместе, сидя на разных концах длинного дивана в комнате отдыха, на фоне смога Дели, колыхавшегося в свете дневного солнца, словно накидка шафранового цвета. По комнате дрейфовал целый арсенал сарисинов, квалифицированных в психологической помощи, на случай слез, или истерик, или еще чего, с чем родители не справились бы сами. Я помню, как ощущал намек на присутствие господина Хана на самой периферии своих чувств. Для мусульман развод был простым. Три слова, и все кончено.

– Но мы хотим вам кое-что сказать, дорогие, – сказала мама. – Дело в нас с папой. Между нами все не так уж хорошо уже довольно долгое время, и, что ж, мы решили, что для всех будет лучше, если мы разведемся.

– Но это не значит, что я перестану быть вашим папой, – быстро добавил пухляш Тушар. – Ничего не поменяется, вы почти не заметите. Вы продолжите жить здесь, а Шив со мной.

Шив. Я его не забыл – был не способен забыть, – но он ускользнул из моего фокуса. Теперь даже кто-то двоюродный был бы мне роднее. Я думал о нем меньше, чем о тех дальних родственниках, детях кузенов родителей, с которыми я вообще не чувствовал ни малейшего родства. Я не знал, как у него дела в школе, с кем он дружит или в каких спортивных командах играет. Мне было все равно, как он живет свою жизнь и каким мечтам следует в нашем великом колесе жизни и историй. Для меня он исчез.

Мы храбро покивали, наши губы подрожали с нужной степенью сдерживания эмоций, и психологи-сарисины вновь втянулись в свои кластеры компонентного кода. Намного позже, в комнате, где мы спали еще лепечущими младенцами, а теперь вместе играли, Сарасвати меня спросила:

– Что с нами теперь будет?

– Не думаю, что мы вообще заметим разницу, – ответил я. – Я лишь рад, что они наконец перестанут заниматься этим мерзким, неловким сексом.

Ах! Эти четыре буковки. Секс секс секс – гора, нависшая над нашим детством. К нам тоже подкрался этот ребяческий восторг от наготы тела – вдвойне будоражащий в нашем целомудренном обществе – и стал для меня чем-то, что я не до конца понимал. О, я прекрасно знал все названия и места, ведь мы с Сарасвати не раз играли вдвоем в доктора: она задирала свою маечку и приспускала штанишки, а я слушал, осматривал и чуть прощупывал. Мы понимали, что занимаемся взрослыми вещами, которые следует прятать от взрослых глаз. Мама-джи пришла бы в ужас и наслала на нас целую эскадрилью программ-психологов, если бы выяснила, во что мы тут играем, но на тот момент я уже давно подкупил сарисинов. И если бы она посмотрела на монитор системы безопасности, то увидела бы, как мы смотрим мультики по телевизору; мой собственный маленький «Город и деревня», созданный компьютерной графикой специально для нее. Детские игры, связанные с сексом; все в них играют. Прыгая вверх-вниз в бассейне, прижимаясь к гидромассажным струям в нашем спа на крыше; смутно ощущая что-то в плеске искусственных волн по нашим интимным местам на фоне пыльного смога цвета охры, который душил Дели с тех пор, как муссон закончился, так и не начавшись. А когда мы играли в лошадку и Сарасвати восседала на мне словно рани-воительница Лакшми Баи, легко можно было догадаться, что ее бедра сжимали меня не только затем, чтобы не свалиться с моей спины, пока я гарцевал по напольным коврам. Я прекрасно знал, что к чему, но был поражен тем, что мое тело не реагировало так, как положено телу двенадцатилетнего мальчишки. Моему вожделению было двенадцать, а телу всего шесть. Даже чистота и невинность мисс Мукудан потускнели в моих глазах, ведь я стал замечать, как колышутся ее груди, когда она склоняется надо мной; и форму ее задницы, чинно обернутой в сари, – когда мисс Мукудан отворачивалась к школьной доске из умного шелка, ей было не укрыться от похотливого любопытства мальчишки-брамина.

– Итак, – сказал однажды господин Хан на заднем сиденье нашего «лексуса». – Касательно онанизма…

Осознание было ужасающим. Отбойный молоток полового созревания ударит по мне лишь в двадцать четыре. Я, словно ангелы, был полон ярости и полового бессилия.

И вот прошло пять стремительных лет, и мы мчимся уже на немецкой машине. Я за рулем. Ее специально модифицировали, чтобы я мог дотянуться до педалей. Стандартно пользуюсь механической коробкой передач. Если в приступе агрессивного вождения я подрежу вас на кольцевой Сири, вы озадачитесь: за рулем этого «мерседеса» ребенок! Не согласен. Официально я совершеннолетний. И сдал на права без каких-либо взяток и угроз; по крайней мере, я о них не в курсе. В моем возрасте я легально имею право водить машину, жениться и курить. И я курю. Мы все курим – я и мои одноклассники-браминчики. Мы смолим сигареты блоками, они все равно не могут нам навредить, но тем не менее носим маски от смога. Муссон не пришел четвертый раз за семь лет; огромные участки северной Индии превращаются в пыль, и ее метет через пропитанные углеводородом улицы прямо к нам в легкие. В Кунда Кхадар строят плотину на Ганге, прямо на границе с нашим восточным соседом, Бхаратом. Обещают, что плотина утолит нашу жажду на целое поколение, но гималайские ледники растаяли, превратившись в гравий, а Ганга Мата изголодалась и обессилела. В центре кольцевой развязки на Парламент-стрит, обвешавшись тришулами и нарисованными маркером плакатами, последователи Шивы протестуют, считая плотину осквернением священной реки. Мы едем мимо них, сигналим и машем, едем по Сансад Марг, объезжая Виджей Чоук. Комиксы, где нас изображали как новых супергероев Авадха, тихонько перестали выпускать уже много лет назад. Теперь прочитать о нас в печати можно скорее под заголовками «МЕЛКАЯ ШПАНА ТЕРРОРИЗИРУЕТ ТИЛАК НАГАР» или «БАДМАШИ БРАМИНЧИКИ».

Нас четверо: Пуржа, Шейман, Ашшурбанапал и я. Все мы из одного колледжа – все еще того самого колледжа для браминов! – но за его стенами мы выдумали себе собственные, новые имена, такие же странные и инопланетные, как наши ДНК. Выглядеть мы тоже стараемся странно и инопланетно; наш стиль собирался как мозаика, из всего, что казалось далеким и экстравагантным: прически японских панков, китайские банты и ленты, французская спортивная уличная мода, этнический раскрас лица, который мы полностью придумали сами. На всей планете не было более пугающих на вид восьмилеток. Сарасвати же к этому моменту стала живой, элегантной пятнадцатилетней девушкой. Мы с ней отдалились окончательно; она вертелась в собственных социальных кругах, у нее были собственные друзья и терзания сердечные, которые были ей чрезвычайно важны. Шив, насколько я слышал, учился на первом курсе государственного университета Дели. Выиграл грант на обучение. Был лучшим учеником в своей школе. Пошел по стопам отца, в информатику. А я – катался туда-сюда по бульварам Дели, закованный в тюрьму своего детского тела.

Мы несемся мимо распахнутых объятий Раштрапати-Бхавана. Красный камень его стен выглядит зыбким сквозь янтарную завесу из песка.

– Твой будущий дом, гляди, Виш, – кричит Пуржа сквозь свою маску.

Всем хорошо известно, что Мама-джи строит на меня планы. С чего бы ей этого не делать? Весь остальной я сделан по выкройке. Хорошее юридическое образование, своя успешная практика, тепленькое местечко в парламенте и размеренное, распланированное движение вверх по карьерной лестнице, до самой верхушки в той из партий, которая могла предложить больше всего амбиций. Я был создан, чтобы править. Давлю педаль в пол, и мой «мерс» летит вперед. Другие машины расступаются, будто мой божественный покровитель пахтает Молочный океан[192]. Сарисины-автопилоты делают их пугливыми голубями.

Выезжаем на кольцевую Сири; габаритные огни на восемь полос в обе стороны, нескончаемый рев трафика. Моя машина вливается в общий поток. Несмотря на ограждения и предупреждающие знаки, полиция стабильно вытаскивает из кювета по двадцать тел в день. Кольцевая не подчиняется старым индийским ПДД. Здесь все устраивают гонки: и менеджер хедж-фонда, и дата-раджа, и независимый медийный могол; носятся наперегонки вокруг двух камер сердца Дели. Я включаю автопилот. Я здесь не для гонок. А для секса. Откидываю водительское сиденье, перекатываюсь, и Ашшурбанапал оказывается подо мной. Ее волосы заправлены за ухо, открывая вид на пластиковый изгиб хёка. Это часть имиджа.

Я щелкаю пальцами правой руки, чтобы активировать программу на своем палме. Заношу эту руку над ее раскрашенным флуоресцентными красками животом и так и держу в паре сантиметров. Не касаюсь. Мы никогда друг друга не трогаем. Таковы правила. У секса есть правила. Я совершаю несколько жестов над Ашшурбанапал, плавно и выверенно, как классический танцор, исполняющий мудры. Не касаясь, ни в коем случае не касаясь, даже одним кончиком пальца. Дело не в физическом прикосновении. У нас тут кое-что другое, свое. Я касаюсь ее внутри ее разума, касаюсь более интимно, чем мог бы любыми фрикциями или толчками, или потиранием органов. Хёк посылает сигналы прямо через кость, стимулирует те части ее мозга, которые соотносятся с моей неспешной каллиграфией. Я оставляю на ее теле свою роспись. А она в ответ расчерчивает нарисованное на подкорке моего мозга. Как я себя ощущаю? Как кошка, которую ласково гладят. Как выдра, которая ныряет, крутится и устраивает подводную акробатику. Как огонь, который подхватило ветром и разнесло по склону заросшей лесом горы. А если опустить поэзию – будто мне хочется сжаться от стыда и растаять одновременно. Будто я двигаюсь в направлении, которое не могу объяснить, а мое тело не способно выразить. Будто у меня что-то во рту и оно растет с каждой секундой, но всегда остается одного размера; будто что-то поднимается вверх по моей толстой кишке, словно обратный поток кала, только нечто сладостное и приятное. Будто мне надо надо надо выплеснуть из себя мочу, которая вовсе не моча, просто мое тело еще не научилось ее производить. Будто я хочу, чтобы все поскорее закончилось и чтобы оно не заканчивалось никогда. Все длится очень и очень долго, и с наших восьмилетних губок срываются ужасные тоненькие всхлипы, а сарисин-автопилот лавирует среди гудящего вала других машин на кольцевой Сири. Мы – подростки, целующиеся на заднем сиденье.

Наступает кульминация. О да, еще какая кульминация. Словно мягкие вспышки фейерверков, или щекочущий восторг, как на самом верху колеса обозрения; или то чувство, что приходит в те ночи, когда воздух прозрачен, с бассейна на крыше видны миллиарды огней Дели и с каждым из них ощущается связь. Словно джинн, сотканный из огня. Экстаз, чувство вины и грязи, словно выкрикнул неприличное слово на изысканном званом вечере. Мои соски становятся крайне чувствительными.

Затем я перехожу к Пурже. Затем к Шейман. Как я и сказал, у нас тут все совсем другое, свое. Когда мы наконец снова поднимаем сиденья, расправляем одежду и снова наносим гель на волосы, за окном уже порядочно темно. Я выключаю автопилот и сворачиваю с Кольца на съезд, по его дуге проезжая к клубу. Место довольно фриковое – его любят ньюты, а там, где рады ньютам, там обычно рады и нам, – но зато входная дверь нас знает – знает наши денежки – и там всегда полно папарацци журнала «Чати». Сегодняшний день не исключение, и мы позируем для камер, распушаем перышки, продаем себя. Я уже вижу заголовки светской хроники. «ОРГИЯ ГЕНЕТИЧЕСКИХ МУТАНТИКОВ В КОКТЕЙЛЬНОМ БАРЕ». Вот только мы не пьем. Не достигли нужного возраста.

Домой мы всегда возвращаемся очень поздно. Нас встречают лишь дворецкий и сарисины, мягко увещевая, что нам завтра в школу. Неужели они не понимают, что это и есть лучшие вечера? Но в этот раз в главной гостиной зажжен свет. Я замечаю его, подъезжая к парковке. Меня ждет мать. И она не одна. С ней мужчина и женщина, явно при деньгах, сразу видно по их обуви, ногтям, зубам, крою одежды и тому, как над ними парят их пажи-сарисины, мгновенно готовые услужить; все это я могу оценить всего с одного взгляда.

– Вишну, это Нафиса и Динеш Мишра.

Я делаю намасте – четкая идеология среди противоречивой мультикультурной помойки.

– Они станут твоими тестем и тещей.