О, каков был мир, где я родился! Какие времена: эпоха просвещения и инноваций. Сияющая Индия воистину отразилась в Сияющем Авадхе, Сияющем Бхарате, Сияющей Маратхе, Сияющем Бенгале – во всех сияющих сферах жизни наших бесчисленных народов. Ужасы Раскола остались позади – разве что те, кто вернулся с войны калеками, теперь попрошайничали на платформах метро; и бывшие подростки-киберсолдаты, не получив должных навыков проживания в социуме, сбивались в банды; и время от времени активизировались дремлющие боевые программы, оставшиеся глубоко в городской сети; да Небезразличные Граждане все снимали и снимали свои документалки, так как, по их мнению, мы достигли примирения, не до конца отгоревав по тем травмам, что сами себе нанесли. Примирение? У Дели не было времени на подобные европейские расшаркивания. Пусть мертвые жгут мертвых, а нам пора зарабатывать деньги и смаковать удовольствия. Наши новые бульвары и площади, наши торговые центры и зоны развлечений искрились умными молодыми людьми, полными оптимизма. Это было время дерзкой новой моды: юбок, от которых отец схватился бы за ремень, причесок, от которых мать схватилась бы за сердце; время новых трендов и маний, которые мгновенно устаревали, едва о них начинали писать желтые новостные сайты; время десятков тысяч инновационных идей, которые сразу же исчезали, стоило им начать множиться, словно мысленная квантовая пена. Все дышало молодостью, уверенностью в себе, воплощением того, чем обещала стать старая Матушка-Индия, и, самое главное, деньгами. Что в Дели, что в Варанаси, в Калькутте, в Мумбаи, Ченнаи, Джайпуре. Но прежде всего, как мне кажется, в Дели. Он стал столицей старой Индии по прихоти, а не по праву. Мумбаи и даже Калькутта всегда превосходили его. Но теперь он был истинной столицей своей нации, единственный и неповторимый, и он купался в блеске. Мое самое первое воспоминание – из тех времен, когда все мои пять чувств работали как одно и звуки имели запах, а цвета имели текстуру, существуя в единой реальности, выше всех этих грубых разделений на категории, – это потоки света, льющегося на мое повернутое к небу личико; свет всех возможных и невозможных цветов, свет, который для моего еще недифференцированного мозга гудел и пел, будто симпатические струны ситара. Скорее всего, я был в нашей машине, и шофер мчал нас сквозь городские огни на какой-нибудь очередной званый вечер, но все, что помню я, – это то, как я улыбался, глядя на потоки поющего света. Даже сейчас, когда я вспоминаю Дели, я представляю его рекой света, потоком серебряных нот.

И какой это был город! За пределами Старого Дели и Нью-Дели, за пределами еще более новых Дели Гургаона и привлекательных новых поселений Сарита Вихар и Нью Френдз Колони строились Самые Новейшие Дели. Невидимые Дели, Дели из цифр, данных и программ. Дели-дистрибутивы; Дели, связанные по сети; Дели, сплетенные из кабелей и беспроводных узлов; Дели, которые нельзя увидеть или пощупать, ткались прямо на улицах и в зданиях реального города. Там проживали странные новые народы: цифровая актерская труппа «Города и деревни» – мыльной оперы, покорившей миллионы сердец, которая, при всей своей абсолютной искусственности, была реальнее, чем сама жизнь. И нас завораживали не только сами персонажи; гениальность произведения состояла в том, что CGI-актеры[188] верили, что они играют роли и живут жизнями, отдельными от своих амплуа. Их сплетни и скандалы, их браки и измены волновали нас больше, чем жизни наших собственных друзей и соседей. Другими восхитительными созданиями, что проходили мимо и сквозь нас на улицах, были сарисины; пантеон искусственных интеллектов, которые служили нашим виртуальным нуждам – от онлайн-банкинга до юридических услуг и от управления домашним хозяйством до услуг личного секретаря. Они были повсюду и нигде, их обществу была присуща иерархичность и многоуровневость; сарисины старших моделей распадались на более простые подпрограммы, а те, в свою очередь, на базовые низкоуровневые мониторы и процессоры; тысяча однотипных сарисинов для рутинных задач уровня 0,8 (интеллект уличной свиньи) через связи и симбиоз могли собраться в сарисины первого уровня – их интеллект уже был равен мартышке; а они, в свою очередь, могли собраться в высшую форму, сарисина второго уровня, которого нельзя было отличить от человека в семидесяти процентах случаев. И еще ходили слухи, страхи, что помимо этого существуют сарисины третьего уровня, чей интеллект равен и даже превосходит человеческий. Кто смог бы понять такую форму жизни? Составленную из множества частей, которые, в общем-то, могли даже друг друга не знать. Джинны, древние завсегдатаи их любимого Дели, вот они понимали; и еще те, кто старше даже джиннов, – боги. Они понимали это слишком хорошо. В реальном, осязаемом городе тоже появились новые касты. Среди жителей появился новый пол: будто спустившиеся с небес, не мужчины, не женщины, отвергнувшие все компромиссы, на которые раньше шли хиджры, агрессивно отказываясь быть и тем, и другим. Они называли себя ньютами. Ну и, конечно, еще были такие, как я: модифицированные еще на стадии зародыша, одаренные баснословными благами и мелкими проблемами, – брамины. Да, я был избалованным мажором из верхушки среднего класса, рожденным с генетическими привилегиями, но Дели раскинулся передо мной как свадебный банкет. Это был мой город.

Дели меня обожал. Обожал меня, всех моих братьев-браминов и редких сестер. Мы были маленькими чудесами, фриками, загадками и аватарами. Мы могли стать кем угодно, в нас заключалось будущее Авадха. Первенцы были всего лишь естественной случайностью, но мы, брамины, стали истинными Бхайями Авадха. У нас даже был собственный комикс с таким названием. Своими необычными генетическими силами мы боролись с преступниками, демонами и Бхаратом. Мы были супергероями. Комикс продавался отлично.

Вы, должно быть, думаете, что я был совсем беспечным; генетическая элита в форме кругленького малыша в люльке, моргающего на солнышке, которое льется через огромные панорамные окна пентхауса на вершине небоскреба. Вы категорически не правы. Пока я лежал там, хихикая и моргая, в моем спинном мозге, и мозжечке, и зоне Брока со сверхъестественной скоростью плелись нейронные связи. Этот смазанный поток света, этот ворох серебряных нот стремительно разделялся на отдельные предметы, звуки, запахи, ощущения. Я видел, я слышал, я чувствовал, но пока еще не был способен понять. Поэтому я делал выводы, выводил закономерности; я видел, как мир вливается в меня через органы чувств и растекается по искрящемуся древу моих нейронов, и воспринимал эту взаимосвязь как паутину, как сеть, как систему созвездий. Я сформировал собственную внутреннюю астрологию, и благодаря ей, еще до того, как я смог назвать собаку собакой, кошку кошкой, а маму мамой, я уже понимал, насколько все в мире взаимосвязано. Я видел всю картину целиком; абсолютно всю, насколько возможно. Это было моей настоящей суперспособностью, и она осталась со мной и по сей день. Я не мог перенестись силой мысли на Ланку или поднять целую гору усилием воли, мне не были подвластны ни огонь, ни гром, ни даже собственная душа, но мне всегда хватало одного взгляда, чтобы увидеть всю суть, целиком, без остатка.

Пора назвать вещи своими именами. День, когда Мама-джи впервые поняла, что среди благословений доктора Рао была и ложечка дегтя. Званый ужин в тот вечер проходил в резиденции Деви Джохар, матери невероятного Вина. Он был тут как тут, одетый в брендовую детскую одежду от лос-анджелесского «СонСан», бегал по всему дому, так что айя едва за ним поспевала. Шив играл в саду на крыше с другими не-браминами, счастливыми и довольными, занятыми своими ограниченными делами обычных, немодифицированных детей. Как же скоро после того, как я родился, он заразился чувством вины! А я что – сидел в своем креслице-качалке, гулил и смотрел большими глазами на матерей золотых сыночков. Я знал о зависти Шива, хотя на тот момент в принципе не мог произносить слов и у меня не было нужной лексики, чтобы назвать это явление. Но я видел эту зависть в тысяче взглядов, прямых и брошенных украдкой; в том, как он сидел за столом, как ехал в машине, как семенил за айей Минакши, когда она толкала мою коляску по торговому центру, в том, как он стоял у моей кроватки и смотрел на меня мягким взглядом. Я познал ненависть.

Вин спросил Деви, можно ли ему, пожалуйста, пойти поиграть с остальными на крыше.

– Ладно. Только не хвались там, – сказала Деви Джохар. Когда он утопал прочь, Деви чинно скрестила лодыжки и положила ладони на колени: итак.

– Мира, я надеюсь, что мои слова тебя не заденут, но твой Виш; ну, он до сих пор не разговаривает. В его возрасте у Вина уже был словарный запас в двести слов и неплохое понимание синтаксиса и грамматики.

– И разве ему не пора уже, ну, хотя бы ползать? – спросила Уша.

– Сколько ему? Пятнадцать месяцев? Выглядит он, если честно… не слишком крупным, – добавила Киран.

Мама-джи не выдержала и заплакала. Все эти бессонные ночи, полные слез, когда шепчешь и укачиваешь ребенка, уборка и нытье, и рвота, усталость, о боже, усталость, но хуже всего кормление грудью.

– Грудью? Больше года? – скептически уточнила Уша. – В смысле, я слышала, что некоторые не отнимают детей от титьки годами. Но обычно они из деревни или излишне привязаны к своему чаду.

– Мои соски будто ягоды шелковицы, – плакала мама. – Дело в том, что, хоть ему и пятнадцать месяцев, биологически ему еще нет и восьми.

Я должен был прожить вдвое больше, но зато взрослел в два раза медленнее. Мое младенчество было длинным, затяжным рассветом; детство – бесконечным утром. Когда Шив пошел в школу, я только-только научился ходить. К студенческим годам у меня была физиология девятилетки. Молодость, зрелость, старость были настолько далекими в общем масштабе моей жизни, что я не понимал, города они или насекомые. В эти прекрасные года я бы смог найти и проявить себя, такой длинной жизни хватит, чтобы заработать себе место в истории; но в младенчестве я был ночным кошмаром любой матери.

– Конечно, нет ничего лучше грудного вскармливания, но, может, все же стоит подумать о том, чтобы перейти на смесь? – утешительно сказала Деви.

Видите, как я помню каждое слово? Еще один неоднозначный дар доктора Рао. Я забываю только то, что сам решу распомнить. И тогда я понимал каждое слово – в восемнадцать месяцев мой словарный запас в разы превосходил запас твоего драгоценного Вина, Деви-стерва. Но он сидел внутри меня как в ловушке. Мой мозг уже мог формировать слова, но мое горло, язык, губы и легкие такого еще не умели. Улыбаясь и размахивая пухлыми кулачками, я был узником своего креслица-качалки.

Лишь четверо меня понимали, и только они. И жили они в пластиковой бабочке с плавным изгибом крыльев, которая висела над моей кроваткой. Их звали ТиккаТикка, Бадшанти, Пули и Нин. Они были сарисинами, которым вверили присматривать за мной, развлекать меня песенками и историями и красивым миганием разноцветных лампочек, потому что Мама-джи считала, что сказки айи Минакши были слишком жуткими для легко поддающегося внушению брамина. Эти сарисины были еще тупее, чем мои родители, но именно из-за своей беспросветной глупости они не имели никаких необоснованных суждений дальше своего программного второго уровня, и поэтому я мог с ними общаться.

ТиккаТикка пел песенки:

Он пел это каждую ночь. Мне нравилось, я все еще напеваю эту песню, когда плыву со своим кошачьим цирком вдоль разоренных берегов Ганга Маты[189].

Пули изображал животных. Он был кретином. Его тупость оскорбляла меня, поэтому я выключил его звук, оставил немым.

Бадшанти, милая Бадшанти, она была мастерицей историй.

– Хочешь послушать мою историю, Вишну? – Эти слова обещали множество увлекательных часов. Потому что я не забываю. Я знаю, что она никогда не рассказывала мне одну историю дважды, только если я сам просил. Как я просил? Для ответа на этот вопрос позвольте представить вам последнего из моих сарисинов.

Нин умел общаться лишь последовательностью вспышек света и цвета, которые плясали на моем лице, – бесконечный калейдоскоп, призванный стимулировать мой визуальный интеллект. Нин-без-слов был самым умным из четверых; он умел различать мимику, и он был первым, кого я научил своему языку. Это был простой язык, состоящий из морганий. Моргнуть один раз, осознанно, означало «да», моргнуть дважды – «нет». Разговоры выходили мучительно долгими, но это хоть как-то позволяло мне сбежать из своей телесной тюрьмы. Нин передавал мои ответы Бадшанти, и я мог донести ей что угодно.

Как именно брат меня ненавидел? Давайте перенесемся в то лето в Кашмире. После третьей засухи подряд мать зареклась когда-либо оставаться в Дели во время летнего пекла, среди шума, смога и болезней. Город казался собакой, которая завалилась на обочине, тяжело дыша, дикой и грязной, которой только дай повод вцепиться тебе в глотку, отчаянно ждущей сезон дождей. Мама-джи решила последовать примеру британцев, которые жили за сотню лет до нас, и повезла нас в прохладу и высший свет. Кашмир! Зеленый Кашмир, голубое озеро, яркие плавучие дома и высота, которой нет равных, неприступные горы. Тогда на них все еще лежал снег. Я помню, как моргал, пораженный озером Дал, пока шикара[190] мчала нас по водной глади к отелю, который поднимался из воды отвесной громадой, словно дворец из сказок Бадшанти. Мои четверо товарищей качались на ветру, пока лодка выписывала маневр, подплывая к причалу, где нас уже ждали носильщики в красных тюрбанах, готовые отвести нас в наши прохладные летние апартаменты. Шив стоял на носу. Он хотел сам бросить им канат.

Спокойствие, простор, невероятная прохлада Кашмира после толп и жары Дели! Я качался и вертелся, и вовсю улыбался в своей кроватке, и от радости махал своими маленькими ручками в этом сладком воздухе. Каждый из моих органов чувств был задействован, каждый нерв искрил красками. Вечером мне споет ТиккаТикка, Бадшанти расскажет историю, а Нин посветит на мое лицо калейдоскопом звезд.

Нас ждало приключение в лодке на озере. Нас ждали еда и напитки. Мы должны были ехать всей семьей. Произошла сущая мелочь, я до сих пор это вижу, незначительная, могло показаться, будто это случайность. Но случайностью это не было. Все было намеренно и скрупулезно спланировано.

– Где мой мишка Гунди? Я потерял мишку Гунди, – закричал Шив, когда отец уже собрался взойти на борт. – Мне нужен мишка Гунди. – Он бросился к берегу по сходням. Дада-джи его перехватил.

– Даже не думай; таким образом мы ничего не добьемся. Стой на месте и не шевелись. Итак, где ты его в последний раз видел?

Шив пожал плечами, невинно забывчивый.

– Так, давай я пойду с тобой. Сам ты ничего не найдешь, если будешь носиться и толкаться, как слон в посудной лавке. – Мама вздохнула своим вздохом-великого-недовольства. – Шив, ты остаешься здесь, понял? Ничего не трогай. Мы вернемся в два счета.

Я почувствовал, что в мягкой тени навеса возникла еще одна, более темная. Шив встал надо мной. Даже если бы я постарался, я бы не смог забыть выражение его лица. Он взбежал по сходням, отвязал швартовый канат и позволил ему упасть в воду. Он помахал мне пальчиками, пока-пока, а ветер запутался в изгибе разноцветного хлопка и понес меня вместе с лодкой на простор озера. Маленькую хрупкую шикару отнесло далеко от безмятежных вод у отельного причала, к неспокойным волнам. Ветер толкнул и развернул ее. Лодка закачалась. Я заплакал.

Нин заметил перемены в моем лице. В пластиковой бабочке, которую родители подвесили на бамбуковом шесте, проснулся ТиккаТикка.

– Привет, Вишну, – сказала Бадшанти. – Прочитать тебе историю?

Моргнуть дважды.

– О, сегодня без истории? Ну что ж, тогда не буду мешать, засыпай. Сладких снов, Вишну.

Моргнуть дважды.

– Не хочешь слушать историю, но и спать тоже не хочешь?

Моргнуть один раз.

– Тогда хорошо, давай сыграем в игру.

Я моргнул дважды. Бадшанти колебалась так долго, что я было подумал, что она зависла. Все же она была довольно примитивным сарисином.

– Ни игр, ни историй, ни сна?

Я моргнул. Она понимала, что бесполезно спрашивать: «Чего же ты тогда хочешь?» Вдруг ТиккаТикка запел странную песню, которой я прежде не слышал.

Да. Шикару унесло далеко от берега, ее развернуло боком и мотает на волнах. Всего один порыв ветра, и она перевернется, отправит меня на дно озера Дал. Может, мне и посвятили целый комикс, но, подправляя мои гены, доктор Рао не позаботился о том, чтобы я умел дышать под водой.

– Мы в лодке, плывем далеко-далеко? – спросила Бадшанти.

Да.

– Ты сейчас на воде?

Да.

– Мы совсем одни?

Да.

– Вишну рад?

Нет.

– Вишну напуган?

Да.

– Вишну в безопасности?

Я моргнул два раза. И Бадшанти снова затихла. А затем принялась кричать:

– Помогите, спасите, на помощь! Маленький господин Вишну в беде! Помогите, спасите, на помощь!

Ее голосок был слабый и тонкий, и ее никто не услышал бы с берега за шумом бушующих волн, но один из молчавших сарисинов, возможно даже дурацкий Пули, судя по всему, также отправил SOS-сигнал по радио, блютусу и GPS, потому что проходившее мимо рыбацкое судно вдруг резко сменило курс, запустило моторчик на своем длинном хвосте и помчалось ко мне на гребне волны.

– Спасибо, спасибо, господа спасители, – трещала Бадшанти, пока два рыбака своими крепкими руками подтягивали мою шикару поближе. И каково же было их удивление, когда в ней они обнаружили младенца, лежащего на матрасе и ярко улыбающегося им.