Анника Хальстейндоттир

Я продолжала цепляться за Волка, пытаясь ходить. Он выстругал мне трость, но всё равно держал сам, точно не доверяя собственной же придумке. И с каждым разом получалось всё лучше. Двадцать шагов. Сорок. Полсотни. Сотня. Сейчас я могла пройти пять сотен, не меньше, хотя их приходилось наворачивать всё там же, возле кровати.

Кормить меня с ложки ему больше не приходилось, но я временами ловила себя на том, что мне нравилось, когда он это делал. Даже мыться в бадье мне помогал посторонний мужчина, о котором я ничего не знала! Кто-то вроде Трюггве точно воспользовался бы мною, а Волк лишь помогал и заботился, точно я ему сестра. Если все мужчины осёдлых такие, то их женщины беды не знают… не знали, пока мы не пошли на них войной.

Слепота и безделье заставляли очень много думать, даже несмотря на то, что Волк сочинял мне разные упражнения. И чем больше я думала, тем меньше мне нравилась наша война. Я и сама не заметила, когда мой голос разорвал почти полную тишину — Волк латал сапоги, и кроме иглы, протыкающей кожу, я ничего не слышала.

— Волк?

— Да, Анника? — в его голосе послышалась улыбка. — Ты почти не хрипишь. Помогли мои отвары, кашель отступает. Почти отступил.

Я рассеянно коснулась губ ладонью. И правда. Кашель почти перестал терзать меня, но я так стремилась вернуть силу ногам, что вовсе позабыла о нём. Но я покачала головой, не ощутив, как подрагивают пряди: Волк стягивал мне волосы лентой, чтобы не мешали.

— Но я не это хотела сказать. Я много думала. Ты не хочешь мне говорить, кто ты, но я понимаю: ты не рядовой воин. Иначе у тебя не было бы логова в долине, и под твоим началом не оказалось бы столько людей. Но… ты можешь мне сказать, не пахло ли гнилью, когда ты только вошёл за ворота?

— Пахло, отчего ж нет, — в голосе послышалось удивление. — Гнилым зерном, перебродившими фруктами. К чему ты?

— Гнилое зерно и перебродившие фрукты привели нас на ваши земли, — усмехнулась я. — Но ведь после того, как ты вошёл, за тобой бросились немёртвые волки. Я думаю… мне кажется, нас стравил кто-то третий. Кто-то, служащий Владыке Разложения. Может, что и целый культ. Знаешь, когда ничего не видишь, и не можешь занять ни рук, ни тела, освобождается очень много времени.

— И ты начинаешь думать, потому что больше ничего не остаётся, — горько усмехнулся Волк. — Я не слеп, но тоже сличаю наши истории… и они мне не нравятся. Братцы твои давно тебе завидуют? И давно ли хотели наложить руки на твоё горло?

Я поёжилась.

— Давно или недавно, а отвечать за предательство только им двоим, — заметила я. — Но знаешь… Трюггве всегда злился, когда отец с трепетом вспоминал маму. И всегда старался меня обойти. Рольф ведом и слаб, он ему вторил. Но злобы в них не было. Не сразу. Но я не вспомню, как давно начала замечать, что ревность к отцовскому вниманию превращается в злость на меня. И до последнего не подозревала, что он может оставить меня умирать. Рольф… не решился бы сам. Это решение Трюггве.

Я мелко задрожала, и обхватила себя за плечи руками. Послышались шаги, и что-то несильно ударилось о камень. После этого я ощутила, как кровать, на которой я сидела, приминается, а затем мою талию обняли мужские руки.

Голос Волка раздался над ухом, и его дыхание снова обожгло. Сейчас это ощущалось куда острее, потому что я почти не чувствовала боли, если не двигалась. Хотелось развернуть его к себе лицом, и провести пальцами по его чертам. Хоть так увидеть, если уж глаза подводят. Но я внимательно слушала слова:

— Я не пытаюсь снять с них ответственность за подлость, — мягко заметил он. — Я говорю лишь о том, что возможно, кто-то вложил эти мысли в головы твоих мягкотелых и ведомых братцев. А уж как возможность предоставилась — так они за неё и ухватились. И что, если источник у этих шепотков тот же, что и у гнили на вашем зерне?

— Я бы не удивилась, — тихо ответила я. В объятиях Волка было спокойно, настолько, что я почувствовала, как голос дрожит, а по щекам текут слёзы. — Но это гадания по мутной болотной воде. Вылезет болотник, али не вылезет, или нет его здесь вовсе, а есть только трясина? А как бы то ни было, тонуть в ней никому не захочется.

Я говорила куда тише, надеясь, что Волк не поймёт, что я плачу. Но он осторожно стёр слезу с моей щеки тыльной стороной ладони.

— Это не гадания. Рано или поздно к тебе начнёт возвращаться зрение. Тогда ты захочешь меня ударить, — он усмехнулся, и я почувствовала, как иначе срывается выдох с его губ. — Но потом ты решишь вернуться. И выяснить правду.

— Если я захочу тебя ударить, когда узнаю, кто ты таков — почему бы не рассказать мне об этом сейчас? — пробурчала я. — Или если зрение вовсе не вернётся, ты так и оставишь меня в неведении?

— Не оставлю, — он осторожно стянул ленту с моих волос, и погладил по ним. — Но я хочу, чтобы у тебя оставалась мотивация выздороветь до конца. Кроме того… ты правда будешь зла. А мне не хотелось бы приближать этот миг.

— Сомневаюсь, что я буду злиться на того, кто спас мне жизнь, больше, чем на тех, кто её едва не отнял, — заметила я. — Ты не был мне родным, а мимо не прошёл. Но я чувствую, что не уговорю тебя. Чувствую, а потому буду ждать, хоть терпение — не моя добродетель.

Я изо всех сил пыталась изгнать горечь, которая пожирала всё моё существо, когда я думала о поступке братьев. И о том, почему начало гнить наше зерно. И Волк понял меня, и подхватил. Он произнёс:

— Я думаю, тебе пора не просто наворачивать круги возле кровати. Тебе пора заново учиться сражаться, Анника. Заодно и скуку разгоним.

— Я же слепа! — ахнула я. — Как ты себе это представляешь?!

— Но уши-то у тебя на месте, — фыркнул Волк. — И руки с ногами тоже. Держишься ты уже неплохо, но форму тоже надо возвращать. Ориентируйся на слух. Этот навык пригодится, даже когда зрение вернётся.

Что-то в этом было. Помимо того, что нам и правда надо хоть как-то убить время, чтобы не потонуть в гаданиях и сожалениях. Но всё же…

— Когда я училась, нас заставляли сражаться с повязкой на глазах. Но это было давно, и навык этот не столь часто мне пригождался, чтобы всерьёз закрепиться. И всё же… возможность не полагаться на зрение — серьёзное преимущество. Зачем ты хочешь подарить его врагу?

Волк коротко хохотнул.

— Ты опасна не тем, что можешь воткнуть в кого-нибудь меч, Анника. Твоё главное оружие — вот здесь, — тёплые пальцы несколько раз осторожно коснулись моего виска. Настолько нежное прикосновение, что мне захотелось потереться о его пальцы, словно кошке. Что за глупость…

Волк моих метаний не заметил, или сделал вид, что не заметил. Договорил:

— Чтобы тебя от него избавить, мне следовало оставить тебя в снегах. Или хотя бы не приводить в порядок здесь. Но я выбрал поступить иначе, о чём не жалею. Так что и в том, чтобы научить тебя сражаться, несмотря на слепоту, вреда не вижу. Сейчас мы на одной стороне, разве нет?

— Пожалуй, — вздохнула я. — И когда мы начнём?

— Чего тянуть волка за хвост? — заметил он. — Вставай. Сейчас и начнём. С самого простого.

Я пожала плечами, и послушно встала. Цветных пятен перед глазами больше не было, так что я передвигалась в абсолютной тьме, и держала руки прямо перед собой. Волк взял меня за них, и осторожно повёл вперёд. Я отпустила его одной рукой, чтобы было удобнее.

— Выйдем в соседнюю комнату. Не хватало, чтобы ты ненароком в камин угодила, — пояснил Волк раньше, чем я спросила, куда он меня ведёт.

Ненадолго мы остановились, и я услышала лёгкий стук дерева о камень. Затем Волк вложил мне в руку трость. Я уже знала, какая она на ощупь. Отшлифованная руками умелого мастера, гладкая, но естественная. Матовая. Если чем и обрабатывал, то одной лишь вощиной, даже смолой не пропитал. Но мне так больше нравилось.

— Трость тебе понадобится, — пояснил он. — Будешь меня бить.

Я только фыркнула. Но опираться на трость было проще, чем на одного только Волка, так что мои шаги стали быстрее. Да и Волк не позволил бы мне во что-то врезаться или споткнуться, он отводил меня от опасных мест, и предупреждал, если нужно что-нибудь перешагнуть. Я невольно ловила себя на мысли, что доверяю ему. Иначе просто не получалось, хотя доверять человеку, который не говорит своё имя не слишком умно.

Наконец, мы остановились. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки. Здесь не трещало пламя, значит, камина рядом не было. И потому было прохладно. Ещё я чувствовала гладкость камней под своими ступнями. Значит, помещение не жилое, иначе камень скрыли бы деревянные полы или хотя бы шкуры.

Я спросила:

— Где мы? Это явно не чья-то спальня, — я чуть улыбнулась.

— Нет, это тренировочный зал, — хмыкнул Волк. — Ничего лишнего, только скамья у самой стены, да несколько трофеев на стенах. Но сам зал пуст, здесь отрабатывали приёмы. Поэтому мы и здесь. Начнём с простого. Бери трость в руки. Будешь пытаться на слух дотронуться ею до меня. Я буду говорить и двигаться. Твоя задача — найти меня и, хотя бы, тронуть. Но лучше — ударить.

— Тебе захотелось полечить синяки ещё и себе? — удивилась я.

— Сначала попади хоть раз, Северная Ведьма, — фыркнул он. — Давай, приступай.

— И о чём же ты будешь говорить? — поинтересовалась я, перехватывая трость на манер дубины.

— Что-нибудь придумаю. Так ты начнёшь или нет? Болтать должен я, а не ты.

Он очень увлекательно подначивал, так что я попробовала понять, как далеко он от меня. И в какой стороне. И ткнула тростью почти наугад, держа её на уровне своей талии — чтоб ненароком по голове ему не заехать.

— Левее, Анника, — произнёс он, когда я едва не полетела за тростью, с трудом удержавшись на ногах. — Ты попала по воздуху на уровне моего живота. И шагах в двадцати от меня притом. И не старайся ударить посильнее, иначе упадёшь, когда промахнёшься.

— Я училась сражаться раньше, чем ты ходить! — рыкнула я. Хотя на самом деле не знала, сколько ему лет.

— Пока не похоже, — хохотнул Волк. — Докажи. Или ты можешь только недовольно сопеть и махать палкой как попало?

Это «как попало» раздалось почти у самого уха, и я ткнула в Волка не тростью, а кулаком. Но попала!

— Уже лучше, — заметил он. — Только жалеть меня не надо. Я сам тебе дал деревянную палку, разве нет? Так примени её по назначению. Уверяю, когда ты меня рассмотришь, будешь жалеть, что мало пользовалась возможностью.

— Бить тебя палками? — я тяжело дышала, но молчать в ответ на его подначки не хотелось.

— Не только палками! Так ты бить будешь, или мы опять ведём светские беседы?

Я коротко рыкнула, и замерла, пытаясь понять, как далеко от меня раздалось это слово. Беседы. Оно эхом катилось по тренировочному залу, и мне показалось, что это эхо может вести меня не хуже, чем зрение. Правее. Три шага вперёд. Здесь! Я резко двинула рукой с тростью, пытаясь попасть по Волку, но на этот раз не удержалась на ногах — его там не было.

Я упала бы на камень, который даже не видела, но тёплые руки подхватили меня до того, как я испытала боль от падения.

— Я был совсем рядом. Почти получилось, — куда более мягко, без насмешки, сказал Волк. — Но ты снова пыталась ударить резко и не удержала равновесие, — это прозвучало с щемящей нежностью, и я изо всех сил захотела всмотреться в его лицо, которое точно было рядом с моим. Я чувствовала дыхание Волка, слышала его голос совсем близко. И хоть он не дал мне упасть, мы всё же лежали на полу, только я при этом ещё и частично на его коленях.

Но всё, что я видела — едва-едва заметный тёмный силуэт на фоне бесконечной тьмы. Я замерла. Я видела! Лишь силуэт, пятно, совсем незаметное — но это уже больше, чем ничего!

— Я… Я вижу тебя, Волк! — удивлённо сказала я, пытаясь рассмотреть больше. Но от этих попыток только голова начинала мерзко ныть.

— Если ты не пытаешься дать мне по голове тростью, значит, не так уж и чётко видишь, — мягко заметил он.

— Только силуэт. Чуть светлее, чем чернота вокруг. И только когда ты… очень близко, как сейчас. Но когда пытаюсь увидеть больше, начинает сильно болеть голова, — призналась я.

— Тогда, думаю, на сегодня хватит. Я провожу тебя к постели и приготовлю нам поесть, — спокойно сказал он. — Но не думай, что так легко отделалась. Завтра продолжим.