Анника Хальстейндоттир

Мне снилась буря. Она глодала моё тело, точно восставший волк, но никак не желала убить. Кругом раздавался вой, а Трюггве хохотал где-то вдали, и повторял:

— Отец назначит меня наследником! Меня, а не дочь бледной немочи! Меня, меня, меня!..

Рольфа во сне не было, но пока я не очнулась от сна, была совершенно уверена, что он мёртв. Трюггве его зарезал, чтобы избавиться от конкурента. А очнулась я от того, что меня мягко хлопали по щекам.

Голос Волка, к которому я начинала привыкать, так и оставался смутно знакомым.

— Очнись, Анника. Это просто сон. Очнись!

Обычно, когда просыпаешься — картинка сменяется, и от того ты понимаешь, что вернулся в явь. Но у меня всё кругом заволокла беспросветная тьма, ведь во сне я по-прежнему была зоркой, точно горный сокол. Грудь кольнула боль. Не от ран, а потому что я оплакивала эту потерю. Слепец не может быть воином. И уж тем более не может вести других воинов.

Я хрипло закашлялась, и скривилась. Раны ныли. Я только сейчас поняла, что Волк меня перевязал. Должно быть, он сделал это, ещё когда принёс меня в своё логово, чем бы оно ни было.

— Надо сменить повязки, — вторил моим мыслям он. — Промыть твои раны, и понемногу начинать ходить. Иначе ты больше и не встанешь, Анника.

Да, об этом я тоже знала. Так говорили наши знахари, и им вторили матери, что сами лечили своих детей. Как бы сильно тебя ни ранило, нельзя просто лежать и ждать, пока заживёт. Иначе ноги перестанут держать воина, а руки — его оружие.

— Значит, ты меня раздевал, — усмехнулась я. — Разве у вас, осёдлых, это не преступление?

Волк молчал. Недолго, но мне казалось, в этом молчании звенит недоумение. Я жалела, что не могу увидеть его лица, каким бы оно ни было. Наверняка на нём сейчас очень забавное выражение.

— Лекарю можно всё, — наконец, сказал он. — Не умирать же женщине лишь ради того, чтобы на неё не посмотрел посторонний мужчина? У нас не терпят расточительства. Зима хорошо воспитывает своих сынов.

— В этом мы похожи, — хрипло согласилась я. Снова кашель! И каждый раз болит всё тело, потому что на мне нет живого места. Жаловаться я не привыкла, но и врать себе тоже. Меня злила и беспомощность, и боль.

— Хватит болтать, ты этим лишь оттягиваешь неизбежное, — раскусил меня Волк. — Сейчас я возьму тебя за руки, и потом переложу их себе на плечи. Попробуешь встать хотя бы на шкуре. И будешь стоять, пока сможешь, чтобы я обработал твои раны, и промыл их.

— Должно быть, воняю я не лучше, чем гнилая солома, — фыркнула я. — Хорошо. Попробуем. Буду падать — тебе ловить.

Волк не стал ничего отвечать, но мгновение спустя мою ладонь взяла крепкая мужская рука. Затем вторую. Большие, тёплые руки. Кожа грубая — Волк не боится доброй работы. И он ждал, смогу ли я встать сама, давал мне опору, не пытаясь резко поднять на ноги с постели.

Я осторожно села, выпутываясь из тёплой шкуры, и замерла. Дышалось тяжело, и голова кружилась. По тьме начали расползаться цветные пятна. Больше, кроме них, я по-прежнему ничего не видела, но даже это лучше, чем ничего. Я замерла, пытаясь понять, смогу ли встать.

Но в конце концов решила попробовать. Поводов не доверять человеку, спасшему мне жизнь, у меня не было. Здесь и сейчас мы не такие уж и враги, иначе он не стал бы со мной возиться. Я упёрлась в его руки, показывая, что хочу встать, и Волк меня понял. Крепко зажмурила глаза, наконец, начиная чувствовать веки — хотя разницы, на самом деле, никакой не было.

Что так тьма, что эдак. Но почему-то было легче. Я глубоко вздохнула, и с губ едва не сорвался стон боли. Даже не могла понять, где болит — кажется, это я была болью. Но я всё равно упёрлась об руки Волка, и поднялась над ложем. Тёплые ладони переместились на плечи, и голос мужчины раздался прямо у моего уха:

— Сама стоять сможешь, или с тебя хватит?

Он говорил тихо, и ухо обжигало жаром его дыхания. От этого одновременно становилось и волнительно, и немного легче. Когда ко мне хоть один мужчина смел подойти так близко? Кажется, что и никогда: кто осмелится тронуть Северную Ведьму? Рассмеялась бы, да не хотелось пугать Волка. Коротко выдохнула:

— Попробую.

Он осторожно убрал сначала одну руку, потом вторую. Меня шатало, я это чувствовала. Ноги дрожали от напряжения. Но я тихо сказала:

— Пока стою.

— И правда, Северная Ведьма, — в голосе Волка послышалось… восхищение? Я даже забыла про боль на миг. Я ведь не могла и не должна была иначе. Боль нужно терпеть, трудности — преодолевать. Иначе нельзя, иначе до весны просто не доживёшь…

Впрочем, я представила на своём месте Рольфа, и оттого успокоилась. Я не могла знать, что делает Волк, но он тоже это понимал. Поэтому предупредил:

— Сейчас я сниму с тебя рубаху. Потом буду снимать повязки. Если поймёшь, что уже не можешь стоять, скажи, я помогу тебе сесть. Не терпи сверх меры, упадёшь — могут открыться раны, и тогда ты снова потеряешь много крови. Я сшил края самых плохих, но швы могут и разойтись.

Я кивнула. Вот значит, как. Я валялась у него бесчувственная, а он промывал, перевязывал, и шил мои раны. Должно быть, его обучали врачеванию. Но спрашивать я ничего не стала, не хотела отвлекать. Сосредоточилась на том, чтобы дрожащие ноги хоть как-то меня держали.

Волк потянул за низ рубахи, и она коснулась спины, отчего я зашипела. Там тоже были раны, хотя я не помнила, как их получила.

— Подними руки вверх, — коротко приказал Волк, и я подчинилась.

Он быстро стянул с меня рубаху, не щадя слишком сильно. Но боли почти не было — видно, где он мог, там перевязал, и ткань не прилипла к телу. Опытный, значит. Наверняка прошёл не одну битву.

От него пахло дёгтем и свежестью. Я поняла это неожиданно, когда дыхание Волка коснулось шеи. Он явно стоял очень близко.

— Сейчас будет больно, — предупредил он. — Я начну снимать повязки.

Я снова кивнула. Волк не ждал, пока я подготовлюсь, он явно торопился побыстрее закончить. На живот что-то слегка надавило, и я поняла, что это натянулась ткань, которой он закрыл мои раны. Потом живота коснулось что-то очень холодное, но совсем слабо. Я решила, что это нож.

Раздался треск, а затем я действительно вскрикнула и пошатнулась, но Волк дал мне руку, и я уцепилась за неё, всё-таки выстояв. Звякнул о камень металл. Нож выпал из рук? Должно быть, так.

Но Волк не остановился. Боль вернулась, но я уже была готова. Рана, которую он открыл, горела огнём, и почему-то сейчас я это чувствовала особенно остро.

— У тебя там, в спине, стрела была. С зазубренным наконечником. Так что рана рваная, и присыхает сильно, — пояснил Волк. — Сейчас я её промою, потерпи.

Что-то снова зазвенело за моей спиной. Волк перестал меня держать, и я снова слегка пошатнулась. Нет, надо стоять. Пусть хоть спину заново перевяжет. Он же, выходит, достал наконечник. Вырезал из меня, иначе его и не вытащить. Хорошо же меня приложило, если я от этого не очнулась. Трюггве, сын хромой собаки!..

Злость помогала держаться, хотя я чувствовала: как только Волк наложит новую повязку, я рухну. Или хотя бы сяду. Переоценила я свои силы, куда ни глянь.

Умелые руки Волка действовали быстро. К спине прикоснулась влажная ткань, пахнущая незнакомыми травами, и я снова зашипела от боли. В отличие от той, что преследовала меня постоянно, эта была резкой и грубой, точно вторжение налётчика. Но она же напоминала и о том, что я ещё жива. А пока я жива, у меня есть шанс отомстить.

Наконец, он перестал касаться меня мокрой тканью, и снова начал перевязывать, придерживая за плечо. Я немного опиралась ногами на ложе, с которого встала, но тоже осознала это лишь сейчас. Значит, он добротную кровать к камину притащил, просто застелил её шкурами. Как же интересно, где мы… в замке? В пещере? Что это за место?

Если зрение вернётся — сама увижу. Я тихо сказала, когда он закончил перевязывать туловище:

— Ещё немного, и упаду. Помоги мне сесть, пожалуйста.

— Ты продержалась дольше, чем я рассчитывал, и значительно облегчила перевязку, — похвалил Волк. — Давай, я сейчас снова возьму тебя за руки, и помогу осторожно сесть. Резко не стоит — хуже будет.

Я кивнула, и мои дрожащие руки снова взяли тёплые ладони Волка. Я поймала себя на мысли, что мне нравится, как он меня касается. Легко и уверенно, без малейшей дрожи, и неважно, кто я такая. А ведь он даже не назвал настоящего имени…

Я едва не упала, схватившись за его одежду — случайно, чтобы схватиться хоть за что-нибудь, и Волк осторожно прижал меня к себе, и за плечи опустил на постель. Этот запах… так пахнет мужчина. Воин, который не боится работы. Он укутывал меня своим запахом, словно одеялом, и я пыталась разобрать ноты трав, но не могла.

Как только Волк убедился, что я сижу, и не пытаюсь упасть, он отпустил меня. И спокойно сказал:

— Если можешь сидеть — сиди. У тебя есть ещё раны в плече, и на бедре. Повезло, что не разрезало большую вену. Пройди клинок чуть выше — твоим братьям не понадобилось бы тебя сюда везти.

Я только коротко хохотнула, в который раз закашлявшись. Как много у меня способов умереть сейчас, и ни один мне не нравится.

Волк не обратил внимания. Осторожно отвёл правую руку, перемещая её в то положение, при котором ему будет удобно перевязывать. Снова сорвал повязку — я снова вскрикнула, но уже тише. Да и эта рана оказалась не столь болезненна. Просто стрела, попавшая в плечо, ничего особенного. Я её и заметила не сразу, в горячке боя не чувствуя боли.

Плеча снова коснулась влажная ткань, отвар, в котором она была вымочена, капнул и на шею тоже, и я едва удержалась от того, чтобы попытаться стряхнуть капельку. Но Волк сделал это сам, осторожно погладив шею большим пальцем. Во всяком случае, так это ощущала я. В горле пересохло ещё больше обычного.

Ткань снова коснулась раны, Волк тихо выругался себе под нос, и куда-то отошёл. Я слышала его шаги рядом, и шуршание ткани. Слышала, как его волосы слегка шелестят, будто листва. Вряд ли они у него сильно длинные, осёдлые обычно обрезают волосы выше шеи, и бреют бороды, не то, что мы.

Вернулся он быстро, и быстрыми же движениями накрепко перевязал мне плечо. Слегка давило, но я решила не спорить с лекарем. Ему лучше знать, как правильно, он явно опытен.

Следующим было бедро, и здесь мне было сложно. Мужчина. Незнакомец. Тот, кого я даже не вижу. И я обнажена, и чувствую, как воздух холодит кожу, и по ней бегут мелкие мурашки. Даже боль и то, что я с трудом держусь в сидячем положении, не сильно помогало.

— Раны бывают разные, Анника, — заметил Волк. — И перевязывать надо все. Кроме того, я уже видел твоё тело, тебе нечего скрывать.

— Да, — согласилась я хрипло, но к щекам всё равно прилил жар. — Перевязывай.

Обычно мне было всё равно, кто на меня смотрит, потому свои же и прозвали ведьмой. Даже не за дар — за нрав. Но благодаря характеру и уму я и побеждала, только объяснишь ли это дуракам?

Движения Волка не изменились, и не стали резче. Он явно видел во мне лишь ту, кого нужно вылечить. Я не была для него женщиной, и едва ли сейчас, избитая и израненная, отличалась хоть какой-то красотой. Жаль, целители, способные убрать раны без следа, бывали лишь в сказках. Это было бы проще.

Волк снова коснулся ткани на моей ноге ножом — я уже узнавала это холодное уверенное прикосновение. Сталь чувствовалась даже сквозь повязку. Затем, когда треск прекратился, Волк попросил:

— Приподними ногу немного.

Я выполнила его просьбу. Он отделил повязку — бережнее, чем прочие. Боялся сделать хуже, или всё-таки?.. Но нет, если бы он хотел навредить, он мог бы это сделать очень много раз. Я беззащитна и беспомощна, как ни неприятно это признавать.

Затем кожи уже привычно коснулась ткань, смоченная в отваре. Почти не саднило. Почему не болит? Не хватало ещё остаться хромой. Но об этом я спрашивать не стала, тем более, что Волк немного надавил на рану, и я зашипела от боли. Значит, не охромею, уже хорошо. Почувствовала, как губы растягиваются в улыбке, но Волк на меня либо не смотрел, либо понял, почему я улыбаюсь.

Он закончил перевязку, снова попросив приподнять ногу, и, наконец, произнёс:

— Всё, я закончил. Остальные повреждения не столь серьёзны. Ложись. Нужно будет промыть тебе рану на голове, и попробовать распутать волосы, но для этого тебе не обязательно сидеть.

Я покачала головой.

— Нет. Я посижу. Так будет проще, — я не уточнила, кому именно, а Волк не спросил. Только вздохнул, и встал. Я слышала, как дерево скребёт по камню — вероятно, он отодвинул кресло, на котором сидел, пока помогал мне.

Спустя несколько шагов, он осторожно коснулся всё той же мокрой тканью моей головы. Пробормотал себе под нос ругательства, отошёл, и вернулся снова. Он ничего не пояснял, так что когда пряди волос натянулись, я вскрикнула больше от удивления. Тогда Волк всё-таки сказал:

— Я разберу твои волосы гребнем. Те, на которые не попала кровь, отделю от спутанных. Так проще будет найти рану, и обеззаразить её.

— Хорошо. Спасибо.

— Били тебя со злобой, Анника. Злобу вымещали.

— А то как же. Не каждый день полутруп обещает вернуться драугром, — ухмыльнулась я.

— Не каждый достоин такой встречи, но твои братья точно её заслужили, — заметил Волк. — А теперь помолчи и не отвлекай меня.

Я подчинилась. Который уже раз, за короткий промежуток нашего не-знакомства? Возился со мной Волк самоотверженно, и я чувствовала благодарность. Потому и слушалась.

Он брал по одной прядке волос, отделял её от тех, что слиплись в один ком из-за кровавой раны, если нужно было, и гребнем разделял, а затем перекладывал так, чтобы ему было удобно смотреть рану.

Так бережно меня даже мать не расчёсывала, хоть я и не помнила её почти. А чтобы мужчина… не мужское это дело, косы бабские расплетать. Волку всё было нипочём, он продолжал разбирать пряди, и даже начал намурлыкивать незнакомую мелодию себе под нос. Мне показалось, что это колыбельная. И что она грустна.

Словно что-то смутно знакомое, только разум никак не мог уловить нить этой мелодии. Я не задавала вопросов. После того, как Волк промыл остальные раны, боль немного отступила в сторону, и я ловила себя на мысли, что мне нравится, когда меня расчёсывают. Или нравится, когда это делает Волк.

Так близко ко мне ещё не было ни одного мужчины, хотя желали — многие. И всё же, это не имело ничего общего с мужским интересом. Казалось, Волк просто старается делать хорошо всё, за что берётся. Я и сама старалась также, поэтому терпеливо сидела, подставив голову. Сколько так прошло времени — не ведаю, но я вздрогнула, когда раны на голове коснулась всё та же влажная тряпка. Она была прохладнее, чем раньше. Хотя он наверняка тряпки менял, чтобы не занести заразу, но кто ж узнает точно…

— Тише. Будет больно, но тебе повезло. Кажется, своими ударами тебе больше кожу сняли, чем навредили всерьёз.

Я хохотнула, постаравшись не дёргаться:

— Вот молодцы, даже избить нормально не могут!

Волк только хмыкнул. Мне показалось, его это тоже слегка забавляет. Я тихо зашипела от боли, и попросила:

— Голову только не вяжи. Само заживёт.

Волк ничего не ответил. Закончил промывать, и взял меня за руку:

— Ложись и отдохни. Я закончил.

Хотелось бы возразить, да только нечем было. Я ощутила сильнейшую усталость, и пошатнулась. Стоило бы поесть, или хоть воды попросить, но сил не было ни на что. Я едва не упала, но Волк придержал меня за плечи, и помог устроиться, поправив, видимо, подушки.

— Так не заденешь рану. Спи, — сказал он, и я провалилась в сон, словно по команде.