Анника

Голос Матушки Тиллы вырвал меня из сна также легко, как в него погрузил.

— Вот теперь другое дело. И поглядеть приятно: Северная Ведьма в полной силе, румяная и здоровая. Ты уж ко мне больше не попадай. Я много чего могу, но смерть не подвластна даже мне.

— Мне пора уходить? — я поднялась с постели, и правда чувствуя себя совершенно здоровой. Точно и не лежала не вставая, и не отдавала отцу всю силу, без остатка.

— Ждут тебя, очень ждут. Предатель получил свою меру. Отцу твоему горько и тяжело. Да и негоже слишком долго торчать у Матушкиной юбки. Твоя жизненная нить тянется далеко, сама знаешь, что это значит, — проворчала она добродушно.

— Знаю, ты сама меня учила, — согласилась я. — Приходи к нам, ладно? Я скучаю.

Тилла рассмеялась:

— За то тебя свои Ведьмой и кличут. Возвращайтесь с победой, Анника. Не место мёртвым среди живых.

— Сделаю всё, что в моих силах, и немного больше, — легко откликнулась я.

Тилла кивнула на выход из шатра, больше не говоря ни слова. Я и сама знала, что поддаюсь своему нежеланию уходить. Но меня ждал подлунный мир, борьба с Ильмером, и Трюггве. Едва ли он уже мёртв, значит, нам придётся столкнуться лицом к лицу.

Оттого и собственные внутренности казались промороженными, а уходить из этого шатра не хотелось вовсе. Я умела бороться. С собой в том числе, а может быть и в особенности с собой. Потому быстро оделась, крепко обняла Тиллу, позволив себе этот детский поступок — уж Матушка его точно не осудит — и вышла за пределы шатра. На этот раз — уже перейдя невидимую границу, что отделяла его от мира живых.

Вокруг шатра Тиллы всегда было тихо и спокойно, потому что рядом с нею время текло иначе, и она могла отсечь всё лишнее своей силой. Потому на меня одновременно обрушились и громкие голоса воинов, что переговаривались и спорили между собой, и лязг металла о металл, и вой нарастающей вдали вьюги.

Я замерла, ошеломлённая. Бросила взгляд себе за спину, но там, конечно, уже не было никакого шатра. Его и не будет, пока Тилла снова не позовёт меня к себе. Быть может, что и в последний раз. Постепенно разум привыкал к шуму и гомону, а я успокаивалась. Мороз покалывал кожу, но это означало, что я жива и могу что-то изменить.

Недалеко раздавался голос отца:

— …я хочу, чтобы в бою с Ильмером нашим объединённым войском руководил ты, — произнёс он, и за этими словами я ощутила его боль.

Отец не заслуживал таких сыновей. Он всегда был честен, справедлив, мудр и готов отвечать за свои слова. Отчего Трюггве и Рольф выросли иными, если у них всегда был такой пример перед глазами?..

Я тряхнула головой. Пока никто не замечал меня. Чары Тиллы ещё не развеялись до конца. И я пошла на голос, вскоре увидев одного только Ивара. Значит, Матушка хотела показать мне отголосок недавнего прошлого. Этого не было на самом деле, точнее, было, но не сейчас.

А вот Ивар хмуро смотрел вдаль сейчас. Я спросила:

— Почему ты так встревожен, Ивар? Тебя ведь приняли мои родичи.

Он вздрогнул.

— Анника… ты ступаешь неслышно, как лесная рысь, — в его голосе послышалось облегчение, а губы тронула слабая улыбка. — Как ты себя чувствуешь?

— Ты пока не породнился с нами, — спокойно заметила я. — Потому я не всё тебе могу сказать. Но со мной уже всё в порядке. Иначе меня бы тут не было

Он кивнул, но ещё больше помрачнел, не вымолвив никакого ответа. У меня вдруг вырвалось:

— Впрочем, зная отца, мы пойдём на Ильмера Алого, едва только объединим силы. А оттуда может, что никто из нас и не вернётся. Меня забрала хранительница нашего рода, Ивар. Много веков назад она была смертной женщиной, сильной ведьмой. Но не захотела уходить из племени после смерти, стала его душой. Она выглядит как женщина из плоти и крови, её даже можно обнять или сидеть у неё на коленях, как я в детстве, но она по доброй воле навеки застыла на пороге. Там была и я. А от порога лишь два пути: либо выздоровеешь, либо погибнешь.

— И отец отпустил тебя? — изумился Ивар.

— Отец верит Тилле. Как и все мы, — пожала плечами я. — Она наша Матушка, и останется ею, пока жив хоть один. Твой род хранит Великий Волк, а у нас вышло иначе.

— Спасибо за доверие, Анника, — помолчав, сказал он. Взгляд потеплел, Ивар выпрямил спину. — Должно быть, за столько лет Холле уже приняла её в ряды своих помощниц. Не валькирия, но смертная, ставшая малым божеством…

— Может и так, — пожала плечами я. — Для меня она просто Матушка Тилла. И всё же, ты не ответил. Отчего ты встревожен?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос, — усмехнулся он. — Сама ведь сказала. Мы сразу отправимся уничтожить Ильмера, а может и он уничтожит нас.

— Ты никогда не боялся доброй драки, — покачала головой я. — Как бы то ни было, Холле примет нас среди воителей и валькирий. Нет дела более благого и почётного, чем вступить в бой с заклинателем мёртвых. Правду, Ивар.

— Я не боюсь, — покачал головой он. — Мне просто горько думать о том, что даже родичи могут оказаться предателями. Что твои, что мои. Я свидетельствовал против Трюггве. Видел его. Говорил с ним. У дяди Ильмера больше смелости и воли, но он такая же гниль и мертвечина, что и его пешка. Нет рода, который не тронула эта чёрная плесень.

— В том суть человека, Ивар. Быть двойственным и опасным для себе подобных. Но разве так не со всем, что нас окружает? Взять хоть белену. Нежить Ильмера сыпанула побольше в кострища, чтобы помутить разум и дать своему хозяину захватить контроль над отцом и его танами. Но когда боль невыносима, а лечение нужно — нет средства лучше, чем она, чтобы боль приглушить. Всё есть яд, и всё есть лекарство, Ивар. Для вещей — зависит от меры, для людей — от выбора. Твой дядя и мои братья свой выбор сделали.

— Это меня и тревожит. Поганый выбор тех, кто с нами одной крови, — вздохнул Ивар. — Но возможно, что ты и права. Раз уж человек волен выбирать, то он волен и сделать поганый выбор. А потом за него ответить, перед богами и перед людьми.

— За любой выбор так или иначе придётся ответить, даже за самый верный, — заметила я. — Пойду я к отцу. Не знаешь, где он нынче?

— Перед своими воинами. Он считает, что ты должна… — Ивар замялся, но всё-таки договорил: — Что Трюггве должен посмотреть тебе в глаза, прежде чем его повесят.

— Голову ему с плеч рубить нужно, — покачала головой я. — Он предатель и подлец, но он кровь от крови отца и ярла. И Рольфа снять нужно и сжечь, как положено. Спасибо, что сказал.

— Ты точно благороднее и добрее, чем твои братцы, — усмехнулся Ивар. — Быть может, что и зря.

— Я воюю с мёртвыми, только если они держат в руках сталь, и пытаются меня ею зарубить. А молчаливый мертвец не ответит. Так к чему? Никогда это не учило новых предателей уму-разуму, а больше и смысла нет.

На том я разговор и закончила, отойдя от Ивара ближе к племени. Отца нашла легко: воины выстроились, кто был не сильно ранен или не ранен вовсе, в несколько линий, а он стоял перед ними. Все скорбно молчали, поминая то, чего у Трюггве, видать, отродясь не водилось: воинскую честь и доблесть. Лицо отца выражало всю ту горечь, которая витала в воздухе, как пепел сгоревшего возлюбленного.

Когда я подошла к ярлу, положив руку ему на плечо, никто не нарушил молчания, хотя все взгляды обратились на меня. В глазах дружины читалось:

— Жива. Всё-таки жива!

Но я и не собиралась умирать. Рано мне к Холле, ещё под светлым небом не все закончены дела. Трюггве же держали двое, и на шее его уже была петля. Но я не хотела такой казни. Потому произнесла:

— Отец! Это меня Трюггве едва не сгубил. С меня началось его предательство. Сочтёшь ли ты, что я вправе решать его судьбу?

Вчера-позавчера дописывала "Пекарню", поэтому не успела написать продолжение сюда. Как обычно в таких случаях, несу вам проду побольше. Приятного чтения!

Тишина, что встретила меня сначала, была оглушающей. Раньше я редко спорила с решениями отца открыто, и уж тем более не выходила никогда к воинам. Но нынче решение было слишком важным. Нельзя нам опускаться до того, чтобы вешать своих. Даже если речь идёт о предателе.

Отец тоже молчал некоторое время, переводя взгляд с меня на Трюггве. Брат трясся и молчал. Он был бледен, одет слишком легко — в одну тонкую рубаху, да холщовые штаны, и держать спину прямо ему не удавалось. Жил крысой, крысой и умрёт. Мелкая дрожь его била то ли от холода, то ли от страха, но вот смотреть на меня он избегал. Наконец, ярл молвил своё слово:

— Если есть тебе, что сказать о предателе — говори.

Сердце сжималось от того, каким отец выглядел в этот миг. Ушла из его глаз яркость, он словно многовековое дерево гнулся под тяжестью своей боли, но не ломался. Таким и должен быть ярл, когда пришла беда. Но больше всего на свете мне хотелось, чтобы она никогда не приходила.

К несчастью, это уже невозможно. Трюггве сделал свой выбор. А я делаю свой:

— Брат мой, — обратилась я к нему, и воины дружно вздрогнули. — Ты отказался от того, чтобы я была тебе сестрою. Отказался от заветов наших предков, и от покровительства духов. Ты отринул заветы Холле и принял решение, что навеки превратит тебя в неприкаянного призрака после смерти. Едва не сгубив сначала меня, а потом и отца, ты наказал себя так, как никогда не смог бы наказать никто из нас. Потому не вижу я нужды в верёвке. Тебе надобно отрубить голову доброй секирой, сжечь тело, а пепел развеять. Быть может, когда-то твоя неупокоенная душа найдёт искупление. Быть может, наступит время, когда ты поймёшь, чего лишил себя, когда погнался за властью, которую тебе никогда и не собирались давать твои мнимые союзники. Быть может, что и сотни лет не заставят тебя понять. Это не мой выбор будет, а твой. А я свой сделала.

— Мне не нужна твоя жалость, Ведьма! — вскинулся Трюггве, и глаза его полыхнули ненавистью. Мог бы он позвать Ильмера немедленно, непременно бы это сделал, чтобы уничтожить меня и всех прочих. Но он проиграл, и знал об этом, потому мог лишь смотреть.

— Разве же я тебя жалею? Просто в отличие от тебя, бывший брат мой, мне дорога моя душа, — улыбнулась я спокойно.

Боль от предательства будет со мною всю жизнь, но я свыклась с ней, пока была слепа. Мне легче, чем отцу, как ни крути.

— Отец, каково твоё слово? — спросила я, обернувшись к ярлу.

— Ты права, Анника. Мы — не ильмеровы прихвостни. Снимите с него верёвку, — в голосе папы я явно слышала облегчение. Если уж смерть, то пусть такая, которая оставит Трюггве шанс.

На мгновение перед моими глазами мелькнуло краткое видение. Рольф и Трюггве посиневшими трупами с петлями на шеях стремительно бросаются ко мне со спины, и терзают тело. Значит, я сделала верный выбор. Дар подсказывал, реши я иначе — Ильмер воспользовался бы этим. Некроманты умеют бороться с святой силой Холле, иначе давно бы все уже повымерли.

Сверр сам вызвался палачом, чтобы снять эту ношу со своего ярла. Отец позволил себе единственную слабость: согласился с ним. Не смог убить сына сам. Едва ли его в том обвинил бы хоть один воин нашего племени. Нет для родителя ничего страшнее, чем пережить своё дитя. Нет ничего страшнее, чем самому забрать у него жизнь.

Сбежать Трюггве не пытался, да и не говорил больше ничего. Но смотрел только на меня. Его взгляд обжигал ядом, но я отвечала на него своим, и Трюггве вздрагивал. Он дрожал, когда его отвели к широкому пню недалеко от лагеря, и заставили встать перед ним на колени. Дрожал, когда его голова коснулась холодного влажного дерева. И даже когда широкий меч Сверра опустился на его шею: дважды, потому что хускарл не привык рубить головы безоружным.

А голова Трюггве уже не выражала ничего, кроме испуга и удивления, застывших на лице навсегда.

— Соберите кострище. И снимите Рольфа с проклятого дерева. Вместе они зло творили — вместе и сгорят, — приказал отец, и, тяжело ступая по снегу, вернулся к шатрам.

— Нет времени скорбеть, мы скоро выходим навстречу к Ильмеру, — заметила я. — Постарайтесь управиться побыстрее.

Костёр сложили быстро — сухостой, промасленная ветошь, береста, всё горело споро, не чета сырым дровам. Рольфа сняли с сосны, стараясь не повредить ни себе, ни телу. Мороз прихватил его крепко, сковал суставы, и когда несли, он так и лежал корягой — руки раскинуты, пальцы скрючены, лицо синее, с выпученными глазами и почерневшим языком. Петля въелась в шею глубоко, но её не трогали. Пусть горит вместе с ним, символ предательства.

Трюггве положили рядом. Голову уложили на груди, там же сложили его руки, точно он был воином и верным сыном. Но меча с ним не оставили, как раз потому, что не был.

Отец не вышел смотреть. Я этому даже радовалась. Не хватало, чтобы он в костёр бросился за сыновьями, не в силах пережить того, кем они стали. Сверр командовал сам. Когда всё было готово, он поднял руку, и двое воинов поднесли факелы.

— Пусть Холле примет вас так, как вы того заслуживаете, — глухо сказал Сверр. — Пусто вам будет в её чертогах. Ни мёда, ни славы, ни памяти.

Факелы упали в хворост. Берёста занялась сразу, затрещав. Огонь побежал по веткам, облизывая ветошь. Пламя занялось быстро. Сперва дым пошёл чёрный, густой, с копотью — то сало горело, что натекло с повешенного. Пахло так, что у меня горло свело, но никто не отошёл. Все смотрели, все до единого.

Рольф занялся первым. Тонкая рубаха вспыхнула мигом, и кожа под ней пошла пузырями, что быстро начали лопаться. Он лежал, не шевелясь, но, когда огонь добрался до жира, тело вдруг дёрнулось — его всего свело, рука приподнялась, будто указывая в небо, и пальцы заскребли по воздуху. Кто-то из молодых охнул, попятился, но опытные воины не дрогнули ни на миг. Я слышала, как Сверр прошептал:

— Лежи, пёс, не ворочайся. Не встать тебе больше.

Трюггве горел иначе. Обезглавленное тело лежало смирно, только пальцы на руках понемногу скрючивались, обнимая собственную голову. Когда огонь разгорелся в полную силу, пламя взметнулось выше человеческого роста, и раздался жуткий вой. Огонь брал свою последнюю дань, корёжа то, что когда-то было моим братом.

Я смотрела и чувствовала, как искры дара потрескивают, предупреждая об опасность. Ильмер знает, что Рольф и Трюггве больше ему не помощники. В дыму мне на миг почудилось лицо — чужое, бледное, одновременно похожее и не похожее на Ивара. Оно глядело на меня сквозь пламя и улыбалось, будто говоря:

— Я ещё приду за тобой, Северная Ведьма.

Я молча стиснула зубы. Это я за тобой приду, Ильмер Алый. Когда огонь догорел, от братьев осталась лишь груда пепла, углей да переломанных костей. Череп Рольфа лопнул от жара, развалился на куски, но хускарлы не дали осколкам разлететься.

— Собирайте, — велел Сверр. — Развейте так, чтобы и следа не осталось. Ярлу не надо на это смотреть.

Воины взялись за лопаты. Пепел смешали с золой, ссыпали в мешки и унесли за пределы лагеря, туда, где всё ещё бушевали метели. Я последовала за ними, хотя не задумалась, к чему мне так поступать. Видела, как серая пыль взметнулась в воздух, закружилась, понеслась прочь. Больше ей не встать даже пародией на человека. Никто не проронил ни слова. Даже птицы молчали.

Я вернулась в лагерь, когда всё уже кончилось. Отец сидел у шатра, глядя в одну точку. Я села рядом, прижалась к его плечу, и мы долго молчали. Слёзы не коснулись его глаз. Только рука его, тяжёлая, как камень, легла мне на голову и погладила по волосам, точно в далёком детстве.

— Ты верно поступила. Анника, — наконец сказал он. — Им больше не быть воинами в рядах Ильмеровой нежити.

— Дело не в том, отец. Просто так было правильно.

— Да. Было правильно, — эхом откликнулся ярл.

Больше отец не произнёс ни слова, пока не пришли Волки, чтобы присоединиться к походу на Ильмера. Возможно, к последнему походу в нашей смертной жизни.