Ивар Каэрхен

Ивар тревожно вглядывался в лица кочевников Хальстейна, не находя знакомых рыжих волос. Многие женщины оказались среди воинов, в руках у них были луки, а за спиной — стрелы с посеребрёнными наконечниками

Они выжили почти все, в отличие от мужчин — к ним не подпускали нежить. Да и не считал Ильмер женщин опасными, не принимал всерьёз, а его мертвецы были продолжением его воли. Но Анники среди них не было.

Ярл Хальстейн подошёл к Ивару почти вплотную. Он был весь в крови, но больше не походил на увядающего старца. Мышцы налились силой, в глазах снова светился разум, а ещё там плескался гнев. Но на кого он гневался, Ивар не представлял. Да и не слишком волновало его это — чай, не убьёт, не имеет больше права.

— Долг Жизни свят, Ивар Каэрхен, — вместо приветствия заметил ярл. — А ты спас не только мою жизнь. Вы с Анникой спасли моих людей и мой разум.

— Спасли — да от моего же собственного дяди, — скривился Ивар.

— Я слышал, старый король Хальдор — мёртв. Ильмерова работа? — прямо спросил Хальстейн.

— Его, — кивнул Ивар. — И поднять отца он не постеснялся, будь уверен. Что с Анникой?

— Значит, не показалось, — хмыкнул ярл себе в рыжую бороду. — Может, оно и к лучшему. Жива дочь моя, не смотри на меня так. Стал бы я с тобой пустомелить, если бы ей грозило чего? Я похоронил её. Сыну поверил. Дважды им обманулся. Не мне судить тебя и твоего отца, что змею на груди пригрели, сам не лучше. Второй раз хоронить лучшую из моих детей… — он не договорил, но и так было ясно. Ивар не переспрашивал.

Спросил другое, то, что его волновало:

— Так где же она? И как пережила нападение неживых?

— А это не твоего ума дело, Каэрхен, — отрезал ярл. — Станешь ей мужем, тогда и узнаешь, если Анника сама пожелает рассказать. Тайны рода роду и принадлежат. Когда станет ей легче, тогда покажется. Сейчас у неё и не получится, хотя хочет наверняка. Просто имею ввиду, что дочь моя в безопасности, и вернётся куда здоровее, чем была. Дурочка…

В последнем слове прозвучала болезненная нежность, схожая с той, которую к Аннике порой испытывал сам Ивар.

— Хоть спросить, что она с собой сотворила, я могу? — всё же спросил он ярла.

— А это зависит от того, что ты о моей дочери думаешь, Каэрхен. Делать что дальше будешь? Вижу, что небезразлична тебе. Не знаю, как так вышло, но слава молотам Орна и Холле с её валькириями, что вышло, иначе не стоять бы мне здесь в здравом уме, а предатель привёл бы народ к пропасти, Ильмером вырытой, — ответил Хальстейн, тяжело вздохнув.

Да, гневался он точно не на Ивара, понимал всё. Права была Анника, не дурак её отец вовсе.

— Долина, где сыновья твои её бросили, принадлежит мне, — подумав, произнёс Ивар. — Она была почти мертва. Бесчестная это была бы смерть, да и я не мог позволить и ей стать мертвецом на стороне Ильмера. Так и вышло. А что касается остального — рано об этом думать. Никак поляжем все вместе? Тогда нас с нею точно не разлучит и Холле, потому что мы к ней не попадём.

— Не разводи пораженческие настроения, Каэрхен! — рявкнул ярл, снова ему в лицо. Ивар не отшатнулся, несмотря на то, что хотелось — неимоверно. — Один ты или есть кто с тобой?

— Должны быть, но мне нужно дать им понять, что пора. Не знаю пока, пережили они зимовку в прятках от Ильмера, или нет, — признался Ивар. — Я надеялся, что удастся здесь помочь, и потом найти их. Пока ты жив, ярл Хальстейн. Думал, не очень много тебе осталось.

— Верно думал, потому и дочь моя слегла, — признался ярл с неохотой. — Из Ведающих она по рождению, дар в крови от матери. Она позвала меня. Вернула разум и силу, но перестаралась, слишком много жизненной силы отдала. Потому и отдыхает ныне там, где ей могут помочь. Я злюсь на неё очень. Она сама могла бы вести войска, я не нужен ей для этого. Не стоило так рисковать, но Анника не смогла бы иначе.

— Я на её месте тоже не смог бы, но мой отец погиб, не дав мне такого выбора, — вздохнул Ивар. — Значит, ждём Аннику?

— Отчего же? Ильмерова шкура не успела добраться до всех моих постов, сразу в сердце бил мертворождённый святотатец, — Хальстейн навис над Иваром. — Мёртвые не знают ни страха, ни усталости. Помедлим — все шансы на победу потеряем. Собирать войска будем. Всех, кого сможем, ты и я. Стягивать и отзывать. Сумеешь волков своих позвать?

— Если живы они — тогда сумею, — согласился Ивар.

На том и порешили. Ивар не спрашивал, где сыновья-предатели, но ответ об одном из них получил вскоре. Висел Рольф Хальстейнссон на высокой сосне, что росла недалеко от лагеря. Не слишком высоко висел, глаза его белёсые вполне можно было разглядеть, но достаточно далеко, чтобы не слезть оттуда, даже если Ильмер его поднимет. Впрочем, его явно обкурили, как полагается, чтобы не встал.

Праведных покойников для этого сжигали, отправляя к предкам под руку Холле. А неправедных просто запирали в собственных телах, отнимая возможность что встать, что переродиться. На взгляд Ивара, так предателю и надо. Заслужил, старательно так заслуживал, и ничуть его не оправдывает, что повторял за более злобным братом, скорее наоборот. Где второй, чьего имени Ивар не мог сейчас вспомнить, было неясно, но ему и не до того было.

Нужно было звать своих Волков, если они живы. Звать, и объясняться, почему вдруг враг стал если не другом, то товарищем. Впрочем, Ивар верил в разумность своих людей. Боялся только, что некому будет на зов прийти.

Родовые амулеты перестали даваться Ильмеру ещё давно. Никто толком внимания не обратил, решили, он просто отринул свои амбиции и не хочет больше на место младшего брата, выбранного в верховные короли отцом и его танами. Слепцы и глупцы!..

Многое спускали с рук, да смотрели сквозь пальцы, не позволяя себе сомнений, оттого сейчас и стоял Ивар, зажимая родовой амулет, и надеясь, что ещё есть, кого звать.

Что толку бояться? Страх лишь поможет предателю. Ивар глубоко вдохнул, и всем своим существом потянулся к тем, кого просил ждать, крепко сжимая амулет в виде серебряной волчьей лапы. Сначала ничего не происходило. Слишком долго, сердце Ивара даже начали сжимать липкие когти ужаса. Но затем он ощутил ответ.

Слабый, лишь эмоции его Волков: радость, недоверие, отголосок страха. Затем он услышал смутные голоса, точно они вдали переговаривались у костра. И, наконец, он смог передать заговорить с ними:

— Ильмер обвёл нас вокруг пальца, стравив с Хальстейном, пока он поднимал мёртвых и захватывал власть, — произнёс Ивар, зная, что Волки слышат его, хоть и не могут ответить. — Ровно также он обманул и Хальстейна. У нас общий враг ныне, и враг этот противен Холле. Я жду тех из вас, кто сумел выжить, в ставке ярла Хальстейна. Жду срочно — каждый час промедления помогает Ильмеру, ведь его воинство не знает ни голода, ни усталости.

Как и всегда, он не услышал никакого осмысленного ответа. Только готовность Волков прийти по зову своего короля. Это слово всё ещё горчило на языке, всё ещё отдавало пеплом и сталью, но Ивар не имел права отказываться от собственного королевства. И времени горевать у него тоже не было. Упокоит Ильмера — тогда придёт время слёз. А нынче — время мести. Не ядовитой, но очищающей.

Ивар чувствовал, что среди живых не все, кого он оставлял. Но и погибло не так много Волков, как он боялся. За ними придут и другие — те, кто не давал клятвы на крови, и не связывал себя с амулетом. Должны прийти. Он чувствовал: Волки приближаются, они выступили сразу. Часа три или четыре им до него, если не придётся прятаться.

Большего связь через амулет не давала, но у многих не было и этого. Род Волка щедрые дары получил от Холле, и Ивар не считал себя вправе жаловаться на них. Но всё же кое-что Ивар себе позволил. Замер, всматриваясь в высокие сугробы, что окружали лагерь Хальстейна. Ныне они были утоптаны, хранили следы крови и копоти с сапогов воинов. Много где снег и вовсе растаял от кострищ и человеческих тел, обнажая мёрзлую землю.

Мертвецы не тревожат снега. Когда его касается мёртвая рука, он не тает. Так почему же на это не обратил внимания Хальстейн, когда принимал «советника»? Давно ли его беленой обкуривают?..

Что-то вертелось на самом краешке разума. Мысль, которую Ивар никак не мог ухватить и осознать. Нет, не дело это. Если что важное — само придёт, когда время ему будет. Он отвернулся от того, что осталось от сугробов, ещё немного постоял, глядя, как люди Хальстейна споро жгут мёртвых, разводя новые костры, чтобы старые не походили на братскую могилу, как принято у южан.

Потом решительно двинулся в центр лагеря. Шатра там больше не было — обрушился, когда они с Анникой заставили проявиться лик ильмерова чудовища. Зато ярл обнаружился. Мрачный и злой, в окружении полудюжины мужчин. Голос его звучал, точно раскаты грома, и больше всего он смахивал на яростное воплощение Орна, только что без молотов. Отец Анники предпочитал им добрую секиру.

— Я был не в себе, и в том моя вина. Но белена?! Как вы пропустили, что в костры наши яд брошен?!

— Отец, не гневайся… — начал было молодой мужчина чуть ниже ярла. Борода у него была не рыжей, скорее русой, но черты лица не позволяли ошибиться. Трюггве. Предатель.

— Молчать, щенок! — рявкнул Хальстейн. — Это ты привёл в лагерь мертвеца. Ты лил мёд мне в уши, уговаривал к нему прислушаться. Тебе мы обязаны смертью двух десятков крепких мужчин, которых не забрала бы Холле иначе. Их души завоевали себе место в её воинстве, и покрыли себя славой, да только этих смертей вообще не должно было быть! Ты хоть понимаешь, что это значит — связаться с заклинателем мёртвых?! Я только для одного тебя из ямы достал: чтобы всё племя признало, что ты никчемушник, лжец и смертепоклонник!

— Я не знал, что это нежить! — отчаянно взвизгнул Трюггве, и Ивар наконец отметил, что руки у него крепко связаны за спиной. Да, он больше не равный здесь. Пленник. И то неплохо.

Ивар ступил в круг, и посмотрел Трюггве в глаза. Спокойно, как приговорённому. И спросил:

— О том, что если бросить Аннику раненную в снег, она там умрёт, ты тоже не знал? И в Морозную Долину привёз тоже совершенно случайно?

Ивар не помнил раньше, чтоб его голос звучал настолько ядовито. Но и не жалел ни о чём: он говорит правду, а правда бывает и острой, что та добрая секира.

— Она лжёт! — ожидаемо взвизгнул Трюггве.

Воины Хальстейна молчали, переводя взгляды с одного на другого. Молчал и сам ярл, лишь удостоив Ивара коротким кивком. Мол, говори, ты вправе, хоть и вмешался не по обычаю.

— Я этими вот руками, — Ивар поднял вверх ладони, — Промывал её раны. Нашёл её почти бездыханную, засыпанную снегом. Замёрзшую и обескровленную. Окажись она чуть дальше от тропы — я прошёл бы мимо, и её уже не было бы на свете. Встала бы драугром, и меня бы тоже загрызла. Она ослепла сначала, знаешь, Трюггве? Чары в её жилах смогли ей жизнь сохранить, только забрав глаза.

Говорил Ивар с предателем, а бледнел и серел от его слов ярл. Ивар не осуждал его. Одно дело догадываться, какое дерьмо твой родной сын, другое — точно знать. Есть от чего сравняться цветом с грязным снегом.

Трюггве сплюнул себе под ноги, и вдруг его прорвало. Видно, понял, что не выжить ему уже, и что терять нечего.

— Правы древнелюбцы, правы! Нечего девкам делать у власти! Жила бы ведьма за мужем, как должно, и не лезла не в своё дело, ничего бы я ей не сделал! Это я старший сын, это я должен был стать новым ярлом. Я должен был стать хёвдингом во главе отцовского войска, а не какая-то дочь распутной девки! Жаль, её яд меня сбил. Хотел же оттащить подальше от дороги… надо было там и удушить, и всё бы получилось!

Ярл Хальстейн был бледнее снега, лицо его исказила гримаса отвращения. Таны, что собрались вокруг него, выглядели не лучше. Некоторые из них даже отпрянули, потеряв дар речи. Наконец, Хальстейн вымолвил своё слово, разрушая стеклянную тишину, заглушающую тяжёлое дыхание предателя:

— Повесить. Как только Анника вернётся.

На сына он при этом не смотрел, а Ивар видел, как мелко дрожат руки ярла. Немолод он, и с трудом переживал то, каких он вырастил отпрысков.

— Я твой сын, ты не можешь просто…

— Рольфа по твоему слову повесили, — усмехнулся один из танов, черноокий и чернобровый. — Я тогда ещё сказал, вернётся тебе братоубийство. Сбылось.

Трюггве попятился, но его схватили двое, и понесли. Он пытался брыкаться, но держали его крепко. Вслед ему ярл с болью заметил:

— Нет у меня сыновей. И не было никогда. Быть может, в детстве… Это моя вина. Я не могу вести людей. Ивар, ты был врагом нам, но врагом по навету, и врагом добрым. Я хочу, чтобы в бою с Ильмером нашим объединённым войском руководил ты.

Ивар тяжело вздохнул, и сказал:

— Пройдёт несколько часов, и сюда доберутся мои волки. А там видно будет, как мы поступим, и чего ради.

На Хальстейна Ивару было больно смотреть. Тот не потерял больше ни в стати, ни в силе, и держал спину прямо. Но в глубине его глаз читалась стылая безнадёжность.