Анника Хальстейндоттир

Тьма была осязаемой. Она была мной, и была вокруг меня, и я не могла пробиться сквозь её тяжёлую пелену, хотя мне очень хотелось. Бесконечный сон, больше похожий на бесславную смерть, неугодную Холле.

Первым, что я смогла почувствовать во тьме, была боль. Она вгрызалась в голову, ломила и перемалывала каждую кость, и казалась частью моего существа. Так больно не было даже тогда, когда Ивар нашёл меня в снегу.

Но с болью возвращалась и память. Возвращалась способность чувствовать собственное тело, а значит, боль была признаком жизни, а не смерти. И стоило мне понять это, как я почувствовала собственные веки, и смогла попытаться их поднять.

В нос ударил сладковатый запах дыма, перемешанный с вонью палёной плоти. Где-то одновременно далеко и близко, я слышала лязг оружия и рычание нежити. Я попробовала поднять голову, хотя открыть глаза так и не вышло. Я снова чувствовала себя слепой, но на самом деле просто не могла смотреть, не хватало сил.

— Очнулась, глядите-ка, — послышался скрипучий голос Матушки Тиллы. — Сколько раз я говорила, если силу сеять, как неумный мужик своё семя, можно уйти под руку Холле раньше времени? Сколько, Анника?!

— Так нужно было… — едва слышно пробормотала я, но Тилла, как всегда, услышала.

— Всегда можно придумать повод, почему так нужно, — недовольно проскрипела она. — В том и мудрость ведьмы, ведать, когда нужно остановиться. Ты отцу полную силу вернула, зачерпнув от собственной жизни. А должна была только разум вернуть!

— Нас бы сожрали…

— Полюбовник твой справился бы, его бы послушали. Его и так слушают, — проворчала Тилла. Ей всё было известно раньше, чем кому угодно другому. — Я давно говорю, наведённая это вражда, дурная. Только кто ж старухе, выжившей из ума, верит? Зато как выхаживать тебя, так Матушка Тилла, защити, только ты беду отведёшь от детей и Анники.

— Матери в бой?.. — я снова не договорила. Открыть глаза тоже не получалось.

— А то как же. Будут разве женщины воинов сидеть в стороне, когда их терзает нежить?! Кто подавал оружие, кто стрелял из луков? Мы бы и сами вышли с секирами, да мечами, только кто-то должен был рассказать, если полягут здесь все добрые воины. И болтов с серебром было много, а мечей не хватило. Никто ведь не думал, что придётся с нежитью сражаться. Боялись, но верить не хотели. Многие из особо неверующих больше уже и не встанут, — в последней фразе я слышала горечь. — Лежи, Анника, и не пытайся глаз открыть. Ты зачерпнула от жизненной силы, за это всегда наградой — боль и слабость.

Я хотела что-то ответить, но снова провалилась в смерть-сон, где не было сновидений.

Следующий раз я очнулась от запаха похлёбки у собственного носа. Боль по-прежнему грызла тело, но уже не так остервенело. Я больше не чувствовала себя мертвечиной, которую терзают голодные вороны. Наконец-то получилось открыть глаза, и я увидела небольшой костерок, в котором не было того яда — им не пахло, и дым не был тяжёлым. Рядом сидела сгорбленная старуха, которой на вид был век, не меньше. Матушка Тилла. Она была такой и в дни моего детства, и будет, должно быть, когда дети моих детей народят своих.

— Больно небось? — проворчала она, пихая ложку к моему рту. — Ешь давай. А боль тебе — чтобы глупостей не творила больше. Отец просил прикрыть тебя, чтобы не добрались твари. Я прикрыла. Уж чего-чего, а укрыть живое от немёртвого мне несложно. Слушал бы ещё кто меня…

— Он не мог. Не в себе был, — хотелось ответить мне, но с губ не сорвалось ни звука.

— Ешь сначала, потом спи, потом, когда боль уходить начнёт, может и поговорим, — отрезала Матушка Тилла. — Знаю я, что ему голову заморочили. И кто — тоже знаю, не хватило мне сил перебить чёрную магию заклинателя мёртвых. Тебе вот хватило, родная кровь помогла, и любовь Хальстейна к тебе. Только будешь в том же духе продолжать — ненадолго хватит Северной Ведьмы, и до моих годов не дотянешь.

Мне о многом хотелось спросить. Где Рольф и Трюггве? Кто вообще выжил? Договорились ли без меня отец с Иваром? Но спорить с Матушкой Тиллой бесполезно, особенно когда она забрала голос. Так умела только она, и ей это ничего не стоило. Впрочем, никто в племени не знал, сколько она живёт на свете, быть может долгая жизнь сама по себе дарит свои секреты.

Я покорно пила бульон из её рук, чувствуя, как боль немного отступает. Она не исчезла совсем, продолжая грызть тело, но становилась меньше. Уходила и мутная, мерзкая слабость, к которой я начинала привыкать. Только оправилась после ран и холода, а теперь ещё и истощение из-за перерасхода сил…

— Дык кто ж тебе в том виноват, Анника? Сама силы тратила, сама от этого и страдаешь, как водится. И не смотри на меня так, думаешь ты очень громко, а сидим мы в моём шатре, где я полновластная хозяйка, — проворчала Тилла, ловя отголоски моих мыслей. — Меня и прибить хотели, чтоб не мешалась, но тут уж живое перед мёртвым во сто крат сильнее. Скрылась я. Сказала, вернусь, как разум ярла снова будет ясным. В это тоже никто не поверил, что будет, а поди ж ты? Не видела тебя только. Знала, что жива ты, но не думала, что вернёшься.

Мне снова хотелось задать вопрос, но Тилла щёлкнула меня по носу. И снова меня захватил тяжёлый сон, напав, как неживой волк из засады. Тьма вокруг казалась даже уютной. Только как там Ивар, и не ищет ли он меня?..

В третий раз я очнулась уже сама. Тело требовало, да и лежать я устала. Глаза открылись без усилий, боль затаилась в глубине костей, и грызла меня лишь тогда, когда я слишком резко двигалась. Матушки Тиллы в шатре не было, зато был тёплый меховой плащ, в который я укуталась, и выбралась наружу.

Шатров рядом видно не было, но вокруг всё ещё стелился тяжёлый дым, тот же, что был в лагере отца. Мы были рядом, просто Тилла скрыла нас от врага. Ответов на мои вопросы всё ещё не было, но я добралась до отхожего места, и почувствовала себя лучше, хоть пальцы и сводило от холода.

Вернувшись к шатру Тиллы, я набрала свежего белого снега, и обтёрла им лицо. Живая энергия природы спала, но боль ещё немного отступила, став не такой колючей и мерзкой. Бессменная знахарка племени, проводница духов — Тилла ушла, и я не знала, куда. Но даже не удивилась, обнаружив у своей постели миску с горячей похлёбкой.

Руки мелко дрожали, я чувствовала слабость. Но если бы Матушка Тилла не взяла меня под своё крыло, было бы куда хуже. Я возвращалась бы к жизни неделями, а то и месяцами. Только она умела ставить на ноги так быстро, хотя не давала ни отваров, ни микстур. Казалось, сам её шатёр — волшебный, потому и видит его лишь тот, кому Тилла дозволила.

Я услышала скрип шагов по снегу до того, как полог шатра откинулся в сторону, впуская холод и хозяйку вместе с ним.

— Другое дело, — довольно кивнула Тилла, поправляя полог за собой. — Ещё денёчек поспишь у меня, можно и возвращать к твоим боязливым мужчинам. Вот теперь можешь вопросы задавать, что тебя мучат, не без того.

— Я не видела ни Рольфа, ни Трюггве. Где они? — спросила я самое важное, несмотря на то, что хотелось спрашивать про Ивара, и о том, как племя пережило нападение нежити.

— Зачем тебе судьбу предателей знать? — скривилась Матушка Тилла. — Я души читаю, а души братьев твоих чернее самой тьмы были, когда они вернулись. Жаль только, не всеми своими знаниями я могу так просто делиться, потому рассказать ничего не могла. Ты знаешь, чем больше силы — тем больше границ, сама сейчас за то платишь.

— Я должна знать. Если ты видишь, что случилось, Матушка, то видишь ты, и почему меня это волнует, — заметила я. Голос слушался куда лучше, чем в прошлое пробуждение. Впрочем, тело тоже, а голос — от тела, не от души.

— Вижу, отчего б не видеть, — проворчала Тилла. — Повесили Рольфа. Вздёрнули, как бешеного пса, по приказу Трюггве, да с шепотками от Ильмеровой шкуры за спиной. А с Трюггве встретишься ещё, куда без того. Сестру он убить пытался, брата — убил, неужто так просто отступится от власти?

— Он же и привёл ту тварь? — верить не хотелось, несмотря на то, что братья легко оставили меня умирать.

— Зачем задаёшь вопросы, ответы на которые и так знаешь? — положила конец моим надеждам Тилла. — Не пустил бы к себе чужака Хальстейн в ином случае, не глуп отец твой, и не так уж и горд, как для ярла. Знаешь ведь, что на много вопросов я не отвечу.

— Знаю, но мне важно было уверенной быть, — честно ответила я. — Паршиво. Не буду спрашивать о том, что и так скоро узнаю. Спрошу другое: звёзды говорят, есть у нас шансы против Ильмера и его нежити?

— Вот это уже хороший вопрос, Анника, — довольно улыбнулась старая Матушка. — Скажу так: сила ваша — в единстве и в честности. Будут у вас единство и честность, тогда никакая тьма не поглотит вас, сил ей не хватит. А ежель гордыня и старые обиды перевесят — тогда жди беды. Знай, что Ильмер хитёр, и бить будет по больному, так или иначе. И поддаваться нельзя, даже если очень больно будет. А теперь укладывайся. Ещё немного поспать тебе надо, тогда сила вернётся. Своею поделюсь. Чувствую, понадобится она тебе, куда быстрее, чем сама бы вернулась.

Я не спорила. С Матушкой Тиллой ругань затевать даже отец не решался, хотя слушал её далеко не всегда, и за глаза мог приложить крепким словом. Но больше её слушали женщины. Многие из нас и родились-то лишь благодаря рукам Тиллы, не гибли в родах у нас так часто, как везде.

Спать не хотелось, но стоило мне лечь на шкуры, куда устроила Тилла, сон пришёл и забрал меня в свои объятия, не спрашивая о моих желаниях.