Ивар Каэрхен
Ивар знал, что они с Анникой лезут в опасную авантюру, и опасна она в первую очередь для него самого. Думал, что знает.
Всё закрутилось слишком быстро и неожиданно. Вместо могучего ярла их встретил иссохшийся сгорбленный старик, над ухом которого шептала злобная змея. Ивару всех его сил стоило молчать и не сказать лишнего: у твари был голос Ильмера. В том, что перед ним не человек, Ивар не сомневался ни единого мига: дух Волка внутри него тревожно выл, заставляя кровь стынуть в жилах.
Анника время от времени бросала в его сторону короткие взгляды, и Ивар держался. Продолжал стоять, как пленный, на которого никто толком и не обращает внимания. Всё шло вполне предсказуемо: ярл и не мог поверить, что дочь вернулась, без доказательств.
Но в шатре несло дымом белены, и Ивар старался дышать через раз, чтобы дурман не поглотил и его. Хускарлы Хальстейна выглядели куда лучше, чем он сам, но и у них глаза поблескивали, а дыхание было неровным.
И всё же Ивар надеялся, что Анника убедит отца, пробьётся сквозь пелену яда. Особенно когда услышал вопрос ярла:
— Чьим пером твоя мать украшала волосы только лишь в те дни, когда я мог уделить вам обеим время, и оставался с вами?
Он ничего не знал о том, какие традиции были приняты в семье Анники. Но Хальстейн вёл себя разумно, Орн его побери! Пытался понять, кто же его обманывает! Это ли не добрый знак?
Как оказалось, нет. Анника, ответив, побелела так сильно, что Ивару казалось, будто она истончится и станет прозрачной, если кровь продолжит отливать от её лица. И когда она рявкнула:
— Сейчас! — а верёвки перестали стягивать его запястья, наследник Короля Севера не сомневался ни единого мгновения.
Плевать на план. Анника видит что-то, или чувствует. И иначе нельзя. Он доверился ей, и увидел лицо Ильмера. Сначала — Ильмера, потом — женщины, которая стала жертвой…
Ивар знал, что за ритуал использовал дядя. Больше того, он сам когда-то показал этот манускрипт Ильмеру, и попросил уничтожить богомерзкую, отвратительную погань. В голове вспыхнул рисунок, искусно выполненный твёрдой рукой неведомого некроманта. И слова, которые Ивару не забыть никогда.
Чтобы ритуал сработал, кожу нужно снимать с ещё живой жертвы, и она должна прожить до тех пор, пока полная луна не сменится кровавым рассветом. Прожить в боли и муках, от которых нет спасения…
Он думал об этом, когда один из хускарлов Хальстейна поднял тревогу. Правда, когда со всех сторон послышались крики и лязг оружия, Ивар не думал уже ни о чём. Люди в чёрных глухих доспехах, вроде того немногословного часового, тоже оказались нежитью, и ударили в спину, когда начал гореть двойник Ильмера.
Кто-то из воинов Хальстейна бросил ему меч, и Ивар поймал его за рукоять, едва успев отбить мощный удар секирой. Тварь сбросила шлем, как надоевшую шкуру, а под ним оказалась безглазой и многозубой. Кожа у порождения кошмара была серой с красными прожилками, и один вид его внушал омерзение и страх.
Ивар не видел, что с Хальстейном и Анникой, но надеялся, что Северная Ведьма вытащила отца. Вот бы она добавила огня! Любая нежить хорошо горит. Ивар бросил:
— Сумки! Там посеребренное!
Его противник зло зарычал, точно дурная пародия на волка, и навалился на Ивара всем телом. Ивар едва успел выставить меч перед его секирой, и тот опасно и зло лязгнул. Времени искать щит не было, и Ивар перекатился за спину нежити, нанеся быстрый удар в сочленение между панцирем доспеха и плечевой пластиной. Казалось, он проткнул тряпичную куклу. Добрая сталь не встретила почти никакого сопротивления, и, если бы по голове твари не прилетело чужой секирой, Ивар мог бы здесь и погибнуть. Слишком замешкался, позволив себе удивиться.
— Лови свою серебряную побрякушку, Каэрхен, — грубо бросил его спаситель, и Ивар уронил один меч, чтобы подхватить другой. Он кивнул незнакомцу, и бросился к другой твари. Эта шлем не снимала, но Ивар снова ударил в то же место, что и первой, зайдя со спины.
Ивар успел ударить второй раз, уже не думая, что именно встретит лезвие. В сочленении между плечевой пластиной и кирасой сталь снова вошла слишком легко, словно под доспехом было не тело, а пустая мешковина, набитая грязной ватой. Тварь дрогнула, будто её дернули за невидимую верёвку, и развернулась к нему так резко, что Ивару пришлось отступить, уходя из-под удара.
Секира прошла в ладонь от лица, рассекая воздух. Ивар шагнул вбок, поднырнул ближе, прижал свой собственный меч к чужому древку и резко толкнул вниз, сбивая удар. Серебро на клинке холодно блеснуло в свете костров и факелов. Ивар увидел, как тварь на миг замешкалась, точно ещё могла испытывать страх, и в этот миг он коротко, по-волчьи, ударил снизу вверх, в щель под забралом.
Шлем слетел, лязгнув о землю. Ноздри защекотал сладковатый запах разложения вперемешку с затхлой пылью и… всё той же беленой. Они добавили её не только в костёр ярла! Ивар не знал, как давно яд влияет на разумы всех людей Хальстейна, но они не могли потушить огонь. Не сейчас, когда он — спасение от чудовищ, порождённых злой волей Ильмера.
Лицо… нет, маска того, что когда-то было человеком, треснула пополам. Вместо глаз зияли тёмные впадины, а рот оказался неестественно широким, заполненным кривыми нечеловеческими клыками. Тварь усмехалась, а на её клыках уже блестела чья-то свежая, живая кровь. Эта челюсть едва не сомкнулась на Иваре, когда чудовище подалось вперёд, целя тупой мордой прямиком его плечо. Ивар отпрянул, вскинув меч. Почти поздно: клыки щёлкнули совсем рядом, и он почувствовал прикосновение клыка к ткани своей одежды. Ему хватило одного мига.
— Они не должны укусить! — крикнул он, сам не узнавая собственный голос из-за дыма. — Укушенный станет одним из них!
Не то, чтобы Ивар разбирался в чёрной магии. Но Волк-предок оберегал его, и потому Ивар был уверен в том, что говорил. Морозный воздух разрезал дикий крик боли. В чью-то плоть всё-таки впились алчные клыки ильмеровой твари. Ивар успел только повернуть голову.
Один из людей ярла, молодой, с длинной пшеничной косой, ещё до этого уверенно державший строй, вцепился в собственное предплечье, пытаясь оторвать от себя вгрызшуюся нежить. Доспех на воине был добротный, но руки… руки всегда защищали ткань и кожа. Уязвимое место для чудовища, способного прогрызать даже сталь.
Другой воин бросился помочь, занося топор. Ивар рявкнул:
— Убей его сейчас! Иначе он встанет!
Топор с хрустом врезался в плечо укушенному, и тот завалился на колено, мгновенно побледнев. Ивар бросился ближе, перерубая ему шею, и затем налетел на не успевшую удрать нежить. Ударил посеребрёным клинком по шее твари, не рубя, а втыкая в сочленение между воротом панциря и тем, что было под ним. Нежить дёрнулась, и забилась в конвульсиях. Плоть, в которую впился меч, начала шкворчать, как доброе жаркое. К дымно-сладковатому запаху белены прибавилась вонь опалённой плоти. Как и волки, эти твари боялись серебра.
Нежить дёрнулась ещё раз, выгнулась так, что хрустнули пластины доспеха, и рухнула на бок. Серебряный клинок в её горле продолжал шипеть, будто врезался не в плоть, а в расплавленный металл. Ивар выдернул меч рывком, с трудом удерживая равновесие: тварь в последней судороге лягнула ногой, и его качнуло.
Крики вокруг не стихали. Наоборот, чувство было такое, словно Великий Волк решил поглотить Солнце, и положить конец этому миру, чтобы дать жизнь следующему.
— К огню их! — проорал Ивар, с трудом разбирая свой собственный голос. — Гоните их к кострам! Твари боятся серебра и огня!
И сам бросился выполнять собственный же приказ, схватив тварь, которой досталось доброго серебра за плечо. Она была лёгкой. Доспехи казались пустыми, точно там внутри вообще никого не было, но Ивар больше не позволил себе допустить ту же ошибку, и оставлял собственное недоумение на будущее. Если оно будет, это будущее.
Дым с беленой стелился по лагерю ярла Хальстейна плотным туманом, заставляя Ивара дышать через раз, пытаться не допустить, чтобы яд завладел его разумом. Он быстро отбросил нежить в ближайшее кострище. Нет, всё-таки что-то там, внутри, было. Иначе почему смрад становится гуще? И почему запах мёртвой плоти кажется… аппетитным?
Ивар взревел, вознося молитву духу рода этим рыком, и мерзкие мысли исчезли, а разум ненадолго прояснился. И вовремя — его окружали сразу две твари, стремясь уничтожить самого опасного врага. Племянник Ильмера знал о заклятых мертвецах чуть больше, чем следовало. А об этом знал сам Ильмер.
Безглазые чудовища ухмылялись, танцуя вокруг него, точно две дикие кошки, загнавшие одну добычу. Ивар не понимал, какую ударить, чтобы не подставить спину второй. Но всё решила чужая секира, блеснувшая отблеском серебра. Она обрушилась на голову той твари, что скалилась Ивару в лицо, рассекая нежить пополам. Ивар не стал мешкать, и обернулся, нанеся сразу несколько ударов второй. Когда немёртвая плоть снова зашипела под властью серебра, Ивар почувствовал отблеск чужой, злой воли. Голос Ильмера пробрался на задворки его разума, чтобы отравить его своим шёпотом:
— Хорошая игра… Жаль, что она будет короткой, племянничек…
Ивар снова призвал образ духа рода. Теперь Великий Волк был врагом бывшему члену рода, так что Ивар успел почувствовать злое шипение, а затем чужое присутствие исчезло. Отвечать предателю и лжецу он не посчитал нужным. С Ильмером не разговаривать нужно, его нужно уничтожить. Но сначала — выжить здесь.
К счастью, тело действовало, даже когда разум медлил. Потому Ивар отбился от второй твари, и, наконец, обернулся, чтобы увидеть, кто спас его. И потерял дар речи.
— Шевелись, Волк! — рыкнул ярл Хальстейн, орудуя огромной секирой. — В лагере два десятка этих тварей против пяти десятков наших. И я не уверен, что это преимущество.
Ивар кивнул. Его вполне устраивало такое признание союза. Перед угрозой немёртвых войны живых отходили на второй план. Хальстейн подхватил обоих чудовищ, и то, что зарубил Ивар, и своё, и метким броском зашвырнул в кострище. Он предупредил:
— В костры бросили яд. Это белена.
— Я знаю, Волк. Анника помогла. Какое-то время я продержусь, отгоняя яд, — ответил Хальстейн, и тут же бросился в гущу боя, отбивать своего воина у очередного чудовища.
Анника успела помочь отцу. Значит она была жива… но что с ней сейчас, и где она?! Ивар искал рыжие волосы в толпе, и не находил их, снова и снова врубаясь в очередное чудовище. Он не чувствовал холода, хотя мороз никуда не делся. Не чувствовал и усталости, хотя не мог вспомнить, как долго длится этот бой живого с мёртвым.
Раздавались крики, лязг серебра о металл доспехов разносился на многие шаги вокруг, мимо свистели стрелы, источника которых за тяжёлым дымом было не видно, и то и дело воины Хальстейна вставали в один ряд с врагом. Казалось, для всех чудовищ не хватит кострищ, и они сожрут и Ивара, и родичей Анники. Ивар не позволил себе страха, он рявкнул:
— Собирайтесь в центр! Там проще держать строй!
И сам последовал собственному совету, прорубаясь сквозь черные доспехи, и лица, что ещё недавно были человеческими, а теперь больше не могли смотреть на мир, лишившись глаз, зато обзаведясь тройным рядом зубов. Черная, ядовитая магия искажала людей, превращая их в монстров, когда клыки ильмеровой нежити впивались в очередное плечо, запястье, или даже лицо.
Сквозь дурман белены пробивался запах крови и пепла, и Ивар рубил. Очередная нежить едва не бросилась ему в лицо, но высокий хускарл Хальстейна отбросил её. Другая попыталась повалить на землю, но в этот раз не замешкался он сам, и нанёс сразу несколько быстрых ударов мечом, рассекая врага, растерявшего свои черные доспехи.
В собранный строй, где всех трясло от усталости, попыталось броситься сразу несколько тварей, пять или может быть даже десяток. Но воины Хальстейна были хорошо тренированы: они отбились все вместе, как единый организм отвечая на удары нежити, и врезаясь прямиком в уязвимые места. Они больше не позволили ни одной твари утащить ещё кого-то, и превратить его в себе подобных.
Наконец, рёв стих. Ивар не мог поверить в удачу, и тяжело дышал, замерев в кругу кочевников, что были ему врагами совсем недавно. Никто не смотрел на него как на пленного, и не пытался выяснить, откуда он знал, что в седельных сумках Анники.
Только вот её он по-прежнему не находил. И вместо вкуса победы, ощущал горечь и соль, опасаясь самого худшего, и не зная, как задать вопрос.