Анника Хальстейндоттир

Пока мне приходилось сдерживать гневные слова, что рвались изо рта, перед глазами одна за другой мелькали страшные картины. Жестокость древнепоклонников не была звериной лишь потому, что ни один зверь не способен сотворить подобного.

Звери просты. Они убивают для пропитания, играют с добычей, чтоб научиться лучше её ловить или выучить молодняк, и не мыслят о том, чтобы подольше продлить агонию. То ли дело люди… тем более, эти люди.

Я чувствовала жажду крови в каждом слове. На нас не бросились лишь потому, что мы не нарушили их заветов напрямую. Я не хотела так и говорить Ивару, но всё же с губ сорвалось:

— Мы едва избежали беды. Ответь ты им хоть раз, или заговори я — и то, что творит твой дядюшка благом бы показалось, блаженством верных валькирий Холле.

Ивар поморщился.

— Никогда раньше они мне не угрожали. Напротив, помогли серьёзно.

Я зло рассмеялась, и, не тая своего гнева, ответила:

— Потому что на твоём лице каждый день нарастает щетина, а между ног болтается кое-что, для них важное. Ты не видел, что они со своими женщинами творят! Ты хотя бы девочек видал? А девушек, что только вступили в пору, когда меняются их тела?

— Они скрывают своих женщин. Я никогда не настаивал на том, чтобы мне их показали. Я ведь не один из них.

Я мрачно крикнула:

— Ну да, не один. Тебе так кажется. Потому что ты сам этой дряни не творил, просто глаза на неё закрыл!

Ивар бросил на меня злой взгляд, но не стал огрызаться в ответ. Глубоко вдохнул, выдохнул, и почти спокойным тоном спросил:

— Ты можешь мне объяснить, что именно тебя так напугало и разозлило? Я действительно ничего такого не видел и не слышал. Ты видела? Так расскажи! Я выслушаю.

— И что, неужели поверишь мне на слово? — криво усмехнулась я, но злость всё равно немного отступила, освобождая дыхание.

— После всего, что мы успели за этот недолгий срок пережить, у меня нет никаких поводов тебе не верить, — пожал плечами Ивар. — Да и как мой враг ты никогда не была замешана во лжи.

Хотелось ответить: «Не то, что любимый дядюшка Ильмер, правда?», но я проглотила злые слова, рвущиеся с языка. Не заслужил Ивар таких речей. Он спас меня и выходил. Просто… люди любят не замечать то, что им неудобно заметить. Он тоже был человеком, как и все мы.

— Женщина по поверьям древнепоклонников должна быть чем-то вроде ещё одной пары рук для мужчины. Вещью, которая слушается также хорошо, как собственные члены тела, — начала я, заставив себя говорить спокойно. — Без дозволения старосты или иного правителя девушке, у которой уже были лунные крови, нельзя даже говорить. В остальном за неё решает старший мужчина рода. Муж, брат, дядя. Кто угодно — лишь бы был с ней как-то связан, и был мужчиной. Об этом ты в той или иной степени знаешь, но явно не можешь понять, что за этим скрывается на самом деле.

— И что же? — спросил Ивар.

Он вёл наших коней в сторону последней стоянки моих родичей, но мы шли так медленно, что едва ли имели шансы куда-то дойти. Только что от проклятой деревни отошли достаточно, и то я всё не решалась пересесть. Я отвечала, но собственный голос казался мне чужим:

— Если же у женщины не остаётся мужчин в семье, то её либо срочно выдают замуж, либо… либо она голодает. Не на улицах — сам видел, какие там улицы. Её запирают в том доме, где она жила до гибели мужчин рода, и ждут, пока она «освободит избу». Чаще всего это уже старухи. Чьи-то матери, бабушки, — я криво усмехнулась. — А если она слишком громко орёт и мешает деревне, то ей вырывают язык, и прижигают рану. Убить её просто так нельзя, она должна «уйти сама». Это жертва их кровожадным богам, и они всегда рады новым страданиям.

Ивара ощутимо передёрнуло, и он поёжился от холода, хотя за то время, что я говорила, не обращая внимания на ледяные уколы, не стало ни теплее, ни холоднее. Он осторожно спросил:

— Разве в таких деревнях не все друг другу родичи?

Я усмехнулась:

— Если никто не хочет брать на себя лишний рот, то нет. И это не всё. Детям можно и говорить, и смеяться, и учиться — иначе бы их женщины вовсе слабо напоминали бы людей. Но как только придёт пора первой крови… — я не договорила, позволив додумать Ивару. — И наказаний за ослушание у них очень много. Мы спасали из этого кошмара женщин, которым сожгли лицо, и женщин без глаз. Тех, что послужили для утех у всей деревни и уже не помнили, кто они и что они. Спасали юных девушек, переживших такие страдания, что тебе и не снилось. Однажды мне довелось забрать «лишних» девиц с алтаря их богов. Только чудом удалось подарить им ещё немного жизни там, где они могут хотя бы говорить. Но спустя семь рассветов всех троих девушек уже не было в живых, и поверь мне, вовсе не потому, что мы не старались сохранить им жизнь. Если тебе и этого мало, замечу, что такие как Ильмер у них почитаются за жрецов старых богов, и они с радостью встанут после смерти, чтобы служить ему или ему подобным.

Голос мой был сух и равнодушен, я не замечала холода за своей злостью, а Ивар всё больше серел с каждым моим словом. Он долго молчал, продолжая вести нас вперёд. Наконец, он произнёс:

— Нет, не мало. Я… Я не знал.

— Не хотел знать, — не стала щадить его я. — Древнепоклонники должны быть уничтожены. Это чума, а не люди. А я — живое знамя борьбы с ними. Я нарушаю все их заветы уже тем, что живу, дышу и мыслю. Узнай они меня… — я снова не договорила, но Ивар додумал и так.

— Если они творят такое со своими, боюсь представить, что сделают с врагом.

— Я видела, — уже куда спокойнее ответила я. — И у меня есть мало врагов, кому я готова пожелать такой судьбы.

Я не могла знать, действительно ли Ивар понял, и в самом ли деле ему хватило веса моих слов, но во всяком случае он не высмеял меня и не пытался защитить этих… людей. Когда меня отпустил страх, то я, наконец, села в седле правильно, а не боком, и расправила плечи.

Мы долго просто ехали молча, не слишком торопясь, чтобы не загонять лошадей. Оба надеялись, что шатёр отца, из которого он отправлял своих воинов, остался на том же самом месте или близко к нему.

Замёрзли безумно, холод вгрызался в нос, щёки, и кончики пальцев — даже несмотря на то, что на руки Ивар надел нам обоим тёплые меховые рукавицы. Я укуталась в платок поплотнее — уже не для того, чтобы меня не узнали, лишь чтобы не замёрзнуть окончательно. Но не то, чтобы это сильно помогало. Лошадь подрагивала под моими ногами — ей тоже было очень холодно.

Мы рисковали с Иваром. Люди отца могли уже покинуть нужную стоянку. Ильмер мог избавиться от них, и устроить своё правление над мертвецами. Что угодно могло помешать. И всё же нам повезло. Ещё через час или быть может полтора, мы всё же увидели вдалеке огни костров.

Ивар размял руки, потирая их друг о друга, достал из седельной сумки крепкую верёвку, и сказал:

— Вяжи. И сама решай, погнала бы ты пленного пешком, или повезла на лошади.

От его слов в воздухе тут же появились белые облачка пара, а сам он скривился: после нескольких часов тишины слова давались с трудом.

Я разлепила губы, и коротко ответила:

— Без коня ты бы сюда не добрался. Мы не одобряем бессмысленную жестокость.

— Хорошо вяжи, Анника. Не щади меня, — только и ответил Ивар.

Я занялась верёвками, предусмотрев для него возможность слезть с лошади и залезть на неё. Не без помощи, но всё же. Я бы справилась с тем, чтобы подсадить его, хоть и не без труда. И уж точно я не стала бы снимать рукавиц или платка, даже будь он действительно пленным. В такой мороз можно и убить ненароком, или оставить с обмороженными руками, которые придётся ампутировать в итоге.

Потому, когда я закончила, Ивар сидел в седле боком, как я совсем недавно. Ещё одну верёвку я перекинула через его туловище, и взяла коня под уздцы, вынуждая Ивара распластаться на нём, чтобы не упасть. Свои волосы я достала из-под платка так, чтобы их было хорошо видно. Я рассчитывала на то, что враги вряд ли заняли ту же стоянку, на которой остались мои родичи.

Ильмер не мог успеть за столь короткий срок уничтожить всех, кто помешает ему идти по дороге власти. А если вдруг и успел — тогда лучше сгинуть быстро, а не жить и мучиться от того, что я не уберегла свой народ.

Ивар выглядел сосредоточенным и хмурым, и я была почти уверена, что и его одолевают подобные моим тяжёлые мысли. Мы обговаривали, как будем себя вести, ещё в замке, когда придумывали этот план, но я всё же уточнила:

— Ты по-прежнему не против, чтобы я сказала, что победила тебя в бою и взяла в плен?

— А как иначе? Что нужно для дела — в том нет беды, даже если это ложь, — Ивар неловко пожал плечами, и мне пришлось придержать его, чтобы не упал, потеряв равновесие. — У меня довольно шрамов. Кто сказал, что это я тебя выхаживал, а не ты меня? — усмешка на его губах напоминала мне вовсе не о том, как я восстанавливалась от ран.

Нет, меня, несмотря на холод, обожгло тем же жаром, что горел между нами в его постели и на шкурах у камина. Ухмылка Ивара стала ещё более ехидной, потому что мои щёки затопил румянец. Я заметила:

— Если ты будешь смотреть на меня так, нам никто не поверит, — с губ сорвалось облачко пара, и осело на платке крохотными каплями. — Соберись, Ивар. Я надеюсь… надеюсь, что ещё не поздно.

Игривость слетела с Ивара также легко, как и появилась, и он неожиданно жёстким тоном отрезал:

— Не поздно. К весне может и было бы, но не сейчас.

Больше мы не разговаривали, погрузившись в роли, которые ещё совсем недавно были незыблемой реальностью. Я одновременно и знала, и не знала, как быть дальше. И от этого внутренности холодели, пока я не приказала себе собраться.

Наш безумный план — своего рода бой. Битва с Ильмером Алым, который враг и роду Волка, и моему, пусть даже Волки и почитают его покамест своим. Или часть Волков. А в бою нет места страха, кто испугался — уже проиграл. И кто открылся врагу — уже побеждён.

Эта мысль отрезвила, и я расправила плечи, а в глазах Ивара, когда он бросил на меня взгляд, появилось уважение и одобрение, от которых мне тоже стало теплее, хоть и совсем по-другому, чем от жара тела.

Когда мы приблизились к стоянке, я уже была совершенно уверена в своих силах. Когда мы пересекли невидимую черту, я услышала окрик:

— Стоять! Кто идёт!

Я сорвала с волос платок, чтобы часовой точно понял, кто перед ним, и громко рявкнула:

— Анника Хальстейндоттир! Везу пленного, и хочу доложиться ярлу Хальстейну.

Тот на мгновение отшатнулся, а затем… бросил в меня горсть соли. Я не стала его осуждать, только усмехнулась:

— Я жива, если ты волнуешься об этом, — я снова укуталась в платок, потому что в кончики ушей нещадно вгрызался голодный мороз. — Где ты видел мертвеца, которого пугает стужа?

— Хёвдинг* Анника… вы живы! — его глаза теперь расширились то ли от ужаса, то ли от восторга. Быть может, и от того, и от другого. Я присмотрелась к парню, и поняла, что и сама его прекрасно помню.

— Как видишь, Лейв, — усмехнулась я. — Меня не так-то просто убить. Отцу доложишь?

— Он вас похоронил уже, — тускло заметил Лейв. — Рольф с Трюггве… постойте! Это же значит, что…

— К ярлу меня отведи, — холодно отрезала я. — Пленника отцу покажу, братьям в глаза посмотрю. Тогда и узнают родичи всё, что нужно им знать.

Я спиной чувствовала взгляд Ивара, и исходящую от него поддержку. Не знаю, как ему это удавалось, но даже сидя на лошади, связанный по рукам и ногам, он всё равно распространял от себя силу и спокойную, тёплую уверенность.

Лейв ничего не заметил, только побелел, вспомнив мой тяжёлый нрав, и бросил своему напарнику, так и не сказавшему ни слова за всё время:

— Не слышал? Дочь ярла вернулась! Хёвдинга Аннику не сломали ни раны, ни хлад, и она вернулась к нам. Передай весть ярлу, да и всем передай, будем пир готовить. Нечасто кто-то возвращается из объятий Холле, так и не перейдя черты.

— Я доложу, — согласился второй, чьё лицо было полностью скрыто тяжёлым металлическим шлемом. Голос звучал глухо, и неправильно. Меня ошеломила догадка, но я не стала давать ей хода. Не сейчас. Ивар должен добраться до той твари, что Ильмер приставил к отцу.

*Хёвдинг — военачальник при ярле. Именно такая должность была у Анники до попытки убийства братьями.

А до того нечего показывать, что мне всё известно. Послание, что Ивар передал через немёртвого волка, могло и не дойти до адресата. Но даже если Ильмер получил его — он может счесть, что вдвоём мы для него не угроза. На это я и надеялась, и потому только заметила:

— Молчаливый парень. Давно с ним в карауле?

Лейв поджал губы, и обернулся через плечо, убеждаясь, что «парень» отошёл достаточно далеко. И тихо ответил:

— С тех пор, как ярл решил, что потерял вас. Я надеюсь, вы его образумите. Вам это всегда удавалось лучше прочих.

Ответить я не успела. «Молчаливый» парень вернулся, и бросил уже Лейву:

— Я останусь в карауле. Проводи хёвдинга к ярлу.

Лейв кивнул, и повёл нас вглубь лагеря. По пути мы встречали и другие караулы, расставленные по периметру, и в каждой паре был один тип, чьего лица было не разглядеть. Я надеялась, что караулами Ильмер и ограничился. Если он уже перемешал с армией отца свою, то нам конец. Но я заставила себя снова вспомнить: «Кто назвался — открылся врагу. Кто назвался — уже побеждён».

Моего страха Ильмер не должен был ни увидеть, ни почувствовать. И чтобы так оно и было, страх должен исчезнуть. Когда мы добрались до конюшенного, он помог Ивару спуститься с его лошади, и забрал у нас обоих уставших животных. Я не возражала. От нежити мы и конными не уйдём, а артефакт Ивар держит при себе.

Знакомые лица были хмурыми и мрачными, но их сначала вытягивало от удивления, а потом на губах появлялись счастливые улыбки. Я то и дело слышала:

— Вы живы!

— Нашего хёвдинга не так просто убить!

— Анника вернулась!

Были, впрочем, и более тихие голоса, в которых не было ко мне приязни. В них я была «этой девкой», «проклятой ведьмой» или «дочерью ярла». Но даже теперь, когда меня считали мёртвой всё то время, что я провела в иваровом замке, они не раздавались громко и звонко, как голоса в мою поддержку.

Правда, раньше их было куда меньше, чем теперь. Уверена, это Трюггве постарался. Вопреки тому, что рискнули мы главным образом ради того, чтобы вывести на чистую воду заклинателя мёртвых, я жаждала посмотреть братьям в глаза, и бросить обвинение им в лицо. И без этого чувствовала себя неполноценной, не совсем собой.

В глубине лагеря почти ничего не изменилось. Кострище в центре, большой шатёр отца, окружённый шатрами его танов**. И шатры моих дорогих братьев, стоящие чуть поодаль от отцовского. Когда-то там стоял и мой, но поскольку Трюггве и Рольф меня преждевременно похоронили, сейчас его там не было. Большое упущение. Чем бы ни кончилась наша авантюра, ещё один шатёр всяко поставить придётся.

Отцовский охраняли два его хускарла***, и когда Лейв подвёл к ним меня, оба как один склонили головы, подтверждая, что узнали меня. Сверр, обычно молчаливый, как и все, кто охранял отца, даже позволил себе коротко выдохнуть:

— Вы живы…

**Тан — лорд. По сути, аристократ, владелец земель, тогда как ярл это своего рода король. Но из танов могут выбрать нового ярла.

*** Хускарл — личный воин ярла или тана. В данном случае своего рода телохранитель.

— И не собираюсь умирать, Сверр, — кивнула я. — Пропустите меня к отцу?

— Кто с вами? Пленного обыскали?

— Я лично и обыскала, — солгала я, не моргнув и глазом. — Но, если вы мне не доверяете, можете проверить. Это сын короля осёдлых, Ивар Каэрхен.

Хускарлы отца побледнели, и переглянулись. Потом кивнули друг другу, и расступились, давая мне пройти. Снег хрустел под сапогами вплоть до самого порога, и отчего-то сейчас мне этот звук казался зловещим. Я откинула меховой полог, не пропускавший холод и ветер, и потянула верёвку Ивара, чтобы тот следовал за мной. Он молчал, не обронив ни слова с тех пор, как мы попали к моим, и за это я была ему благодарна. Мы ещё наговоримся, если всё получится.

Внутри было жарко от очага, и достаточно дымно, так что я с непривычки на мгновение задохнулась. Но потом привычно отряхнула сапоги от снега, и скинула плащ. Затем откинула и внутренний полог тоже, окинув промасленную шерстяную ткань тревожным взглядом. Что-то мне здесь не нравилось, но я никак не могла толком объяснить самой себе, что именно. Просто где-то в желудке поселилась тревога и пожирала меня изнутри. Я заставила себя отбросить её, отвлечься от тяжёлых мыслей. Перед отцом стоит выглядеть уверенной.

Прошла дальше, отметив, что в этот раз на полу шатра больше нет шкур, и валялась лишь наполовину гнилая солома. Сердце сжалось. Раньше отец никогда не позволял себе такой небрежности. Пахло больше не мокрой шерстью и дымом, как должно в такую погоду. Пахло гниющей травой и чем-то сладковато-ядовитым, запахом, который я никак не могла вспомнить.

Но куда страшнее мне было увидеть самого ярла Хальстейна. Даже у Ивара вырвался громкий выдох удивления, а я и вовсе замерла, поражённая. Когда я видела отца последний раз, его рыжая борода и густые рыжие волосы были всегда сложены волосок к волоску, он держал спину прямо, и смотрел перед собой цепким взглядом мужчины со стальной волей. Теперь же…

Его тёмно-карие глаза поблекли, в рыжих волосах заблестела серебристая седина, прибавляя ему сразу десятка полтора лет, не меньше, а стоял он, сгорбившись и опираясь на выструганный посох. Он даже не поднял на меня взгляда сначала, и двое других его хускарлов, что стояли за его спиной, тоже молчали, не зная, как им поступить.

Отец грел дрожащие, зябнущие руки у очага, точно он был списанным со счетов старцем. Сладковатый запах усилился, и мне казалось, что дым совсем не уходит, хотя шатёр был поставлен по всем правилам, и такого просто не могло быть.

Я, наконец, разглядела, кто ещё стоял за отцовской спиной. Этого мужчину я не знала. Очень худой, с вытянутыми чертами лица, и чёрно-карими глазами, сам он имел волосы цвета вранова крыла, и не носил бороды, как осёдлый. Но стоял по правое плечо от отца, где раньше стоять дозволялось лишь мне, и шептал ему что-то на ухо, пока отец не спешил обратить внимание на единственную дочь.

Мне не следовало открывать рта первой: это было бы неуважением к ярлу. Но хотелось безумно, и я от тревоги случайно дёрнула верёвку Ивара. Тот пошатнулся, но равновесия не утратил, и я бросила на него извиняющийся взгляд, не имея права иначе выразить свои сожаления.

Наконец, отец всё же заговорил, и голос его скрипел, точно ему не полвека, а уже целый век:

— Моя дочь мертва. Чем бы ты ни было, отродье, ты должно явить свою природу!

Я не сомневалась, что он повторяет за своим советником, и каждое отцовское слово отравлено тем шёпотом, в котором я так и не смогла разобрать слов. Но это не имело значения. Уж в том, что мне удастся достучаться до близкого мне человека, я была уверена. Чем бы ему ни дурманил разум человек Ильмера.

— Верь ты в это, ты бы не дозволил мне прийти сюда, — спокойно покачала головой я. — Ты не видел моего тела. Не ты ли меня учил, что противника можно признать мёртвым, только когда ты сам увидел его труп?

Молчаливый советник снова зашептал ему на ухо, но теперь я не собиралась это терпеть. Я была военачальницей при отце, пусть даже он считал, что я мертва. Я тоже имела кое-какие права. Потому потребовала:

— Муж, кем бы ты ни был! Назови своё имя хёвдингу своего ярла, как подобает, или выйди. Не шепчи, скажи в полный голос. Кем ты меня считаешь?!

Хакон, широкоплечий и очень высокий отцовский хускарл, что стоял у его левого плеча, не выдержал:

— Так велит обычай. Анника права, — но больше не обронил ни слова, лишь бросил на меня встревоженный взгляд.

— Молчать, когда ярл не дозволил тебе открыть рот! — прохрипел отец. Я продолжала пытаться понять, что за дурманящий запах витает в шатре, и чувствовала, как этот яд влияет и на меня. Перед глазами плыло.

— И всё же, меня никто не снимал с моего места, — заметила я. — Кто ты, незнакомец? Назовись! — я уставилась на «советника».

— Моё имя Тормонд Ормссон, — наконец, тихо ответил он. — Но разве в самом деле хёвдингу Аннике я отвечаю? Где же ты была, если оставалась жива? Разве не ядом предательства это пахнет? — последнюю фразу он произнёс, обращаясь скорее к отцу, чем ко мне, чуть развернувшись к нему.

— Я едва не погибла и оправлялась от ран, — честно ответила я. — Отец, если бы я могла вернуться раньше, я сделала бы это в тот же миг! Но я привела к тебе нашего врага. Я надеялась, ты захочешь его допросить, будешь рад, что я жива и по-прежнему чту свой долг.

Тормонда я не то, чтобы игнорировала, но интересовал меня отец. Он долго смотрел мне в глаза, пока Ормссон продолжал шептать ему что-то, не смущаясь ни меня, ни Ивара. Мне казалось, глаза отца то тусклеют, то вновь становятся привычно яркими. И блестят. Странно блестят, как будто кусок расплавленного песка, что иногда привозили торговцы с юга.

Наконец, он словно отряхнулся от слов своего советника, как от назойливой мухи, и сказал, точно споря сам с собой:

— Не верю. Не знаю. Хорошо! Чьим пером твоя мать украшала волосы только лишь в те дни, когда я мог уделить вам обеим время, и оставался с вами?

— Чёрным пером горной орлянки. Она говорила, белые орлянки приносят смерть, а черные — удачу, и её стрелы были с белым оперением, а украшения — с черным, — ответила я, не задумываясь. Это была семейная тайна, о которой раньше не ведал никто из посторонних, а теперь её знал и посланник Ильмера, и хускарлы, и даже Ивар. Отец не в себе.

Но он не хотел верить в те слова, что ему шептали, иначе не стал бы меня проверять. Значит, не всё потеряно. Если за разум отца нужно заплатить так, то мама точно не была бы против. Она наверняка смотрит на нас из-за Грани, натягивая лук среди валькирий Холле, и посылает в ильмерова служку стрелу с белым оперением.

Отец замер. Встряхнул головой, как намочивший уши белый тигр, и наконец с явным трудом произнёс:

— Это Анника. Это настоящая Анника!

Он не обращался ни к кому, скорее говорил в воздух, но ненадолго скрипучесть ушла из голоса. Отец говорил так, как я привыкла, только слова его оседали в воздухе, не обращённые ни к кому. И руки дорожали, как и он сам. Отец покачивался и трясся, и я тоже начинала чувствовать, как сладковатый дым забирает моё дыхание, а вместе с ним и разум. Я приказала:

— Хакон, Лейкнир — выведите отца из шатра сейчас же! — рявкнула я, и хускарлы, коротко переглянувшись, подчинились. Зашептать снова ильмеров посланник не успел, но зачем-то сжал кулак в воздухе, и отец побледнел, а на лбу появились бисеринки пота.

Всё шло не по плану. Неудивительно, если учесть, насколько он был примерным, но приходилось думать быстро. К счастью, я вязала Ивара так, чтобы иметь возможность легко верёвки снять. Я потянула за нужный узел, освобождая его руки, и рявкнула уже на него:

— Сейчас!

Ивар не подвёл. Серебристая сетка, которую он держал при себе, чтобы накинуть на врага, когда тот будет наслаждаться его пленением, увеличилась в размерах в несколько раз, когда Ивар бросил её в Тормонда. Хакон уже вышел, выведя отца на воздух, а вот Лейкнир шёл замыкающим, и поступил мудро:

— Тревога! Тревога! Враг среди нас! — закричал он, поднимая всех воинов разом.

И было отчего. Черты лица Тормонда потекли, точно капли воска. Сначала он стал похож на Ильмера, даже больше, чем его племянник Ивар. А затем капюшон отпал сам собой, превратившись в прах, и упав ему под ноги. Черные волосы на глазах побелели, и тоже стали прахом. Глаза вытекли из глазниц, зубы выпали. Перед нами был мертвец, притом, кажется, женщина. Давно погибшая женщина, и смерть её не была лёгкой.

Нежить, в которую превратился «советник» отца, продолжала хрипеть и требовать что-то, но мы с Иваром, не сговариваясь, толкнули тварь в очаг посреди шатра, и она занялась не хуже гнилой соломы. Что бы ни бросили в костёр, наполнив дым ядовитой сладостью, оно поглощало неживую плоть не хуже, чем разум ярла Хальстейна, а может быть даже лучше.

Мы выскочили на воздух, и я тут же кинулась к отцу. Ярла трясло, он согнулся пополам, и тихо, но жутко выл. Я коснулась ладонями его шеи — нужен был контакт с кожей. И начала отдавать свою силу, помогая ему бороться с ильмеровыми чарами. Теперь я не смогу никого жечь ещё долго, да и по лицу потекли тоненькие струйки крови. Она шла из глаз и носа, а голова болела так сильно, словно в неё воткнули топор.

Но я продолжала делиться силой, пока отец не рявкнул в полный голос:

— Анника, немедленно остановись! Ты себя убьёшь, дура!

Вокруг звенело оружие, восстал не только «советник». Я не видела Ивара, и не имела ни малейшего представления, какие ещё ловушки подготовил Ильмер. Но мой отец был жив, смог разогнуться, и его глаза горели гневом, а седина почти исчезла.

Он будет жить. Он не потеряет разум. Мы успели вовремя. Сознание уплывало, но я улыбалась…