Глава 7

Я не спала почти всю ночь.

Сначала просто лежала в темноте и смотрела в потолок. Потом вставала, проверяла дверь. Потом заходила к Мише, поправляла одеяло, слушала его дыхание и убеждала себя, что всё ещё можно удержать.

Что ничего страшного не случилось.

Что Захаров не сможет просто так ворваться в нашу жизнь.

Что у меня есть время.

Но к утру я поняла: времени больше нет.

Он узнал дату рождения.

Я чувствовала это так же ясно, как чувствовала усталость в теле. Захаров не стал бы угрожать, если бы не был почти уверен. Он не бросал слов просто так. Не пугал ради удовольствия.

Он всегда бил туда, где уже видел трещину.

— Мам, а сегодня в садик? — Миша сонно потёр глаза, сидя за столом над тарелкой каши.

Я вздрогнула, будто меня застали за преступлением.

— Конечно, малыш.

— А ты потом придёшь?

— Обязательно.

Он кивнул и сунул в рот ложку.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце рвётся.

Как сказать ребёнку, что мир взрослых — страшное место? Что иногда люди, которые когда-то любили друг друга, превращаются в врагов? Что его мама врет не потому, что хочет, а потому что боится потерять самое дорогое?

— Мам, ты опять грустная.

Я заставила себя улыбнуться.

— Просто мало спала.

— Надо спать больше, — серьёзно сказал он.

И эта детская забота добила меня окончательно.

Я отвернулась к раковине, чтобы он не увидел слёз.

— Ты прав.

В садике я задержалась дольше обычного.

Смотрела, как Миша переобувается, как спорит с мальчиком из группы из-за машинки, как машет мне рукой уже из дверей.

— Пока, мам!

— Пока, мой хороший.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в коридоре.

И вдруг поняла, что не могу уйти.

Будто если сделаю шаг прочь, за моей спиной всё исчезнет.

Воспитательница, Марина Сергеевна, мягко коснулась моего плеча.

— Вероника, всё хорошо?

Я резко кивнула.

— Да. Конечно.

Она посмотрела внимательно.

Слишком внимательно.

— Миша сегодня немного тревожный. Спрашивал, заберёте ли вы его вовремя.

Боль кольнула под рёбра.

— Заберу, — быстро сказала я. — Обязательно.

— Я и не сомневаюсь.

Я вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и почти сразу увидела его.

Захаров стоял у машины через дорогу.

Не прятался.

Не делал вид, что оказался здесь случайно.

Просто стоял и смотрел на меня.

Уверенно.

Спокойно.

Так смотрят люди, которые уже приняли решение и теперь только выбирают способ его исполнить.

Я застыла.

Он оттолкнулся от машины и пошёл ко мне.

С каждым его шагом сердце билось всё быстрее.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я, когда он подошёл.

Голос получился хриплым.

Он коротко взглянул на здание садика.

— Значит, его зовут Михаил.

Меня прошиб холод.

— Ты следил за нами?

— Я узнаю то, что ты скрываешь.

— Это называется слежка.

— Это называется последствия твоей лжи.

Я шагнула ближе, забыв о страхе.

— Не смей приходить к садику.

— Почему?

— Потому что это мой ребёнок!

Его лицо стало жёстче.

— Твой?

Я поняла ошибку слишком поздно.

Он услышал не то, что я хотела сказать. Услышал то, что уже давно хотел оспорить.

— Мой, — повторила я, но уже тише.

— Удобно, да? — спросил он. — Сначала скрыть, потом объявить единоличной собственностью.

— Он не вещь!

— Вот именно, Ника. Он не вещь. И не твоя тайна, которую можно спрятать в шкафу.

Меня будто ударили.

— Ты ничего не знаешь.

— Уже достаточно.

Он достал телефон, открыл что-то на экране и повернул ко мне.

Я не хотела смотреть.

Но посмотрела.

Дата рождения.

Имя.

Михаил.

Сухая строка, от которой у меня подкосились ноги.

— Откуда это у тебя?

— Неважно.

— Важно! Ты копаешься в моей жизни!

— В нашей.

— Нет никакой «нашей»!

Он сделал шаг ближе.

— Ошибаешься. Если это мой сын, «наша» жизнь началась три с половиной года назад. Просто ты решила прожить её без меня.

Я сжала кулаки.

— Потому что ты заслужил.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то острое.

— Чем?

Я засмеялась. Тихо, с болью.

— Серьёзно? Ты правда хочешь, чтобы я сейчас, прямо у детского сада, напомнила тебе всё?

— Напомни.

— Нет.

— Потому что нечего сказать?

Я подняла руку и ткнула пальцем ему в грудь.

— Потому что если я начну, ты снова сделаешь вид, что виновата только я. Как тогда.

Он перехватил мою руку.

Не больно.

Но крепко.

— Я не делаю вид, Ника. Я хочу понять, почему ты решила, что имеешь право лишить меня ребёнка.

Я дёрнула руку.

— Отпусти.

Он отпустил сразу.

И это почему-то задело ещё сильнее.

Раньше он держал.

Всегда держал.

Даже когда я просила отпустить.

— Я назначил встречу с адвокатом, — сказал он.

Воздух закончился.

— Что?

— Сегодня. Вечером. Ты придёшь.

— Нет.

— Придёшь.

— Ты не можешь мне приказывать.

— Могу предложить выбор. Либо мы разговариваем спокойно, либо я подаю официальный запрос.

Я смотрела на него и не узнавала.

Хотя нет.

Узнавала.

Это и был Захаров.

Не мужчина, который когда-то целовал меня до дрожи. Не тот, кто смеялся на кухне, обнимая меня со спины.

А другой.

Жёсткий. Холодный. Деловой.

Тот, кто превращал любую боль в задачу.

— Ты хочешь судиться со мной? — прошептала я.

— Я хочу правду.

— Нет. Ты хочешь победить.

Он молчал.

И это молчание было хуже ответа.

— Я не позволю тебе травмировать Мишу.

— Ты уже это делаешь.

Я вздрогнула.

— Не смей.

— Он спросит, где его отец. Или уже спрашивал?

Мне стало плохо.

Я отвернулась, но он продолжил:

— Что ты ему говоришь? Что отца нет? Что он умер? Что бросил?

— Замолчи.

— Что ты придумала, Ника?

— Замолчи!

Я почти сорвалась на крик.

Прохожая у ворот обернулась. Я тут же сжала губы, опустила голос.

— Не трогай его.

Захаров посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не трогаю. Пока.

— Пока?

— Пока ты не заставишь.

У меня похолодели руки.

— Это угроза?

— Это предупреждение.

Я покачала головой.

— Ты чудовище.

Он побледнел.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Нет, — тихо сказал он. — Чудовище — это человек, который смотрит другому в глаза и говорит: «У тебя нет сына», когда этот сын стоит рядом.

Меня пронзило болью.

Я хотела возразить.

Закричать.

Сказать, что он не понимает. Что я спасалась. Что я была одна, беременная, униженная, раздавленная, с разбитым сердцем и страхом, который поселился во мне навсегда.

Но слова не вышли.

Потому что правда была слишком грязной.

Слишком больной.

И в ней мы оба были виноваты.

— Я не приду, — сказала я.

Захаров усмехнулся без радости.

— Придёшь.

— Нет.

— Тогда я заберу тебя сам.

— Попробуй.

Слова вылетели сами.

Глупые.

Гордые.

Опасные.

Он посмотрел на меня так, что у меня мурашки прошли по спине.

— Не провоцируй меня, Ника.

— А то что?

Он наклонился ближе.

Не прикасаясь.

Но я всё равно почувствовала его всем телом.

— А то я перестану быть с тобой осторожным.

Сердце ударило в горло.

Между нами повисло то самое напряжение, от которого хотелось одновременно оттолкнуть его и вцепиться в ворот его пальто.

Ненавижу.

Ненавижу, что он всё ещё действует на меня.

Ненавижу, что рядом с ним я снова становлюсь той женщиной, которая помнит вкус его губ.

— Ты никогда не был осторожным, — прошептала я.

Его взгляд потемнел.

— С тобой — был.

Я засмеялась почти беззвучно.

— Правда? Значит, я просто не заметила.

Он выпрямился.

Лицо снова стало закрытым.

— В семь вечера. Адрес пришлю.

— Я сказала, что не приду.

— А я сказал, что придёшь.

— Захаров…

— И ещё, Ника.

Он посмотрел на здание садика.

Я инстинктивно шагнула так, чтобы закрыть ему обзор.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Не пытайся уехать.

Я застыла.

— Что?

— Не пытайся спрятать его от меня снова.

В груди вспыхнула паника.

Настоящая.

Животная.

Я даже не успела скрыть её.

И по его лицу поняла: он попал.

— Вот как, — тихо сказал он. — Значит, думала.

— Нет.

— Врёшь.

— Я имею право уехать куда захочу.

— Одна — да.

Он сделал паузу.

Короткую.

Убийственную.

— С мальчиком — уже нет.

Я не выдержала.

Размахнулась и ударила его по щеке.

Хлёстко.

Звонко.

Так, что сама испугалась.

На улице стало тихо.

Он даже не повернул голову сразу.

Просто стоял.

С побелевшей челюстью.

Потом медленно посмотрел на меня.

И в его глазах больше не было ни боли, ни воспоминаний.

Только холод.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово.

А у меня внутри всё оборвалось.

Он достал из кармана визитку и протянул мне.

— Семь вечера. Не опаздывай.

Я не взяла.

Визитка упала на асфальт между нами.

Он развернулся и пошёл к машине.

Я стояла, не двигаясь.

Руки тряслись. Губы дрожали. Внутри всё кричало.

Когда его машина уехала, я медленно наклонилась и подняла визитку.

На белой плотной бумаге было имя адвоката.

И адрес.

Я хотела порвать её.

Сразу.

На мелкие куски.

Но пальцы не слушались.

Потому что я понимала: если не приду, будет хуже.

Он не блефовал.

Захаров никогда не блефовал, когда хотел забрать своё.

А теперь он был уверен, что Миша — его.

В семь вечера я стояла перед дверью юридического офиса.

Всю дорогу я убеждала себя, что делаю это ради Миши.

Не ради Захарова.

Не ради прошлого.

Не ради той части себя, которая всё ещё хотела понять, есть ли в нём хоть капля человека, которого я когда-то любила.

Дверь открылась раньше, чем я успела нажать звонок.

Захаров стоял на пороге.

Без пальто. В белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей.

Уставший.

Злой.

Красивый до боли.

— Пришла, — сказал он.

— Не радуйся.

— И не собирался.

Я вошла.

Внутри пахло кофе, бумагой и дорогим парфюмом.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти с внимательными глазами.

— Вероника, добрый вечер. Меня зовут Сергей Павлович.

Я молча кивнула.

Захаров закрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Я обернулась.

— Зачем закрываешь?

— Чтобы ты не сбежала через две минуты.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Адвокат кашлянул.

— Предлагаю начать спокойно.

Я села в кресло.

Захаров остался стоять у окна.

Как надзиратель.

Как приговор.

— Андрей рассказал мне ситуацию, — сказал адвокат. — Если существует спор об отцовстве, самый простой путь — добровольный ДНК-тест.

— Я отказываюсь.

Захаров резко повернул голову.

Адвокат не изменился в лице.

— Это ваше право. В таком случае вопрос может решаться в судебном порядке.

— На каком основании?

— На основании предполагаемого биологического родства и совпадения сроков.

Я усмехнулась.

— Совпадение сроков ещё ничего не доказывает.

— Докажет тест, — сказал Захаров.

Я посмотрела на него.

— Ты так хочешь быть правым?

Он подошёл ближе.

— Я хочу знать, есть ли у меня сын.

Эти слова прозвучали иначе.

Не как угроза.

Как боль.

Я на секунду растерялась.

И он увидел.

— Ника, — сказал он тише. — Просто скажи правду.

Я сжала подлокотники.

— Я уже сказала.

Он закрыл глаза.

Всего на мгновение.

Будто сдерживал себя из последних сил.

— Тогда сделай тест.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу впускать тебя в его жизнь!

В комнате стало тихо.

Адвокат отвёл взгляд.

Захаров замер.

И я поняла, что сказала слишком много.

Он медленно произнёс:

— В его жизнь.

Я сглотнула.

— Я не это имела в виду.

— Именно это.

— Нет.

— Значит, он мой.

— Я не сказала этого!

— Не нужно.

Он подошёл ко мне вплотную.

Я резко встала, не желая сидеть перед ним снизу.

— Не дави на меня.

— А ты не ври.

— Ты не знаешь, что было со мной после развода!

— Потому что ты исчезла!

— Потому что рядом с тобой я бы не выжила!

Слова вырвались.

Настоящие.

Голые.

Страшные.

Он побледнел.

— Что ты сказала?

Я замолчала.

Слишком поздно.

Он услышал.

— Повтори.

— Нет.

— Ника.

В его голосе впервые за долгое время не было приказа.

Только просьба.

И это было опаснее.

Я схватила сумку.

— Я ухожу.

— Разговор не окончен.

— Для меня — окончен.

Я пошла к двери.

Он не остановил.

Не тронул.

Только сказал мне в спину:

— Я подам официальный запрос завтра утром.

Я закрыла глаза.

Вот и всё.

Точка невозврата.

— Делай что хочешь, — прошептала я.

— Ника.

Я остановилась, но не обернулась.

— Если он не мой, тебе нечего бояться.

Я медленно повернулась.

Слёзы уже стояли в глазах, но я не дала им упасть.

— Я боюсь не теста, Захаров.

Он нахмурился.

— А чего?

Я посмотрела на него.

На мужчину, которого когда-то любила.

На мужчину, от которого родила сына.

На мужчину, который мог разрушить нас обоих.

— Того, что ты снова станешь для нас всем, — сказала я тихо. — А потом опять уйдёшь.

Он не ответил.

Я открыла дверь и вышла.

И только в лифте, когда двери закрылись, позволила себе сползти по стенке вниз.

Потому что теперь он знал главное.

Не всю правду.

Но достаточно.

Я боялась не его ярости.

Я боялась, что Миша полюбит отца.

А я — снова полюблю бывшего мужа.