Он не мог уснуть.

После того как она выбежала из библиотеки — после того как он поцеловал её, а она не оттолкнула, — Демид вернулся в свою комнату. Рухнул на кровать, раскинув руки. Уставился в потолок.

Потолок был белым. Дорогим. С лепниной, которую отец заказал при ремонте. Демид ненавидел этот потолок. Как и всю эту комнату. Как и всю эту академию. Как и всю свою жизнь.

Но сегодня он ненавидел себя больше всего.

Его губы всё ещё помнили её вкус. Ромашка. Дешёвый шампунь. И что-то ещё — своё, Громовское, от чего кружилась голова. Он провёл пальцами по губам и усмехнулся. Наследник империи, король Астреи — а ведёт себя как школьник после первого поцелуя.

— Ты заболел, Ветров, — сказал он себе в пустоту.

Потолок не ответил. Только часы тикали где-то в темноте.

Демид перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Пахло ромашкой. Её запах. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу. Он зарычал в подушку — глухо, зло, от бессилия.

«Почему она не оттолкнула? Почему смотрела так? Почему её губы дрожали?»

Он же сам сказал: «Если ты против — оттолкни». Она не оттолкнула. Замерла. Как кролик перед удавом. Её глаза расширились, зрачки стали огромными, и она смотрела на него так, будто он был единственным в комнате. А потом он ушёл. Сделал шаг назад, хотя всё внутри кричало: «Возьми её, прижми к стене, не отпускай, сорви с неё эту дурацкую блузку, которая трещит по швам, упрись бёдрами в её бёдра, почувствуй, как она дрожит».

— Спокойной ночи, Громова, — прошептал он в подушку.

Подушка молчала.

--

Он встал. Прошёлся по комнате. Два шага туда, два — обратно. Голые ступни по холодному паркету. Комната была огромной — кровать, шкаф, мини-бар, собственный выход на балкон. Всё дорого, всё с иголочки, всё куплено. И всё чужое.

Отец выбрал эту комнату, когда Демид поступил. «Сын, тебе нужно достойное жильё. Не как этим… грантникам». Он помнил эту фразу. И презрение в голосе. И то, как отец смотрел на общежитие для грантников — как на помойку.

«А теперь я целуюсь с "этой грантницей". Что бы ты сказал, папа?»

Демид усмехнулся. Горько. Он знал, что бы сказал отец. «Ты позоришь фамилию. Ты позоришь меня. Ты позоришь мать, которая умерла, чтобы ты…» — он не договорил. Не хотел вспоминать мать.

Но память не спрашивала.

--

Ему было четырнадцать, когда мать умерла. Она выпила таблетки, не проснулась. Отец тогда был в командировке, Демид нашёл её сам. Вернулся из школы, открыл дверь в спальню. Она лежала на кровати, красивая, даже в смерти. В белом халате, с распущенными чёрными волосами. Как будто спала.

Он не поверил сначала. Подумал — устала. Присел на край кровати, взял её за руку. Рука была холодной. И не сжимала его ладонь в ответ, как всегда.

— Мам? — позвал он. — Мам, проснись.

Она не проснулась.

Он сидел рядом два часа. Не плакал. Не кричал. Просто сидел, держал её за руку и смотрел. Потом приехала скорая. Отец прилетел через сутки. Сказал только одну фразу: «Соберись. Ты мужчина».

Демид собрался. Не плакал. Не кричал. Не говорил о ней ни с кем. Закопал всё глубоко, туда, где не видно. И с тех пор никому не позволял приблизиться.

До сих пор.

До неё.

До Громовой.

--

Он подошёл к окну.

Академия спала. Внизу горели фонари, отражаясь в лужах. Общежитие для грантников чернело в отдалении. В одном из окон горел свет.

Тринадцатая комната. Её комната.

— Чего ты не спишь, Громова? — прошептал он, глядя на этот свет. — Думаешь обо мне? Или конспекты учишь?

Он представил её сейчас. Сидит на жёсткой кровати, поджав ноги, теребит косу. Или лежит на спине, смотрит в потолок — такой же серый, как и вся её жизнь. Веснушки на бледном лице. Грудь поднимается и опускается под дешёвой пижамой.

Демид зажмурился. Открыл. Свет в её окне не погас.

— Идиотка, — сказал он. — Училась бы. Зачёт завтра.

Он знал, что у неё зачёт. Следил за расписанием. Подкарауливал в коридорах. Узнал, какие темы она учит. Даже подкинул на видное место нужные конспекты. Она не заметила. Думала, кто-то забыл.

Он усмехнулся.

— Ты даже не представляешь, Громова. Ты даже не представляешь, что я из-за тебя делаю.

--

Он отошёл от окна. Открыл мини-бар. Достал виски. Налил на два пальца. Посмотрел на янтарную жидкость — запах дубовой бочки и дыма. Поднёс к губам. И поставил обратно.

Не хотелось.

Вообще ничего не хотелось. Ни виски, ни секса, ни тусовок. Ничего из того, что раньше составляло его жизнь.

Он хотел только одно.

Снова взять её за руку в библиотеке. Снова увидеть, как она краснеет — до корней волос, до ушей, до ключиц. Снова услышать, как она посылает его — с этим своим вызовом, с этой дрожью в голосе, с этим огнём в глазах.

«Пошёл нахуй, Ветров».

Она сказала это в первый вечер. У бассейна. Он тогда подумал: «Какая дерзкая. Надо сломать». А теперь думал: «Ни в коем случае. Не смей её ломать. Ты уже сломан».

Демид прислонился лбом к холодному стеклу.

— Ты меня сломала, Громова. Слышишь? Сломала. На куски. Как тот стул в библиотеке.

Он не говорил этого никому. Даже себе. Но сейчас, ночью, в пустой комнате, признался.

--

Телефон завибрировал. Сообщение от Лёхи:

«Дёма, ты спишь?»

— Нет, — ответил он вслух. Написал: «Не сплю».

«Из-за грантницы?»

Демид хотел ответить грубо. Послать его. Но передумал.

«Из-за неё».

«Ты серьёзно? Ветров и какая-то нищая? Ты опускаешься».

Демид сжал телефон. Отбросил на кровать. Не ответил.

Они не понимали. Ни Лёха, ни Влад, ни Серый. Никто. Деньги, власть, статус — вот что они видели. А она… она смотрела на него так, будто он был просто человеком. Не «наследником». Не «Ветровым». Не «мажором».

Просто Демидом.

И это было самое страшное.

Потому что если она увидит настоящего — того, кто сидел у кровати матери два часа, кто не плакал, кто позволял отцу командовать собой, кто прятался за деньгами и наглостью, — она отвернётся. Уйдёт. Плюнет. Скажет: «Ты жалкий, Ветров».

И будет права.

--

Он рухнул в кресло. Взял телефон, открыл переписку с ней. Пусто. Она не ответила на сообщение про бюстгальтер. И правильно.

Тогда он написал это, чтобы позлить её. Чтобы вызвать реакцию. Чтобы она вспыхнула, как спичка. Чтобы он мог представить её красное лицо, её дрожащие губы, её кулаки, сжатые от бешенства.

А теперь хотел написать другое. Простое. Честное.

«Не могу уснуть. Думаю о тебе ».

Стёр.

«Я поцеловал тебя не потому что хотел победить. Ты нравишься мне ».

Стёр.

«Прости, что был мудаком ».

Стёр.

Он убрал телефон. Не будет писать. Скажет завтра. В лицо. Посмотрит в её глаза. Увидит, что она ответит. Увидит, не врёт ли.

Но страх грыз изнутри. А если она скажет: «Ты мне не нравишься, Ветров. Ты просто ошибка»? А если она оттолкнёт? А если засмеётся?

— Ты слабак, — сказал он себе. — Слабак, как и все.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у зеркала. В тёмном стекле отражался парень, которого он не узнавал. Мешки под глазами. Взгляд затравленный. Губы сжаты в нитку.

Наследник империи. Король Астреи.

Стоит в трусах посреди комнаты и боится, что какая-то грантница не ответит на его сообщение.

— Смешно, — усмехнулся он. — Очень смешно.

--

Поздно ночью он снова подошёл к окну. Свет в её комнате погас.

— Уснула наконец, — прошептал он.

Подумал: что ей снится? Челябинск? Мать? Или он?

— Надеюсь, я, — сказал он. — Надеюсь, я. Идиотка.

Он лёг на кровать, уставился в потолок.

«Громова, — подумал он, засыпая. — Ари. Ариадна.

Я не знаю, как это закончится. Я знаю только, что не могу без тебя.

И это — самое страшное, что со мной случалось».