Они вернулись в тот самый пентхаус.

Не в тот, где жили сейчас, — в первый. Тот, где всё начиналось. Где она впервые переступила порог, мокрая от дождя, с красными глазами, с чемоданом страха за спиной. Где он впервые посмотрел на неё не как на клиентку, а как на женщину. Где они любили, ссорились, предавали, прощали.

Ян сказал: «Хочу показать тебе кое-что». Тина не спросила что. Села в машину, пристегнулась. Он вёл молча, смотрел на дорогу, иногда сжимал её руку. Она смотрела в окно на город, который стал её домом. На улицы, по которым она гуляла, боясь, что её узнают. На магазины, где покупала продукты для их первых ужинов. На парк, где встречалась с человеком Арно, передавая конверты с документами.

Всё это было прошлым. Теперь — только воспоминаниями.

Они подъехали к знакомому зданию. Чёрный Porsche остановился у подъезда, где когда-то она стояла с замиранием сердца, не зная, откроют ли ей дверь. Ян вышел первым, обошёл машину, открыл дверцу.

— Выходи.

Она вышла. Посмотрела на стеклянные двери, на охранника в униформе, на коврик у входа, на котором когда-то разбила коленку, споткнувшись в спешке. Всё было по-другому. И всё — тем же.

Они поднялись на лифте. Тот же лифт, с зеркальными стенами и мягким ковром на полу. Тина смотрела на своё отражение — другую Тину, не ту, что была тогда. Спокойную, уверенную, счастливую. Или почти счастливую.

Ян открыл дверь своим ключом. Дверь, которую она когда-то захлопывала в ярости, когда он выгнал её. Дверь, в которую она стучала кулаками, крича: «Я люблю тебя!»

Они вошли.

Пентхаус был пуст. Не жилой — мебель стояла, зачехлённая белыми простынями. На окнах — плотные шторы, не пропускающие свет. В углу — старый фикус, который Тина когда-то поливала и который каким-то чудом выжил. На подоконнике — засохший кактус. Пыльно, тихо, пусто.

— Зачем мы здесь? — спросила Тина.

— Хочу, чтобы ты вспомнила.

— Что?

— Откуда мы пришли.

Она прошла в гостиную. Сняла чехол с дивана — тот самый, чёрный кожаный, на котором они сидели вечерами, смотрели фильмы, пили вино. На котором она впервые сказала «я люблю тебя», а он промолчал. Тот, на котором они занимались сексом после первой ссоры — жёстко, отчаянно, как будто прощались навсегда.

— Помнишь? — спросил Ян.

— Всё.

— Расскажи.

Она прошла к окну. Раздвинула шторы. Свет залил комнату — яркий, солнечный, почти ослепительный. За окном — город. Тот же город, что и тогда. Только другой. Как она.

— Я стояла здесь, когда ты сказал, что не выйду сухой, — сказала она.

— Ты была мокрой.

— Ты не дал полотенце.

— Ты не просила.

— Я не должна была просить.

— Должна была.

Он подошёл, встал рядом, положил руку ей на поясницу.

— Злишься? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Почему?

— Потому что ты мог быть добрее.

— А ты могла быть честнее.

Она повернулась, посмотрела на него. В его глазах не было обиды. Было понимание.

— Я была дурой, — сказала она.

— Я был слепым.

— Мы оба.

Он взял её за руку, повёл в спальню.

Спальня была такой же, как они её оставили. Кровать с балдахином, шёлковое бельё под чехлом, тумбочки с засохшими цветами в вазах. Тина сняла чехол с кровати, села на край. Простыни были холодными, пахли пылью и прошлым.

— Здесь мы впервые занялись сексом, — сказал он.

— Ты был нежным.

— Я боялся.

— Чего?

— Что ты уйдёшь.

— Я ушла.

— Ты вернулась.

Он сел рядом, взял её за руку.

— Помнишь, как ты танцевала на кухне?

— Босиком. В твоей футболке.

— Ты была красивой.

— Я была пьяной.

— Не важно.

Он улыбнулся. Тина улыбнулась в ответ.

— Помнишь, как ты впервые сказал «я люблю тебя»?

— Ты чихнула и вытерла нос рукавом.

— А ты смотрел и молчал.

— Я думал.

— О чём?

— О том, что ты — единственная.

Она заплакала. Не от боли — от того, что прошлое накрыло её с головой, как та волна, о которой она так долго мечтала.

— Не плачь, — сказал он.

— Я не могу.

— Можешь.

Он обнял её, прижал к себе. Тина уткнулась лицом в его грудь, чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце. Всё то же. И всё иначе.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Скажи, что ты тоже.

— Я люблю тебя, Тина. С первого дня. Даже когда ты врала. Даже когда я выгнал тебя. Даже когда ты ушла.

— Почему ты не сказал?

— Боялся.

— Чего?

— Что ты не поверишь.

— А теперь?

— Теперь я знаю — веришь.

Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах не было страха. Была любовь.

— Трахни меня, — сказала она.

— Здесь?

— Здесь. В первый раз.

— В первый раз мы были в душе.

— Тогда во второй.

Он усмехнулся. Встал, зажёг свечи — те, что нашёл в ящике тумбочки. Старые, почти догоревшие, но ещё живые. Поставил на тумбочку, на подоконник, на комод. В комнате стало тепло, уютно, почти сказочно.

— Раздевайся, — сказал он.

— Помоги.

Он подошёл, начал расстёгивать пуговицы её блузки — медленно, одну за другой, касаясь кожи кончиками пальцев. Тина вздрагивала от каждого прикосновения. Он снял блузку, бросил на пол. Расстегнул джинсы, стянул вместе с трусами — медленно, проводя тканью по её ногам, по бёдрам, по коленям. Тина осталась в одном кружевном бюстгальтере — белом, тонком, почти прозрачном.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторю.

Он расстегнул бюстгальтер одной рукой. Ткань упала на пол. Тина стояла перед ним голая. Не дрожала. Не прикрывалась. Ждала.

Ян разделся сам. Не спеша, не сводя с неё глаз. Снял футболку — открылся торс, татуировка на руке, шрамы на груди. Расстегнул джинсы, стянул боксеры. Его член был уже твёрдым, стоял почти вертикально, головка блестела в свете свечей.

— Ложись, — сказал он.

— На спину?

— На спину.

Она легла на спину. Простыни были прохладными — пахли пылью и прошлым. Ян лёг рядом, повернулся на бок, провёл рукой по её телу — от плеча до бедра, медленно, кончиками пальцев, едва касаясь.

— Закрой глаза, — сказал он.

Она закрыла.

Он целовал её. Не торопясь. Не спеша. Губы — сначала верхнюю, потом нижнюю, смакуя, втягивая, отпуская. Подбородок, шею, яремную ямку — там, где бился пульс. Ключицы — сначала левую, потом правую. Грудь — вокруг сосков, не касаясь, дразня, обводя языком круги, от которых Тина выгибалась и стонала.

— Не открывай глаза, — сказал он.

— Я не открываю.

— Чувствуй.

Его язык скользнул по её соску — влажный, горячий, настойчивый. Тина вцепилась в простыни, закусила губу. Он взял сосок в рот — не сразу, сначала обвёл языком, потом втянул, потом сжал зубами — не больно, ощутимо, так, что она вскрикнула.

— Ян…

— Что?

— Не останавливайся.

— Не остановлюсь.

Он перешёл на второй сосок. Та же игра — язык, губы, зубы. Тина теряла голову. Она хватала ртом воздух, впивалась ногтями в его спину, оставляла красные полосы. Он не останавливался. Он спустился ниже — по животу, по лобку, по внутренней стороне бёдер. Целовал каждую родинку, каждый шрам, каждую линию.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Она раздвинула.

Он лёг между её ног, поцеловал лобок — нежно, почти благоговейно. Потом ниже — провёл языком по влажным складкам, собирая её вкус, её запах, её желание.

— Ян…

— Что?

— Я не выдержу.

— Выдержишь.

Он работал языком — медленно, ритмично, настойчиво. Тина сжимала простыни, кусала губы, стонала, кричала, теряла голос. Она кончила — первый раз, от его языка, от его губ, от того, как он ласкал её клитор круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь.

— Ещё? — спросил он.

— Да, — прошептала она.

Он не остановился. Продолжал — языком, губами, пальцами. Два пальца вошли внутрь — медленно, глубоко, влажно. Она была мокрой, готовой, открытой. Он двигал ими, массировал изнутри, большой палец ласкал клитор. Тина кончила второй раз — волна накрыла её с головой, судорога, крик, слёзы на глазах.

— Ещё? — спросил он.

— Не могу, — прошептала она.

— Можешь.

Он вынул пальцы, поднялся, встал на колени между её ног. Приставил головку ко входу. Не вошёл — водил вверх-вниз, собирая её влагу, дразня.

— Попроси, — сказал он.

— Пожалуйста.

— Не так.

— Пожалуйста, Ян. Войди в меня.

— Ещё.

— Войди в меня, я хочу тебя, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу, чтобы ты заполнил меня, я хочу, чтобы ты был во мне, сильно, глубоко, как в первый раз.

Он вошёл. Резко, глубоко, одним толчком. Тина вскрикнула — от неожиданности, от того, как растянуло, от того, как наполнило. Он замер, давая ей привыкнуть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый удар его пульса внутри себя.

— Двигайся, — попросила она.

— Не торопись.

— Я не могу ждать.

— Можешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу.

Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, потом жёстко, ритмично, вбиваясь в неё с каждым толчком. Тина царапала простыни, теряла голос, теряла себя. Она кончила в третий раз — с криком, содрогаясь всем телом, сжимая его внутри себя. Он не остановился. Продолжал двигаться, пока она кончала, пока её крик не перешёл в хрип.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она открыла глаза. Он нависал над ней — красивый, сильный, её. В его глазах была не только страсть — была благодарность. И любовь. И обещание.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— А ты?

— Я тоже. Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

Он кончил. Горячо, глубоко, с рыком, от которого у Тины мурашки побежали по коже. Она чувствовала, как пульсирует внутри, как наполняет её. Кончила сама — от этого ощущения, от его веса на ней, от того, что он не вышел.

Они лежали, обнявшись, тяжело дышали. Тина чувствовала его вес — горячий, тяжёлый, настоящий.

— Ты меня раздавишь, — сказала она.

— Не раздавлю. Ты сильная.

— Я слабая.

— Слабые не выдерживают такого. А ты выдержала.

Он перекатился на спину, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.

— Ян.

— Мм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что привёл сюда. За то, что напомнил.

— Зачем?

— Чтобы я помнила, откуда мы пришли. И куда идём.

— Куда мы идём?

— Дальше. Вместе.

Он поцеловал её в макушку.

— Вместе, — сказал он.

Они лежали в темноте, обнявшись, и смотрели в потолок. За окном горел город. В комнате было тихо. Только их дыхание. Только треск догорающих свечей. Только его сердце, которое билось ровно и спокойно.

— Ян.

— Что?

— Вера скоро вернётся.

— Знаю.

— Я скучаю.

— Я тоже.

— Мы хорошие родители?

— Лучшие.

— Ты врёшь.

— Немного.

— Но стараемся.

— Стараемся.

Она закрыла глаза.

Сон не шёл. Но было тепло. Спокойно. Хорошо.

Они пролежали так до утра. Не спали. Говорили о прошлом, о будущем, о Вере, о себе.

— Помнишь, как ты боялась, что я выгоню тебя? — спросил он.

— Каждый день.

— А я боялся, что ты уйдёшь.

— Я ушла.

— Ты вернулась.

— Вернулась.

— Почему?

— Потому что ты — мой дом.

Он обнял её крепче.

— А ты — мой, — сказал он.

— Мы друг у друга.

— Всегда.

За окном вставало солнце. Первые лучи проникли сквозь щели в шторах, осветили комнату золотистым светом. Пыль танцевала в воздухе, как в далёком детстве.

— Нам пора, — сказал Ян.

— Куда?

— Домой. К Вере.

— Да.

Они встали, оделись. Медленно, не спеша, как будто не хотели уходить. Тина оглядела комнату — пустую, пыльную, но такую родную.

— Ты купишь этот пентхаус? — спросила она.

— Зачем?

— Чтобы помнить.

— Мы и так помним.

— Хочу приезжать сюда. Иногда.

— Хорошо. Куплю.

Он взял её за руку.

Они вышли. Лифт повёз их вниз. Тина смотрела на своё отражение в зеркале — другую Тину. Не ту, что была тогда. Спокойную, уверенную, счастливую.

— О чём думаешь? — спросил Ян.

— О том, что я не вышла сухой.

— А я и не хотел.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Двери открылись.

Они вышли на улицу.

Город встречал их солнцем, шумом, суетой. Но для них существовали только они. Вдвоём. Как всегда.