Вера уехала к бабушке на выходные.

Тина не знала, что делать с собой. Пентхаус, обычно наполненный детским смехом, криками, топотом маленьких ног, затих. Она ходила по комнатам, трогала вещи, смотрела в окна. Ей было странно. Хорошо, но странно.

Ян вернулся с работы рано. Сказал: «У меня отбой». Тина не поверила. Спросила: «Ты заболел?» Он сказал: «Нет. Я хочу побыть с тобой». Она улыбнулась.

Они заказали пиццу. Не в ресторан, не с доставкой — поехали сами. В маленькую пиццерию на окраине, где не было ни охраны, ни папарацци, ни знакомых лиц. Обычное место для обычных людей. Тина чувствовала себя почти свободной.

— Давно мы так не делали, — сказала она.

— Давно.

— Почему?

— Вера, работа, дела.

— А сейчас?

— Сейчас — только мы.

Он взял её за руку.

Они ели пиццу в машине. На заднем сиденье. Смотрели на ночной город. Разговаривали.

— Помнишь, как мы встретились? — спросила она.

— Ты пришла в мою жизнь и перевернула всё вверх дном.

— Ты заплатил два миллиона за час.

— Не жалею.

— Я тоже.

Он поцеловал её.

Дома они включили музыку. Старую, ту, под которую танцевали когда-то. Тина сняла туфли, встала босиком на ковёр, закрыла глаза.

— Танцуй, — сказал Ян.

— Ты со мной?

— Всегда.

Он подошёл, обнял её. Они танцевали медленно, как в тот раз, на кухне. Без слов. Только музыка, только дыхание, только тепло его рук.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты не устала от меня?

— Нет.

— А я от тебя?

— Нет.

— Странно.

— Что?

— Другие надоедали быстро.

— Я не другие.

— Знаю.

Он поцеловал её в шею.

Ночью они лежали в постели, смотрели в потолок, говорили о прошлом. О том, как боялись друг друга. О том, как боялись признаться. О том, как ошибались.

— Ты жалеешь о чём-нибудь? — спросила она.

— Да.

— О чём?

— Что я выгнал тебя.

— Я вернулась.

— Ты вернулась. Но я потерял год.

— А я?

— Что ты?

— Я потеряла себя. Но нашла тебя.

Он обнял её, прижал к себе.

— Не теряй больше, — сказал он.

— Постараюсь.

Они замолчали. Тишина была тёплой, уютной, как одеяло.

— Ян, — сказала Тина.

— Мм?

— Трахни меня.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он не стал ждать. Встал, зажёг свечи — те самые, что остались после свадьбы. Белые, тонкие, с запахом ванили. Поставил на тумбочку, на подоконник, на комод. В комнате стало тепло, уютно, почти сказочно.

— Раздевайся, — сказал он.

— Помоги.

Он подошёл, начал расстёгивать пуговицы её блузки — медленно, одну за другой, касаясь кожи кончиками пальцами. Тина вздрагивала от каждого прикосновения. Он снял блузку, бросил на пол. Расстегнул джинсы, стянул вместе с трусами — медленно, проводя тканью по её ногам, по бёдрам, по коленям. Тина осталась в одном кружевном бюстгальтере — белом, тонком, почти прозрачном.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторю.

Он расстегнул бюстгальтер одной рукой. Ткань упала на пол. Тина стояла перед ним голая. Не дрожала. Не прикрывалась. Ждала.

Ян разделся сам. Не спеша, не сводя с неё глаз. Снял футболку — открылся торс, татуировка на руке, шрамы на груди. Расстегнул джинсы, стянул боксеры. Его член был уже твёрдым, стоял почти вертикально, головка блестела в свете свечей.

— Ложись, — сказал он.

— На спину?

— На спину.

Она легла на спину. Простыни были прохладными — свежими, пахнущими лавандой. Ян лёг рядом, повернулся на бок, провёл рукой по её телу — от плеча до бедра, медленно, кончиками пальцев, едва касаясь.

— Закрой глаза, — сказал он.

Она закрыла.

Он целовал её. Не торопясь. Не спеша. Губы — сначала верхнюю, потом нижнюю, смакуя, втягивая, отпуская. Подбородок, шею, яремную ямку — там, где бился пульс. Ключицы — сначала левую, потом правую. Грудь — вокруг сосков, не касаясь, дразня, обводя языком круги, от которых Тина выгибалась и стонала.

— Не открывай глаза, — сказал он.

— Я не открываю.

— Чувствуй.

Его язык скользнул по её соску — влажный, горячий, настойчивый. Тина вцепилась в простыни, закусила губу. Он взял сосок в рот — не сразу, сначала обвёл языком, потом втянул, потом сжал зубами — не больно, ощутимо, так, что она вскрикнула.

— Ян…

— Что?

— Не останавливайся.

— Не остановлюсь.

Он перешёл на второй сосок. Та же игра — язык, губы, зубы. Тина теряла голову. Она хватала ртом воздух, впивалась ногтями в его спину, оставляла красные полосы. Он не останавливался. Он спустился ниже — по животу, по лобку, по внутренней стороне бёдер. Целовал каждую родинку, каждый шрам, каждую линию.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Она раздвинула.

Он лёг между её ног, поцеловал лобок — нежно, почти благоговейно. Потом ниже — провёл языком по влажным складкам, собирая её вкус, её запах, её желание.

— Ян…

— Что?

— Я не выдержу.

— Выдержишь.

Он работал языком — медленно, ритмично, настойчиво. Тина сжимала простыни, кусала губы, стонала, кричала, теряла голос. Она кончила — первый раз, от его языка, от его губы, от того, как он ласкал её клитор круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь.

— Ещё? — спросил он.

— Да, — прошептала она.

Он не остановился. Продолжал — языком, губами, пальцами. Два пальца вошли внутрь — медленно, глубоко, влажно. Она была мокрой, готовой, открытой. Он двигал ими, массировал изнутри, большой палец ласкал клитор. Тина кончила второй раз — волна накрыла её с головой, судорога, крик, слёзы на глазах.

— Ещё? — спросил он.

— Не могу, — прошептала она.

— Можешь.

Он вынул пальцы, поднялся, встал на колени между её ног. Приставил головку ко входу. Не вошёл — водил вверх-вниз, собирая её влагу, дразня.

— Попроси, — сказал он.

— Пожалуйста.

— Не так.

— Пожалуйста, Ян. Войди в меня.

— Ещё.

— Войди в меня, я хочу тебя, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу, чтобы ты заполнил меня, я хочу, чтобы ты был во мне, сильно, глубоко, как ты умеешь.

Он вошёл. Резко, глубоко, одним толчком. Тина вскрикнула — от неожиданности, от того, как растянуло, от того, как наполнило. Он замер, давая ей привыкнуть. Она чувствовала каждый миллиметр, каждый удар его пульса внутри себя.

— Двигайся, — попросила она.

— Не торопись.

— Я не могу ждать.

— Можешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу.

Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, потом жёстко, ритмично, вбиваясь в неё с каждым толчком. Тина царапала простыни, теряла голос, теряла себя. Она кончила в третий раз — с криком, содрогаясь всем телом, сжимая его внутри себя. Он не остановился. Продолжал двигаться, пока она кончала, пока её крик не перешёл в хрип.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она открыла глаза. Он нависал над ней — красивый, сильный, её. В его глазах была не только страсть — была благодарность. И любовь.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— А ты?

— Я тоже. Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

Он кончил. Горячо, глубоко, с рыком, от которого у Тины мурашки побежали по коже. Она чувствовала, как пульсирует внутри, как наполняет её. Кончила сама — от этого ощущения, от его веса на ней, от того, что он не вышел.

Они лежали, обнявшись, тяжело дышали. Тина чувствовала его вес — горячий, тяжёлый, настоящий.

— Ты меня раздавишь, — сказала она.

— Не раздавлю. Ты сильная.

— Я слабая.

— Слабые не выдерживают такого. А ты выдержала.

Он перекатился на спину, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.

— Ян.

— Мм?

— Спасибо.

— За что?

— За этот вечер. За пиццу. За танцы. За любовь.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Она закрыла глаза.

В комнате было тихо. Только их дыхание. Только треск догорающих свечей. Только его сердце, которое билось ровно и спокойно.