Это случилось за месяц до того, как он выгнал Тину.

Они сидели на кухне. Обычное утро. Солнце только вставало, заливая комнату золотистым светом. За окном — город, который просыпался, набирал скорость, жил своей жизнью. А здесь, в пентхаусе, было тихо. Только кофемашина гудела и где-то далеко внизу сигналила машина.

Тина готовила завтрак. Яичницу с помидорами, тосты, кофе. Она делала это каждое утро — не потому, что он просил, а потому, что любила. Любила возиться на кухне, смотреть, как он ест, слушать, как он говорит «спасибо». В такие моменты она чувствовала себя почти нормальной. Почти счастливой.

Ян сидел за столом, смотрел в телефон, пил кофе. Он думал о сделке, о партнёрах, о цифрах в отчётах. Работа никогда не отпускала его. Даже здесь, на кухне, с ней.

— Ян, — сказала Тина.

— Мм?

— Ты сегодня рано.

— Встреча в девять.

— Важная?

— Обычная.

Она поставила перед ним тарелку с яичницей. Желтки поджарились ровно, как он любил. Тосты хрустели. Кофе пах свежестью.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Она села напротив, взяла свою чашку, смотрела, как он ест. Медленно, аккуратно, как будто у него была вечность.

— Ты смотришь, — сказал он.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты красивый.

— Ты красивее.

— Ты уже говорил.

— Повторю.

Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ — редко, но когда улыбался, становился другим. Мягче, теплее, человечнее.

— Тина, — сказал он.

— Что?

— Ты чихнула.

— Да. Я чихнула.

— И вытерла нос рукавом.

— Это моя футболка.

— Моя.

— Теперь моя.

Он смотрел на неё. На её лицо — без макияжа, свежее, с ямочками на щеках. На её глаза — карие, с золотыми крапинками. На её губы — припухшие, искусанные. Она была красивой. Не так, как женщины на обложках глянца — а по-настоящему. Живой.

— Другие женщины, — сказал он.

— Какие?

— Те, что были до тебя.

— И что с ними?

— Они бы извинились.

— За что?

— За то, что чихнули. За то, что вытерли нос рукавом. За то, что были не идеальными.

— А я?

— А ты просто чихнула и засмеялась.

— И что?

— Это всё.

Тина не поняла. Смотрела на него, ждала объяснений.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она замерла. Чашка застыла в руке, не донесённая до губ. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро, как у загнанного зверька.

— Что? — спросила она.

— Я люблю тебя.

— Ты… ты серьёзно?

— Никогда не был серьёзнее.

Она поставила чашку. Встала. Подошла к нему. Села на колени, обняла, прижалась.

— Ты пьян? — спросила она.

— Нет.

— Ты спал?

— Нет.

— Ты болен?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что устал бояться.

Она заплакала. Не от боли — от счастья.

— Я люблю тебя, Ян, — сказала она.

— Я знаю.

— Скажи ещё.

— Я люблю тебя, Тина.

— Ещё.

— Я люблю тебя.

Она целовала его — глаза, щёки, губы. Он обнимал её, прижимал к себе, гладил по волосам.

— Никогда не уходи, — сказал он.

— Не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он не знал тогда, что она уже была чужой. Что она работала на Арно. Что она врала ему каждую секунду. Он не знал, что через месяц выгонит её. Что потеряет на год. Что будет пить в одиночестве и смотреть на дверь, в которую она вышла.

Но в тот момент — в то утро, на кухне, с яичницей и кофе — он был счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни.

Теперь, сидя в пентхаусе, глядя на Тину, которая спала рядом, он вспоминал то утро.

— О чём думаешь? — спросила она, не открывая глаз.

— О первом разе.

— О каком?

— Когда я сказал, что люблю тебя.

— Ты был пьян?

— Нет.

— А я думала, что да.

— Почему?

— Потому что ты не говорил таких слов.

— Теперь говорю.

— Знаю.

Она открыла глаза, посмотрела на него.

— Скажи ещё, — попросила она.

— Я люблю тебя, Тина.

— Ещё.

— Я люблю тебя.

— Ещё.

— Я люблю тебя. Сильно. Глупо. Навсегда.

Она улыбнулась. Закрыла глаза.

— Я тоже, — сказала она.

— Знаю.

— Не уходи.

— Не уйду.

Он обнял её, прижал к себе.

За окном светало.