Мать собирала вещи.
Тина стояла в дверях гостевой спальни, прислонившись плечом к косяку. Смотрела, как мать складывает в старую потёртую сумку лекарства — коробочки, блистеры, пузырьки — документы в прозрачном файле, тёплые носки, которые Тина купила ей месяц назад, и французскую книгу, которую мать не читала, но возила с собой везде, потому что она напоминала ей о дочери.
Комната была маленькой, светлой, с окном на лес. За окном — серое небо, голые деревья, камеры на столбах, которые мигали красными огоньками каждые пять секунд. Мать не смотрела на них. Она смотрела на свои руки — морщинистые, с выступающими венами, с обручальным кольцом, которое носила тридцать лет, хотя муж давно ушёл.
— Ты уверена, что это нужно? — спросила мать, не оборачиваясь.
— Да, — сказала Тина.
Она не была уверена. Но выбора не было. Мать не могла остаться. Не могла быть рядом, когда начнётся война. Слишком опасно. Слишком страшно. Тина не вынесет, если с матерью что-то случится.
— Я не хочу бросать тебя, — сказала мать.
Она повернулась. В глазах — не слёзы, но что-то похожее. Тина знала это выражение. Мать так смотрела на неё, когда Тина уходила в первый класс. Когда уезжала в лагерь. Когда уходила в свою первую ночь в эскорте — тогда она тоже стояла в дверях, смотрела на мать, которая смотрела на неё, и обе молчали.
— Ты не бросаешь, — сказала Тина. — Ты уезжаешь в безопасное место. Чтобы я не волновалась.
— А если с тобой что-то случится?
— Не случится.
— Откуда ты знаешь?
— Ян обещал.
Мать усмехнулась. Горько, одними уголками губ.
— Он много чего обещает.
— Он делает.
— Пока да.
Тина подошла, села на край кровати. Взяла мать за руки. Пальцы у матери были холодными, тонкими, с узловатыми суставами. Тинины — теплее, мягче, но тоже с узловатыми суставами. Одинаковые. Женская порода.
— Мам, — сказала Тина.
— Что?
— Ты веришь мне?
— Верю.
— Тогда верь и ему.
Мать молчала. Смотрела на их переплетённые пальцы.
— Я не хочу тебя терять, — сказала она.
— Не потеряешь.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Я сильная.
— Сильные тоже умирают.
— Я не умру.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что мне есть ради кого жить.
Мать подняла голову. Посмотрела Тине в глаза.
— Ради него?
— Ради себя. Он просто помог мне это понять.
Мать кивнула. Высвободила руки. Закрыла сумку — молния заела, пришлось повозиться, но она справилась.
— Кто меня встретит? — спросила она.
— Глеб. Он отвезёт тебя за город. Там дом, охрана, врач. Будешь там, пока всё не кончится.
— А если не кончится?
— Кончится.
— Ты не боишься?
— Немного.
— А он? — мать кивнула в сторону спальни, где Ян ждал в кабинете.
— Он не боится.
— Врёт?
— Наверное.
Мать вздохнула. Встала. Поставила сумку на пол.
— Ты любишь его?
— Да.
— Сильно?
— Сильнее, чем боялась.
Мать обняла её. Крепко, по-матерински, прижимая голову Тины к своему плечу, как в детстве, когда Тина плакала от того, что отец ушёл. Тогда мать говорила: «Всё будет хорошо, дочка. Мы справимся». Сейчас она молчала. Тина чувствовала, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, уверенно. Как тогда.
— Я горжусь тобой, — сказала мать.
— Мам…
— Дай договорить. Я горжусь тобой. Не тем, что ты делала. А тем, что ты не сломалась. Что ты выжила. Что ты нашла его.
— Я сама его нашла?
— Он сам тебя нашёл. Или вы друг друга. Не важно. Важно, что вы вместе.
— Ты не боишься за меня?
— Боюсь. Но ты сильная. Ты справишься.
— А если нет?
— Тогда я буду ждать. Всегда.
Тина отстранилась. Вытерла глаза — слёзы всё-таки потекли, хотя она обещала себе не плакать.
— Я вернусь, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты не будешь плакать?
— Не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
В дверях появился Глеб. Молчаливый, в чёрной куртке, с татуировкой на шее. Он не смотрел на них. Смотрел в пол.
— Машина ждёт, — сказал он.
Мать взяла сумку. Поцеловала Тину в щёку — сухими губами, тёплыми.
— Я люблю тебя, дочка.
— И я тебя, мама.
Она вышла. Тина осталась одна.
Стояла у окна, смотрела, как мать садится в машину — чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Как Глеб садится за руль. Как машина выезжает за ворота. Как скрывается за поворотом.
— Возвращайся, — прошептала Тина.
Машина не слышала.
Но мать — знала.