Мать сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Тина вошла, села напротив. Долго молчала — не знала, с чего начать. Мать не торопилась. Ждала.

— Мам, — сказала Тина.

— Ага.

— Ты простишь меня?

— За что?

— За всё. За то, что я не сказала тебе правду. За то, что ты узнала от соседки. За то, что ты стыдилась меня.

Мать поставила чашку. Звякнула о блюдце.

— Я никогда не стыдилась тебя, Тина. Я боялась за тебя.

— Не ври. Я видела твои глаза.

— Мои глаза видели, как моя дочь умирает от голода и усталости. Мои глаза видели, как ты спишь по три часа в сутки. Мои глаза видели, как ты плачешь в ванной, чтобы я не слышала. А потом пришли деньги. И я сделала вид, что не знаю, откуда они. Это я должна просить прощения. Не ты.

— Мам…

— Дай договорить. Я сделала вид, что ты работаешь в ресторане. Я сделала вид, что не вижу твои синяки. Я сделала вид, что не знаю, чем ты платишь за мою жизнь. Я трусиха. Я слабая. Я позволила тебе умереть за меня.

— Я не умерла.

— Ты умерла внутри. Я видела. Твои глаза стали пустыми. Ты перестала смеяться. Ты перестала писать стихи. Ты перестала быть моей Тиной.

Тина опустила голову.

— Я просто выживала.

— Выживала. А теперь?

— Теперь живу.

— Из-за него?

— Из-за себя. Он просто помог мне это понять.

Мать встала, подошла к окну. Постояла, глядя на лес.

— Он хороший человек?

— Да.

— Он любит тебя?

— Говорит, что да.

— А ты веришь?

— Верю.

— Почему?

— Потому что он мог выгнать меня. Много раз. Не выгнал.

— А ты его?

— Люблю.

Мать повернулась.

— И давно?

— С первого дня. С того самого, когда он заплатил два миллиона за час и сказал: «Я не хочу тебя покупать».

— Два миллиона? За час?

— Это было давно. Он уже не платит.

— А что он делает?

— Любит. Защищает. Спасает.

— От кого?

— От Арно.

— От того, кто угрожал мне?

— Да.

— Он справится?

— Должен.

— А если нет?

— Тогда мы умрём вместе.

Мать подошла, села рядом, взяла Тину за руку.

— Ты не боишься?

— Боюсь.

— А он?

— Он говорит, что нет. Но я знаю — боится. За меня.

— Ты счастлива?

— Да, — сказала Тина. И удивилась. — Впервые в жизни — счастлива.

— Из-за него?

— Из-за себя. Он просто помог.

Мать заплакала. Тина обняла её.

— Не плачь, мама.

— Я плачу от радости, — сказала мать сквозь слёзы. — Моя дочь счастлива.

— Твоя дочь счастлива.

— Тина.

— Что?

— Я горжусь тобой.

— Чем?

— Тем, что ты не сломалась. Тем, что ты выжила. Тем, что ты нашла любовь.

— Ты тоже не сломалась.

— Я сломалась. Когда увидела тебя в первый раз после той ночи.

— После какой ночи?

— После того, как ты убежала от клиента. Избитая, в крови, босиком. Ты пришла домой в три часа ночи, думала, я сплю. А я не спала. Я слышала, как ты плачешь в ванной. Я хотела войти, обнять, сказать: «Всё будет хорошо». Но не вошла. Испугалась. Слабая.

— Ты не слабая, мама.

— Слабая. Но больше не буду.

Она вытерла слёзы, посмотрела Тине в глаза.

— Если этот ваш Арно придёт сюда — я сама выйду к нему. Скажу: «Убирайся. Мою дочь ты не получишь».

— Мама, он убьёт тебя.

— Пусть. Я старая. Я уже пожила. А ты — молодая. Ты должна жить.

— Я не позволю.

— Не тебе решать.

Тина хотела возразить, но мать приложила палец к её губам.

— Тише. Я сказала.

Они сидели, обнявшись, на кухне загородного дома, под охраной, под камерами, под угрозой смерти. И впервые за долгое время Тина чувствовала — не страх, не вину, не стыд. А спокойствие.

— Мам.

— Ага.

— Я хочу, чтобы ты знала. Я не жалею. Ни о чём.

— И правильно. Жалеть — себя не уважать.

— Ты у кого научилась таким умным словам?

— Жизнь научила. Она — хороший учитель. Только уроки дорогие.

— Зато запоминаются.

— Зато запоминаются.

Они помолчали. Тишину нарушал только треск камина.

— Тина.

— Да?

— А давай чай пить? Холодный уже.

— Давай.

Мать встала, включила чайник. Достала новые чашки — красивые, фарфоровые, с золотым ободком.

— Это откуда?

— Ян подарил. Сказал: «Маме». Я сначала не поняла. Потом поняла.

— И как ты?

— А что я? Мама и есть мама. Даже если дочь живёт в пентхаусе и её охраняют как президента.

Тина улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, не через силу, не сквозь слёзы.

— Спасибо, мама.

— За что?

— За то, что ты есть.

— А куда я денусь? Только никуда.

Чайник закипел. Мать заварила чай, разлила по чашкам. Сели напротив друг друга.

— Тина.

— Да?

— А что ты будешь делать, когда всё закончится?

— Не знаю. Жить.

— Как?

— Обычно. Работать, гулять, путешествовать.

— С ним?

— С ним.

— А дети?

— Будут. Когда-нибудь.

— Я нянчить буду.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Тина смотрела на мать — на её седые волосы, на её морщины, на её уставшие, но живые глаза. И думала: «Как я могла бояться тебя? Как я могла стыдиться? Ты — моя мама. Ты — моя жизнь».

— Мам.

— Ага.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, дочка. И я тебя.

Чай остывал. Камин потрескивал. За окном темнело.

Где-то там, в лесу, пряталась смерть. Но здесь, на кухне, была жизнь.