— Правда тебе действительно нужна? — поинтересовался Эрнман. — Ты уверен? Иногда без нее намного легче.

Пётр до сих пор не мог избавиться от ощущения, что все это не по-настоящему. Вроде как глупо цепляться за веру в иллюзии — не в его возрасте, не с его опытом. Но иллюзии спасают, позволяют хотя бы ненадолго убедить себя, что мир на самом деле не такой. Казалось бы: чего уже бояться после того, как он, Пётр, видел людей с разорванными лицами, умерших от лучевой болезни, лишенных кожи, пытающихся убить его? Разве остались еще грани, за которыми может скрываться нечто ужасающее?

Как оказалось, остались. Потому что при всех ужасных событиях, свалившихся на него за последние дни, Пётр всегда очень четко разделял людей на «своих» и «чужих». «Свои» — те, кто не хотел попадать в такую ситуацию, кто просто надеялся отдохнуть на корабле и уж точно ничего не сделал, чтобы заслужить мучительную смерть. «Чужие» — пираты, которые готовы пролить сколько угодно крови только потому, что их другие способы заработка не привлекают. Наемники ненадолго задержались в серой зоне, но под конец Пётр решил, что они все-таки чужие, слишком уж дикие методы они использовали.

А потом был миг, который он вряд ли уже забудет. Волчья маска исчезает, за ней скрывается знакомое лицо… и одновременно не знакомое. Та Катя, которую он знал, с которой был все эти дни, уже бросилась бы к нему, обняла, расплакалась… Эта даже не улыбнулась. Но и абсолютно равнодушной она не казалась, она рассматривала его с отстраненным любопытством, как экзотическое животное.

Пётр раньше не знал, что такое быстрое перевоплощение вообще возможно. Он пытался разобраться, осознать, что теперь делать, как это исправить… Но исправить ее было нельзя. Ему все же пришлось принять тот факт, что Катя — вот это существо, а остальное было вынужденной мимикрией.

— Ты будешь для нас помехой? — спросила она.

— Нет, но…

— Тогда нет смысла убивать тебя.

Он хотел поговорить, у него появилось столько вопросов! Но ей это оказалось не нужно. Она ушла, и Эрнман запретил следовать за ней. Вскоре появился один из поваров — Мирослав, хотя это, конечно, вряд ли его настоящее имя. Он удивился тому, что Пётр здесь и все еще жив, но вопросы задавать не стал. Похоже, в команде он был младшим и просто принимал то, что решили другие.

Именно он, здоровенный, крепкий и, казалось, неутомимый, рассортировывал теперь награбленное пиратами. Личные вещи пассажиров наемникам действительно были не нужны, и Мирослав небрежно отбрасывал в сторону золотые браслеты и бриллиантовые колье, которые вполне могли стоить миллионы. Оставлял он только наличные деньги и необработанные камни — Пётр понятия не имел, откуда они взялись.

Это его как раз не волновало. Ни деньги, ни камни, ни прибыль наемников. Он стоял рядом с Эрнманом, облокотившись на перила, и смотрел на бесконечный океан. Такой спокойный, обманчиво мирный… как будто не он совсем недавно напитался кровью.

Всюду иллюзии. Спокойный океан и океан, который топит корабли, — одна и та же вода, просто в разное время. Может, один и тот же человек тоже бывает разным?

Внутри засела незнакомая ноющая боль. Пётр пока не искал ей название.

— Без правды будет хуже, — признал он. — Хотя я не понимаю, зачем тебе отвечать мне…

— Просто так. Я вижу, как ты смотришь на нее…

— На Катю?

— Она не Катя.

— Точно так же, как ты не Эрнман, — усмехнулся Пётр. — Скажешь мне ваши настоящие имена?

— Нет, этого не скажу.

— Ну так какая может быть правда?

— Более-менее объективная, — пожал плечами его собеседник. Грим он так и не снял, вряд ли это возможно было сделать быстро. Смысла прятать лицо не осталось, Пётр уже видел Катю и Мирослава… Которые не Катя и не Мирослав. — Наша операция пошла не совсем по плану, и это включает твои отношения с ней. Это не первые отношения… Но первый на моей памяти случай, когда кто-то относится к этому так серьезно.

— Ты понятия не имеешь, как я к ней отношусь. Так значит, она волк? — поспешил сменить тему Пётр.

— Уже очевидно, что да. И всегда им была.

— Потому что это она все организовала?

— Не только поэтому. Скорее, связь обратная: она организовала все это, потому что она волк. Но что такое волк? Если угадаешь, можешь считать, что правду ты не получил в подарок, а заслужил.

Снова Эрнман и его игры… На этот раз не насмерть — уже спасибо! Хотя по-прежнему жестоко.

Петру не нужно было ничего угадывать, он давно уже знал, о чем идет речь. Он просто не хотел произносить это вслух, потому что, как только слово прозвучало, не верить в него уже нельзя.

Но ведь и прятаться нельзя! Нужно сказать, даже если боль в груди усилится, даже если все то, о чем он никогда толком не размышлял, но подсознательно давно уже надеялся, станет невозможным.

— Она клинический психопат.

Вот так. Одно короткое слово — и бездна между нормальной жизнью и непрекращающимся безумием.

Эрнман, внимательно наблюдавший за ним, сдержанно улыбнулся. Его произнесенное слово нисколько не беспокоило, потому что для него оно не меняло мир, оно было частью мира с самого начала.

— Скорее, социопат. Но высокофункциональный и обладающий повышенным интеллектом.

Катя — другого имени Эрнман ей не дал, приходилось довольствоваться придуманным — была достаточно умна, чтобы осознать собственное психическое отклонение. Такое редко, но случается. Отклонение это было серьезным и опасным, она рано приняла то, что не сможет подавить свою тягу к насилию и убийствам. Это было похоже на приступы: иногда нападение на другого человека становилось единственным, о чем она могла думать, и остановить такое усилием воли было все равно что остановить приступ эпилепсии просто потому, что тебе так хочется.

Для таких, как она, открыто всего два пути: поддаться темной страсти или согласиться на лечение. Однако лечение такого уровня превращает пациента чуть ли не в овощ, для которого высшее достижение — умение завязывать шнурки. Все равно выигрышный сценарий для общества, только вот социопаты не склонны жертвовать собой.

Такие, как Катя, часто становятся серийными убийцами — очень опасными, почти неуловимыми благодаря своему интеллекту. Может быть, и она бы пошла такой дорогой, если бы рядом не оказались ее будущие подчиненные. Эрнман не сказал, сколько их всего, но тому, кто видел их эмблему, несложно догадаться.

— Друзья детства? — предположил Пётр.

— Вроде того. Она рассказала, кто она такая и чего хочет. Сказала, какой у нее план. Предложила помочь.

— Надо полагать, предложением это было только один раз?

— Она никогда никого не заставляла, если ты об этом. Просто каждый из нас понимал, что мы окажемся на другой стороне закона. После такого нельзя сказать «Ой, я больше не буду» и пойти работать кассиром в магазин. Вся жизнь строится по-другому…

Катя и правда нашла неплохой способ извлечь максимум пользы из своего отклонения. Она была идеальной убийцей: никогда не сомневалась и умела добиваться цели. А чтобы за ней не гонялась вся городская полиция, она охотилась исключительно на преступников, тех, у кого и так было много врагов. Не из благородных побуждений — даже если кому-то из ее союзников нравилось так думать, хотя не похоже, что Эрнман был настолько наивен. Катя понимала: к расследованию смерти преступника с куда меньшей вероятностью привлекут полицию. Позже те самые «Три поросенка» и вовсе вышли на международный уровень, границы между странами всегда усложняют расследование. Катя была человеком, у которого никогда не дрогнет рука, который никогда не станет нерешительным, который почти не способен чувствовать страх — это тоже было частью диагноза.

Для нее главным было убийство. Добившись своей цели, она на долгие месяцы успокаивалась. При этом Катя делала все, чтобы ее союзники от каждой операции получали внушительный доход, который позволял им вести сытую, благополучную жизнь.

— Только не думай, что мы все в этом из-за денег, — уточнил Эрнман. — По-разному для каждого… Да, деньги для нас важны, так а для кого они не важны? Но тяга к преступлениям как таковая — это фишка исключительно Кати. Для остальных важно что-то другое… Например, возможность восстановить справедливость. Уберечь своих близких. Наказать тех, кого не накажет больше никто.

Если брать во внимание такие причины, миссия на «Хангане» подошла им идеально. Пиратские нападения в этих водах не были редкостью, начались они много десятилетий назад, и за прошедшие годы похищения и выкуп оформились в полноценный бизнес — со своими ведущими профессионалами и гарантиями качества. Но недавно появилась группировка, действовавшая с особой жестокостью, неизменно вырезавшая экипаж и обслуживающий персонал, оставлявшая в живых только заложников.

Катя не могла пройти мимо такого.

— Она отражает жестокость, — пояснил Эрнман. — Одна из ее… фишек. Чем больше жестокости со стороны потенциальной жертвы, тем больше Кате хочется убить, тем более кровавым это убийство будет. Но в случае с «Ханганой» дело было не только в Кате. В нашей команде есть человек, которому очень важна справедливость. Он сразу поставил условие: он с нами, только если считает, что жертва Кати достойна смерти.

— Он сейчас не здесь, я полагаю?

— Нет, он не терпит кровь, но он помогает нам иначе. И чтобы он это делал, нужно его согласие на очередную охоту. Ему хватило нескольких снимков того, что уже сотворили пираты, чтобы одобрить миссию на «Хангане».

— Откуда вы знали, что это будет именно «Хангана»?

— Мы следили за пиратами с тех пор, как началась подготовка в операции, примерно в тот период, когда завербовали Ивону.

— В Даркнете вы написали не это, — напомнил Пётр.

— Ты действительно ожидал от нас кристальной честности в Даркнете? Который, конечно же, известен в первую очередь как пристанище искренних и добрых людей?

— Зачем было вообще что-то писать там?

— Очередной каприз того из нас, кто очень ценит справедливость. Ему кажется, что, если мы будем устраивать такие демонстрации, получится не только резня, но и урок другим. Как по мне, слишком сентиментальные надежды, но мы привыкли прощать друг другу маленькие капризы.

Когда стало ясно, что захватят именно «Хангану», наемники внедрились и в экипаж, и в число пассажиров. Такого, как Эрнман, на работу бы не наняли — ног он был лишен по-настоящему, поэтому он сочинил легенду про шведского магната, отправившегося в свое последнее путешествие.

— А Мелисса? — не выдержал Пётр. — Она знала о том, кто ты такой?

Эрнман заметно помрачнел, и это было первым указанием на то, что совесть у него все-таки есть.

— Нет, она не знала.

— Как ты умудрился скрыть это от нее? Все эти стомы…

— Стомы — часть грима, — перебил его Эрнман. — У меня только ног действительно нет, все остальное работает идеально. Мелисса, впрочем, об этом не знала. Ей я сказал, что буду обслуживать себя сам — заявление вполне в духе упрямого ворчливого старика. Ей полагалось пару раз покатать меня на коляске и периодически изображать переводчика, все.

— Если она была не так уж нужна, зачем тащить ее сюда? Зачем рисковать ею?

— Потому что богатый старый швед не отправился бы в такое путешествие без сиделки, даже если трясется над своей самостоятельностью. Она должна быть при нем, без Мелиссы образ бы получился неполным… Но я до последнего был уверен, что сумею ее сохранить. Худшее, что я делал с ней, — давал ей снотворное, чтобы она не видела, как я устанавливаю ловушки. Но она должна была пережить все это!

Петру хотелось обвинять собеседника и дальше, убедить его, что это он, Эрнман, виноват в бессмысленной гибели молодой женщины… Но Пётр так не мог. Не потому, что боялся наемников. Он действительно не считал, что ошибка Эрнмана была так уж велика. Его расчет оправдался, пираты не собирались убивать Мелиссу, это сделала Ивона в приступе истерики, а приступ истерики — явление непредсказуемое.

— Мирослав устроился поваром, — продолжил Эрнман. — Это ему несложно, он действительно отлично готовит.

— Когда не убивает людей? — не выдержал Пётр.

Однако смутить наемника было невозможно:

— У всех свои интересы. Он это делает по необходимости, в отличие от некоторых.

Это была странная ситуация, невозможная просто… Эрнман — союзник Кати, а вот Пётр имел полное право выступить в роли обвинителя. Тем не менее, когда Эрнман намекнул на Катю, именно Пётр почувствовал смущение и желание вступиться за нее. Это запутывало еще больше…

— Так значит, Кате нравится фотография? Судя по тому, какую роль она выбрала.

— Кате нравится убивать людей. Все остальное она просто изучает для этой цели. Она обладает феноменальной памятью и артистизмом.

— Мне всегда казалось, что у социопатов с артистизмом туго…

— Потому что ты никогда не углублялся в тему, — покачал головой Эрнман. — Социопаты не способны на эмпатию — на понимание и разделение чьих-то чувств. Но это только на эмоциональном уровне. На интеллектуальном уровне они могут изучить чувства и их основные признаки, запомнить правильные реакции. Именно поэтому социопаты при знакомстве очаровывают гораздо быстрее, чем обычные люди. Они не собираются быть собой, потому что знают: за такое в их случае сажают. Поэтому они настраиваются на то, чтобы изобразить приятного собеседнику человека.

— Или влюбленного в собеседника человека…

— Об этом пока не будем. Хотя я мог бы посыпать тебе соль на рану, сообщив, что большинство социопатов склонны к промискуитету. Ты ведь уже переспал с ней, не так ли?

— Иди на хрен…

— Осуждать я не буду, — рассмеялся Эрнман. — Как я уже сказал, у всех свои интересы. Если это случилось, я больше чем уверен, что инициатором была она. Хотя не представляй ее главным злодеем в этой истории, прошу. У меня тоже есть свои интересы. Например, то устройство в сейфе — мое изобретение.

— Вызывающее лучевую болезнь?

— Теперь уже очевидно, что да. Был такой японец, Хисаши Оучи… Стал жертвой несчастного случая во время переработки урана. Неверное движение, случайная вспышка — и вот уже организм жертвы мертв, хотя сама жертва еще не осознала этого, она в первое время даже чувствует себя хорошо. Но обратной дороги и лечения нет, тело теряет способность создавать новые клетки.

— Медленная мучительная смерть, — сухо уточнил Пётр.

И снова никакого смущения:

— Она самая. Я повторил то, что произошло с Оучи, уже в контролируемых условиях. На «Хангане» прошел первый тестовый запуск, как по мне, вполне успешный. Не забудь сказать спасателям, что сейф лучше не открывать… Так вот, это моя игра. Катя такие убийства не любит, ей больше контактные по душе.

— Надо полагать, взрыв конфеты у человека во рту — тоже твоя работа?

— Да, пожилой господин Эрнман периодически сбегал от своей спящей сиделки и оставлял подарочки пиратам. Ну а что делать? Катя в то время была в числе заложников, она действовать не могла, а численность пиратов нужно было срочно сократить, да и внести хаос в коллектив всегда полезно.

Пётр постарался вспомнить первые дни после захвата корабля. Катя большую часть времени находилась рядом с ним… Может, она чем-то выдала себя? Намекнула, кто притаился в овечьей шкуре?

Нет, такого просто не было. В те дни он еще не был по-настоящему увлечен ею, он оценивал ее объективно. Играла она безупречно, этого не отнять…

— Она долго не выдержала, — добавил Эрнман. — В плену, я имею в виду. Получается, это она привела нас на «Хангану», а своих целей добивался только я, она сидела на скамейке запасных. С этим нужно было заканчивать.

— Как она устроила перестрелку в ресторане?

— Она не устраивала, не в ее стиле. Но ей достаточно было передать команду Мирославу, а уже он придумал, как их отравить.

— Его и других поваров обыскали… У них не было ни яда, ни наркотиков!

— Хороший повар тебя взглядом отравит! — рассмеялся наемник.

— Сомневаюсь, что такого повара можно назвать хорошим…

— И тем не менее, Мирослав делает то, что нужно. Я — то, что приносит новые знания. Катя развлекается. Четвертый участник нашей команды обеспечивает нас средствами к существованию.

Пётр хотел спросить, кого же убила Катя, но сдержался. Вопрос должен приносить новые знания, а не причинять боль. В этом случае ему не требовался ответ… Разве станет лучше, если он выяснит, что кожу с того пирата сняла Катя? И не важно, заслужил он такое или нет… Она сделала это, смогла сделать… Это больше, чем убийство врага. Это чистое безумие.

То самое безумие, которое должно отталкивать от нее, пробуждать ненависть к этому существу… Однако есть люди, которые верны ей много лет, и есть Пётр, который не чувствует ненависти прямо сейчас. За это было стыдно, даже немного страшно, однако изменить у него ничего пока не получалось.

— Так почему ты рассказал мне правду?

— Две причины, — отозвался Эрнман, разглядывая далекий, уже розовеющий перед закатом горизонт. — Одна тебе понравится, вторая — нет.

— Как те самые легендарные две новости, хорошая и плохая?

— Да, примерно так.

— Начни с хорошей, — позволил Пётр.

— Ты чем-то зацепил ее. Я уже не раз наблюдал на заданиях, как она выбирает себе питомцев исключительно для снятия стресса. Они ничего не значили для нее. Одного, который решил выслужиться и получить награду за ее поимку, она даже убила. Но с тобой почему-то все по-другому.

— Потому что я еще жив?

— Ну, это не такое уж большое достижение. Гораздо важнее то, что она очень быстро от тебя удрала, ей некомфортно говорить с тобой. А это, если что, уже эмоции! Социопаты обладают разным уровнем доступных им эмоций. Некоторые лишены их полностью, но это не случай Кати. Даже ее страсть к убийствам — показатель того, что некое эмоциональное удовольствие ей доступно.

— Плохой пример.

— Но не единственный. Мы никогда не говорим о таком открыто, но я знаю, что мы ей по-своему небезразличны, вся наша команда. Я не могу сказать, что Катя нас любит. Но она идет на определенные уступки, и она сделает все, что в ее силах, чтобы мы не пострадали. При этом нас она знает много лет, а тебя — всего ничего. Получается, даже за это время она увидела в тебе нечто особенное. То, что ты врач, ее не колышет, ее благородство профессии не впечатляет. Значит, нарыла что-нибудь любопытное… А может, и нет никакого объяснения, это просто происходит. С ее желанием убивать примерно такая же история.

— И снова плохой пример, — вздохнул Пётр.

Он хотел бы сказать, в первую очередь себе, а не Эрнману, что ему это не важно. Значение имеет лишь то, что Катя социопат, она не та, за кого он ее принимал, а значит, между ними ничего не может быть. Хотел бы — но не мог, потому что все имело значение. То, о чем говорил наемник, отзывалось обнадеживающим теплом внутри, и Пётр злился на себя за это, но реагировать иначе не мог.

— Давай вторую новость, — проворчал он. — Хорошая оказалась не очень хорошей.

— Не переживай, вторая уж точно будет плохой! Ты ее любишь.

— Новость?

— Искрометно пошутил. Катю. Ты любишь Катю. Можешь не кривиться, я был в этом почти уверен пять секунд назад, а теперь убедился окончательно — по тому, как ты отреагировал на мои слова.

— Ты теперь еще и психолог?

— Я родился им, — ухмыльнулся Эрнман.

Как же это паршиво… Не то, что Пётр не мог сказать ему, что он не угадал, все совсем не так. Плохо, что Пётр не мог поверить в это.

Ему только и оставалось, что продолжать разговор с наемником, прятаться за словами от собственных мыслей и чувств.

— Тогда это не две новости, а одна. Если я якобы люблю ее, она заинтересовалась этим.

— Я бы пошутил про новость, но это и первый раз было не смешно, — заметил наемник. — Не знаю, огорчу я тебя этим или обрадую, но Кате плевать на то, что ты чувствуешь к ней. Восприятие чужих чувств — эмпатия, на которую она по-прежнему не способна, как ты ее ни поверни. Забавно это даже… То, что вы, вероятно, что-то друг для друга значите, каждый по своим причинам, но никак не сможете это использовать. Вы слишком разные, она не покинет свой мир, потому что нормальный ей не подходит. Ты не покинешь свой, потому что не сможешь, ты ж доктор, положительный персонаж, ты не разрешишь ей убивать даже плохих парней, они достойны суда и все такое. Ты не псих, что уже печально.

— Ты тоже не псих — но ты много лет с ней!

Пётр понятия не имел, зачем сказал это. Ему следовало не спорить, а соглашаться, доказывать, что Кате нужна помощь, ее нужно лечить, нельзя вот так поддерживать ее пороки… Но он слишком хорошо понимал, насколько лживой стала бы такая игра в благородство.

Эрнман вполне мог понять это, он уже не раз доказывал, что проницателен. Он просто не посчитал нужным такое обсуждать. Наемник перевел взгляд на свои протезы и улыбнулся с бесконечной печалью.

— Когда я узнал правду о… Кате, многим казалось, что она была добра ко мне. Я связался с очень нехорошим человеком. Она пыталась предупредить меня об этом, но я не слушал. Разве это не любовь? Не желание спасти того, кто тебе дорог? Многие, знающие нашу историю лишь отчасти, верят в это до сих пор. Я сначала тоже верил. Но потом я стал старше, начал углубленно изучать социопатов, и понял, что тогда произошло на самом деле.

— И что же?

— Она не пыталась меня спасти. Она не хотела, чтобы тот человек манипулировал мной, потому что она сама собиралась взять под контроль мою жизнь. Она меня не любила, она меня использовала.

— А ты?

— А я позволил меня использовать.

* * *

Правда ударила больно, жестко, и Фил пока не знал, как с ней смириться… Сможет ли он? Нужно ли?

Когда он пришел в себя в больнице, он почувствовал радость. Яркую, ни с чем не сравнимую радость того, кого уже коснулась смерть — но он вывернулся в последний момент, сбежал, он получил еще много-много лет! Изначально жизнь дается каждому просто так, независимо от его воли. Но Фил свою заслужил, он мучился не зря, и это все меняет!

Он так думал. А потом эйфория отступила, и он заметил, как отводят взгляды врачи, как украдкой смахивают слезы некоторые медсестры. Родителей к нему тогда еще не пускали, он был в реанимации… Он попытался понять, почему. Фил ощупывал свое лицо, стараясь определить, не изуродован ли он ожогами. Нет же, даже волосы толком не обгорели! Куда больший вред ему нанес дым, которым он надышался, огонь его тоже коснулся, однако не так уж сильно. Раны и переломы? Их он толком не чувствовал, но он вообще пока плохо контролировал свое тело из-за всех обезболивающих, которыми его накачивали. Неужели медики жалеют его как маленького мальчика, оказавшегося в больнице? Да это же бред, он выздоровеет, главное, что жив остался!

Он и правда долго не понимал… Он надеялся, что ему объяснят родители, однако родителей к нему все еще не пускали. Вместо них пришла пожилая женщина, представившаяся больничным психологом.

— Филипп, ты… ты правда не чувствуешь? — печально спросила она.

— Все я чувствую!

— И в этом проблема. Кое-что ты чувствовать не можешь. Это фантомные боли своего рода… Они пройдут!

— Да о чем вы говорите?! — разозлился Фил.

— Врачи восстановили все, что могли. Но… Ноги обгорели слишком сильно — там, где на тебя обрушилась балка. Поэтому ноги пришлось ампутировать.

Она говорила что-то еще — о том, что существуют замечательные программы реабилитации, о том, как быстро совершенствуются протезы, как ему обязательно помогут… Фил не слушал. Он приподнялся на локтях и откинул в сторону простыню, которой его прикрывали. Он увидел.

Он закричал.

Потом была суета, уколы, темнота, поглотившая его… Врачи решили, что он тяжело воспринял эту новость, потому что ему слишком рано позволили проснуться, он еще недостаточно окреп. Идиоты, какие же идиоты! Он тяжело воспринял эту новость, потому что у него больше нет ног! Ему тринадцать лет — а ног у него не будет никогда… И плевать ему на протезы и очень модные костыли, ему ноги нужны… Ему нужна его жизнь!

Это нечестно, все не может закончиться вот так… Он же ни в чем не виноват… Ну, почти ни в чем. Он не совершал серьезных преступлений, вот что несомненно! Так за что же он наказан?!

Это были сложные дни, мутные, сливавшиеся друг с другом. В первое время у Фила никак не получалось взять себя в руки. Он кричал, плакал, он просил все отменить, просто взять и отменить… Он будет хорошим, он будет делать, что скажут, только пусть ему вернут ноги!

Потом ему пришлось признать, что это бесполезно. Не с помощью психологов и врачей признать — самому. Да, он выбрался. Но смерть он не победил, она взяла за отступление чудовищную плату. Он теперь инвалид, жалкий калека, обреченный смотреть на людей снизу вверх. Все его планы, его мечты — все разом оказалось перечеркнуто! Так зачем же ему жить?

Ради мести, например. Вполне достойный повод.

Эта мысль стала первым источником сил за долгие дни страданий. Фил быстро выяснил, что в тот день пострадал только один человек — он! Остальных он вывел, так что причину искать не приходится. Он не винил этих укурышей или даже Эдика, им он мстить не собирался. Но он винил Тимура — и даже не сомневался, что прав!

Он был там. Этот бугай ворвался в домик, он стоял в шаге от Фила, ему достаточно было протянуть руку, помочь… спасти! Если бы он это сделал, быть может, Фил сумел бы сохранить ноги, ему не пришлось бы жертвовать ими, вытаскивая самого себя из обломков. Тимур его видел, это Фил знал наверняка. Он принял решение не помогать…

И за это решение он ответит. Фил понимал, что придумал сомнительную причину для жизни, это долго не продлится, но прямо сейчас ему нужно было нечто подобное, чтобы не сойти с ума от горя и страха перед будущим.

Он рассказал обо всем родителям, когда их наконец к нему пустили. Он велел им позвать следователя, адвоката, желательно еще и журналистов найти, сделать все, чтобы на этот раз Свиров не выкрутился! Начать можно с оставления в опасности, ну а потом Фил раскрыл бы и тайну с видео, хранящимися на карте памяти в кабинете Тимура…

Ему казалось, что на первом этапе плана промедления точно не будет — ровно до того момента, как мама отвела заплаканные глаза, а Боренька твердо произнес:

— Не будем мы никого звать. Мы понимаем, что ты пострадал, и очень тебе сочувствуем. Но это не повод сочинять всякие небылицы.

Фил такого не ожидал. Он, никогда прежде не робевший перед Боренькой, сейчас даже не знал, что сказать. Но все же ему удалось собраться, пояснить:

— Я ничего не придумывал!

— Доктора предупреждали, что лекарства могли повлиять на твою память, — тихо сказала мама, не глядя на него.

— А знаешь, что еще повлияло на мою память? Отрезанные ноги! — вспылил Фил. — Свиров там был! Он меня видел! Он просто не захотел меня спасать!

— Ты напрасно наговариваешь на хорошего человека, — укоризненно заметил Боренька. — Он о тебе беспокоится!

— Да пусть в жопу себе засунет свое беспокойство!

— Филипп, не надо так! — всхлипнула мама.

— Ты кому хамишь, паршивец?! — рявкнул Боренька. — С чего ты взял, что твое мнение — главное? О нем заботятся, а он еще гавкает!

И тут Фил наконец понял. Может, следовало догадаться раньше, но лекарства действительно мешали… А может, не в лекарствах дело. Может, ему просто не хотелось верить, что его родители способны на такое.

Теперь вот пришлось.

— Он вам заплатил, — прошептал Фил. — А вы взяли деньги…

— Тимур дал деньги на твою реабилитацию! — гордо объявил Боренька.

— Вы взяли деньги, хотя знали, что эта гнида останется безнаказанной!

— Ты опять нарываешься!

— Вы продали меня!

Фил снова кричал и не мог остановиться. Было так больно… Болело тело, еще не восстановившееся после травм. И что-то в груди, то, чему он не мог дать название. И ноги, которых больше нет.

Родителей увели врачи, Филу сделали укол, отключивший его почти на сутки.

Когда он снова проснулся, рядом была только мама. Она по-прежнему выглядела заплаканной, но теперь слезы высохли, она задремала. Фил сначала не будил ее, просто смотрел, пытаясь понять, как она могла… Наверно, только так и могла. Злиться на нее почему-то не получалось. Фил чувствовал себя так, будто на него навалилась гигантская металлическая плита, она уже не даст ему освободиться, никогда…

— Я всегда тебе мешал, верно? — спросил он.

Мама вздрогнула, встрепенулась, открыла глаза, нервно оглядываясь по сторонам. Потом перевела взгляд на Фила, робко улыбнулась ему. Конечно же, вопрос она не слышала.

— Ты проснулся, милый!

— Я всегда тебе мешал? — повторил Фил. Улыбаться не было сил. — Это из-за меня ты выскочила за Бореньку, а уже он изговнял тебе жизнь. За это ты мне мстишь… В принципе, имеешь право.

— Филипп! — возмутилась мама. — Ну что ты такое говоришь?! Я бы никогда не стала тебе мстить, я люблю тебя! И Бореньку тоже люблю! У нас счастливая семья!

— Наша счастливая семья продала меня Свирову со скидкой или по полной цене?

— Ты опять начинаешь?

— Я не буду, да… Смысла нет. Ты все равно сделаешь так, как он скажет. И не просто сделаешь, ты сумеешь поверить, что он прав, так тебе проще жить. Удивительно гибкая психика… Это может считаться суперспособностью?

— Ты и сам не понимаешь, какие злые вещи говоришь, — всхлипнула мама. — Но я тебя прощаю! Потому что ты болен, тебе сложно осознать правду… Тебе будет стыдно, когда ты разберешься. Только не волнуйся, я тебя все равно люблю!

— Я и не волнуюсь. А ты никогда меня по-настоящему не любила.

— Филипп!

— Это не открытие, — покачал головой он. — Ты сейчас начнешь напоминать мне про лекарства, но… Я знаю давно. Случайно подслушал твой разговор с тетей Светой.

— Какой еще разговор?

— О том, что ты родила ребенка от человека, который казался тебе монстром, и боишься, что черты папаши передались отродью. Мне бы ты никогда такое не сказала, но с тетей Светой ты была честна.

Мама открыла рот, потом закрыла — без единого звука. Наверно, ей очень хотелось быстро ему возразить, но у нее ничего не получилось. Потому что такой разговор действительно был, да еще и недавно, она не могла забыть.

Фил не собирался упрекать ее этим. Разве можно любить кого-то против воли? Или заставить полюбить упреками? Да и потом, мама и так была достаточно наказана многолетним союзом с Боренькой. Пока у Фила все шло хорошо, он готов был проигнорировать это и идти дальше.

Теперь хорошо не было.

Мама на несколько секунд прикрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь. Когда она снова обратилась к Филу, ее голос звучал спокойней.

— Мы не говорили о твоем отце, потому что он не участвовал в твоей жизни. Да и я не знала, как к этому подступиться. Я никогда не скрывала, что Боренька — не твой отец. И я готова была ответить на твои вопросы, если бы ты спросил.

— Считай, что я спрашиваю сейчас.

— Твой отец не был ни плохим, ни хорошим человеком. Просто не моим. У нас и романа-то не было… Мы учились вместе, иногда бывали в общих компаниях. Он был потрясающе красивым… Ты очень на него похож. Я решила, что, если пересплю с ним, он станет моим парнем. Но роман у нас так и не случился. Он уехал учиться за границу и, насколько мне известно, в Россию не вернулся. Я родила тебя и никогда не жалела об этом.

Вот теперь она смутила Фила. Он прекрасно знал, что мама не умеет врать. Она и не врала — прямо сейчас. Так уверенно она сумела бы произнести только правду. Подвох заключался в том, что и тогда, рыдая вместе с тетей Светой над бокалом вина, она тоже говорила правду!

— Но как же… монстр… — только и сумел произнести Фил.

— Монстр — совершенно другой человек. Очень опасный и очень жестокий. Секс с твоим отцом — ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, откуда берутся дети! — стал наивной ошибкой. Секс с монстром и уж тем более рождение от него ребенка — ошибкой страшной.

— Я не понимаю… Как одно соотносится с другим…

— Очень просто, Филипп: от монстра я родила не тебя.

Она наконец поняла, что наговорила лишнего. Мама никогда не умела справляться со сложными ситуациями, не получилось у нее и сейчас. Она торопливо встала, пробубнила что-то о том, что ему нужно отдохнуть, и вышла из комнаты.

Больше она в этот день не вернулась, а следующего Фил дожидаться не собирался. Он твердо решил, что умрет этой ночью.

Решение вроде как было спонтанное, необоснованное, но вместе с ним пришло чувство успокоения и уверенности, что это правильный выбор. Так лучше, всем… Ему — в первую очередь. Если о нем не думают другие, он будет ставить свои интересы выше всего!

Увы, доступные ему интересы стали ограниченными. Что его ждет, если он останется в живых? Убогое существование калеки. Насмешки со стороны Свирова и ему подобных. Презрение к самому себе. Постоянные мысли о том, чего он мог бы достичь, но уже никогда не достигнет. Он вырвал свою жизнь из пламени — а ее забрали у него из рук и изгадили.

Нет, этого он точно не допустит! Он, не так давно смеявшийся над Олей, теперь понимал ее. Он чувствовал: выхода нет… и причин оставаться тоже нет.

Он не надеялся, что его поймут, да и объяснять ничего не собирался. Хоть слово про это пророни — и все, конец истории, привяжут к кровати и не оставят без присмотра! Начнут болтать что-нибудь тошнотворно сладкое о том, что он умничка и обязательно со всем справится. Они сделают только хуже…

Он был спокойным в свой последний день. Смиренным даже — почему-то на ум пришло именно это слово. Врачи и медсестры его хвалили. Больше к нему никто не заходил.

Часов в десять этаж затих, но Фил знал, что так будет, не первый раз уже. Он только этого и ждал… Момента тишины. Навещающих друзей и родственников уже не пускают. Пациенты рано засыпают от скуки. Дежурные врачи и медсестры закрываются в одной комнате. Никто не вспомнит о нем до утра… Точнее, вспомнят, когда найдут, но ему будет все равно. Он на пятом этаже… должно хватить.

Он понимал, что будет трудно. Он ведь толком не двигался с тех пор, как его привезли сюда — а прошло уже несколько недель! Фил даже не заметил, когда стал таким слабым. Он снова тянул свой вес на руках, совсем как тогда, в день пожара… Просто теперь тянуть стало легче. В этом чувствуется определенная ирония.

Он придвинул к подоконнику стул, стараясь не шуметь. Ножки все-таки скрипнули по полу, и Фил замер, прислушиваясь. Отреагируют врачи или нет? Нет, похоже, они ничего не услышали, можно продолжать.

Это даже хорошо, что трудно. Все его силы уходят на то, чтобы добраться до окна, сомневаться и размышлять о том, что он творит, некогда. Нужно торопиться, нужно успеть, потом все станет неважным… Раньше это его пугало, теперь сулило покой.

Он все-таки смог. Фил задыхался, его кожу покрывал пот, его ноги болели так отчаянно, дико… Полностью, даже та часть, которой уже не было. Но он сумел добраться до окна, осталось совсем чуть-чуть!

Он повернул ручку — а ручка не повернулась.

— Умом ты никогда не отличался, приятно видеть, что это не изменилось, — донеслось у него из-за спины. — Больничные окна на замке. Открыть их просто так не может никто.

Он знал, чей это голос, прекрасно знал. Но присутствие этого человека в его палате ночью было настолько невероятным, что Филу нужно было убедиться, не мерещится ли ему. Он резко повернулся, и это, конечно же, оказалось дурацкой идеей. Его искалеченное тело, еще такое непривычное, мучительно слабое, рухнуло с подоконника на пол.

Фил замер — сначала от боли, она накрыла его новой волной, настолько сильная, что не вдохнуть. Потом уже от страха… Сейчас явятся врачи, начнется скандал, и его последняя надежда сбежать из ада, в который превратилась его жизнь, исчезнет навсегда!

— Можешь отмереть, — хмыкнула Ида. — Они не услышат и не придут.

— Что? Но почему? — поразился Фил. — Они и на меньший шорох раньше прибегали!

— Очень сложно услышать шорох, когда ты в отключке.

— Почему они в отключке?

— Потому что отмечали день рождения Раи. Это такая рыжая, толстая, ты ее видел. Отмечали соком, они ж не идиоты — пить на дежурстве. А в соке было снотворное, оно и повлияло. Скоро очнуться, в больнице нужны дежурные. Но времени на разговор нам хватит.

Это была Ида — но другая Ида. Сестра всегда казалась Филу странной, да и не только ему. Однако это все равно были странности чудаковатой девочки, которая просто не умеет заводить друзей. Маленькой мышки, которую никто не замечает. А теперь он впервые подумал, что она оставалась незаметной, потому что хотела этого.

От монстра я родила не тебя…

Слова матери снова звучали в памяти. Фил старался отмахнуться от них, убеждал себя, что придумывает лишнего из-за боли и усталости, но ничего не получалось. Он не мог избавиться от ощущения, что перед ним стоит не его сестра и даже не человек. Перед ним стоит отродье.

Его мама, тихая, безвольная, робкая, была настолько слабой, что вряд ли передала бы хоть какие-то свои черты по наследству. Что там передавать, если ничего нет? Но при таком раскладе, если она действительно спала с монстром, должен был родиться другой монстр…

Раньше, до пожара, при свете дня, Фил лишь посмеялся бы над такими догадками. Теперь смеяться не получалось.

— Ползи обратно, — посоветовала Ида. — Иначе простудишься.

— Ты думаешь, меня это пугает? Не понимаешь, что я хотел сделать?

— Понимаю. Выпасть из окна. Судя по тому, с какими рыданиями мать вернулась сегодня домой, ты догадался о чем-то важном. Я допускала, что ты можешь принять неверное решение.

— Это мое решение!

— Ползи в кровать.

— Нет!

Она подошла к нему вплотную. Фил ожидал, что она попытается помочь, что снова изобразит заботливую сестру… Однако этот этап Ида уже прошла. Она просто нависала над ним, смотрела на него, как на побитое животное. И это настолько унижало Фила, что он, сжав зубы, пополз обратно к кровати, лишь так он мог придать их общению хотя бы иллюзию равенства.

Спрыгнуть вниз оказалось легко, залезть обратно — нет. Кто вообще поставил такие высокие кровати в больницах? Фил еще и устал, боль усилилась, пот пропитал ночную рубашку, которую на него тут натянули, насквозь. Но он не просил о помощи, а Ида не предлагала.

Он ожидал, что, забравшись на кровать, почувствует лишь злость — ведь сестра вроде как заставила его, добилась своего! Однако, когда Фил достиг цели, доказал и себе, и молчаливой наблюдательнице, что способен обойтись без помощи, ему почему-то стало легче.

Но не настолько легко, чтобы изменить свои планы.

— Я все равно найду способ со всем покончить, — сказал он. — Не сегодня — так завтра.

— Я знаю. Единственный способ остановить тебя — попросить этого не делать.

— Он тоже не сработает.

— Сработает.

— Зачем тебе это? Из любви к братику? — со злой насмешкой спросил Фил. — Даже не начинай!

— Не буду. Я не люблю тебя. Не воспринимай это как личное — не только тебя. И я не пытаюсь спасти своего дорогого братика просто потому, что наше родство не имеет для меня никакого значения. Но я все равно прошу тебя остаться в живых.

Он ничего подобного не ожидал. Филу доводилось слышать про обратную психологию, когда человеку намеренно говорят какие-нибудь гадости, чтобы он разозлился и захотел действовать. Но подвох в том, что Ида сейчас не врала и не притворялась, она впервые за много лет была настоящей.

Это отталкивало его, пугало и… интриговало. Но разве ему не должно быть все равно, если он окончательно решил покинуть этот мир? А если не все равно, то, значит, не окончательно?

— Зачем я тебе? — устало спросил Фил. По щекам скользнуло что-то мокрое, сорвавшееся с ресниц. Он не хотел думать, что именно.

— Ты умен. У тебя талант к инженерному делу, который с соответствующим образованием станет очень полезен. Ты изобретателен и смел. Ты силен.

— Я урод! — не выдержал он.

— Нет, это я урод, — снисходительно поправила Ида. — А ты калека. Но мне мое состояние не мешает, а ты к своему привыкнешь.

— Я не смогу… Просто не смогу…

— Не сможешь что? Жить в таком теле? Научишься, учатся даже те, кто намного слабее и глупее тебя. Чувствовать радость? Я принесла тебе подарок.

Она и правда принесла. Фил не разглядел этого из-за темноты… да и не только темноты. Но теперь Ида протянула ему небольшую коробку, которую он принял, потому что иначе не мог. Открыл, не задавая дополнительных вопросов. И увидел большой золотой крест, измазанный засохшей кровью.

Кто-то другой, может, и не понял бы, что это, отбросил от себя окровавленную вещицу. А Фил мгновенно вспомнил, где ее видел.

Крест на груди Тимура… Символ добродетели, которой нет. Циничная демонстрация со стороны того, кто бросил подростка умирать в горящей псарне.

— Это крест Свирова… — прошептал Фил. — А кровь?

— Тоже его. Ему не понадобится ни то, ни другое. Свиров умер прошлой ночью. Мама не сказала тебе? Впрочем, я не удивлена. Она никогда не умела сообщать такие новости.

— Как он мог умереть? У него же все было прекрасно!

— Ужасная трагедия, — монотонно произнесла Ида. — Какой-то подонок намазал лестницу в доме Свирова маслом и разложил у ступеней капканы, по предварительной версии принадлежавшие самому Свирову. Потом этот негодяй выманил Свирова из кабинета, тот поскользнулся, упал, на нем захлопнулось сразу несколько капканов. Он умирал долго и мучительно, перед смертью успел обгадиться, что не способствовало трагичности фото с места преступления. Подонка, убившего его, ищут и наверняка найдут.

Ищут… Да. Найдут — нет. Потому что никто в здравом уме не заподозрит в таком страшном преступлении одиннадцатилетнюю девочку.

Потому что никто не знает, что внутри хрупкого неприметного тела скрывается отродье.

А Фил теперь знает… И это уменьшает количество доступных ему вариантов. Ида не позволит ему просто вернуться к жизни, ему придется делать то, что она скажет. Если же нет, она не станет мешать ему, она подскажет, как со всем покончить.

Пожалуй, ему следовало засомневаться, а он, как последний дурак, почувствовал отчаянную, непонятно каким чудом обретенную надежду.

— Если я соглашусь… Что меня ждет? На самом деле. Что будет с тобой и со мной?

— У меня есть цель, — пояснила Ида. — Страшная для многих цель, но я не думаю, что она напугает тебя. Я объясню тебе ее позже. Ну а что будет с тобой… Зависит от тебя. Если справишься — жизнь. Новые знания, новые умения. Моя выгода в том, что ты поможешь мне. А твоя выгода в том, что я научу тебя жить играя.