Вокруг беда, по всем фронтам. Об этом размышлял Антон, готовясь к тому, что ему предстояло сделать в ближайшее время.

Он никогда особо не тяготился тем, что работает с преступниками. Антон еще в ранней юности усвоил, что «честно» и «по закону» — понятия относительные. Закон — это вообще очень удобный инструмент, если научиться им пользоваться. Некоторые проблемы у него были только с совсем уж откровенными преступлениями — вроде грабежа, изнасилования, убийства… Никто не заставлял его заниматься таким, но, если он хотел подняться выше по карьерной лестнице, о подобном нужно было научиться молчать.

Этот навык дался ему тяжело, но Антон не привык пасовать перед трудностями. Он сам напрашивался на операции, где предполагались такие преступления, и заставлял себя смотреть. И на кровь смотреть, и в полные животного ужаса глаза жертв. Он убеждал себя, что это не так уж страшно, каждый получает только то, что заслуживает. Он же не стал жертвой! Значит, эти люди сами виноваты.

Какая-то часть его природы, странная, позорная, сопротивлялась новой правде о мире до последнего. Антону не всегда удавалось досмотреть до конца, его рвало, у него болела голова, после нескольких особо кровавых операций его на пару недель сваливала с ног лихорадка. Казалось, что сама его сущность умоляет его остановиться, одуматься, отступить! Но разум упрямо гасил инстинкты и вытравливал из себя душу. Отчасти это было из-за того, что Антон понимал: никто его уже не отпустит, он присоединится либо к хозяевам жизни — либо к жертвам. Но это было не единственным его оправданием. Он просто чувствовал: если он станет таким, как остальные, жить ему будет намного проще и комфортней.

У него получилось. Не было никакого прорыва, финишной черты, которую он пересек. Просто с каждым разом ему становилось легче, ему не казалось, что боль других рассеивается в воздухе, наполняет его через легкие и так долго не отпускает… Когда ему самому потребовалось убить человека, он сделал это без малейших сомнений. Он даже почувствовал определенное удовольствие! Правда, ему нравился не сам факт уничтожения тела — как многим головорезам, которыми он руководил. Нет, Антона привлекал скорее тот абсолютный контроль, который отражается во власти над чужой жизнью.

Его старания оценили, ему поручали все более сложные операции. Антон уже и сам не помнил, какая сумма скопилась на его счету… На всех его счетах. Он даже подумывал о ранней пенсии или перерыве в год-другой — не то чтобы его совесть все-таки очухалась, скорее, он стал физически уставать от частых командировок и необходимости целыми днями дышать чьей-то кровью. Но пошла череда особо важных поручений, связанных с туристическими лайнерами, и соскочить он пока не мог.

Зато эти операции проходили великолепно… По крайней мере, так казалось Антону. То, что к нему приставили Кэмерона, несколько напрягало, ну да ничего. Возможно, это не его недостаток, это просто аудит со стороны новых партнеров, он никогда не вдавался в такие подробности. В любом случае, когда появился Кэмерон, Антон решил, что после этого задания точно не уйдет, выполнит еще минимум одно, прежде чем решится на сложные переговоры.

Но это было до того, как ситуация на «Хангане» покатилась хрен пойми куда.

Антон понятия не имел, чем это в итоге кончится, но болтать о таком не планировал. Он собирался держаться до конца. Он даже допускал, что все это — часть какой-то стресс-проверки для него и Каахина, не зря же именно сейчас рядом появился Кэмерон! Да, погибли люди… Теперь уже очень много людей. Но Антон не заблуждался насчет своих нанимателей, он знал, что они на такое способны.

В любом случае, нужно терпеть и делать то, что полагается. Хотя с этим стало сложно… Ничего, справится, раз всегда справлялся.

Сейчас большая часть пиратов отправилась на захват заложников. Ивона оказалась полезней, чем ожидал Антон, он-то предлагал ее убрать после того, как она отыграла свою роль при захвате «Ханганы». Но Каахин выступил резко против, а Антон и не настаивал, ему было не принципиально.

Теперь эта тетка снова неплохо себя проявила. Понятно, что она не могла собрать в одном месте всех заложников, слишком много их разбежалось, слишком велик был корабль. Но ей удалось найти достаточно большую группу, чтобы пираты снова получили прикрытие при возможной боевой операции. Да, пока радары показывали, что рядом с кораблем никого нет, однако лучше подготовиться к любым сценариям!

Поскольку живых и способных сражаться пиратов осталось меньше, чем хотелось бы, Кэмерон и Каахин забрали с собой всех. В ресторане их дожидались Антон с небольшой группой заложников, которым не удалось убежать, и Шидо. Боевикам сказали, что этого будет достаточно: двери ресторана запираются, оружия внутри полно. Они поверили, потому что у них не было причин не верить. Ну а правду знал только Антон.

Он сидел за столом, наблюдал, как свет отражается от осколков льда, почти растаявшего в коньяке. Пить не хотелось. Ничего не хотелось. Но очень скоро придется делать… Полчаса, которые Антон сам себе выделил на ожидание, почти истекли.

Никакой угрозы он не чувствовал, потому что ее попросту не было. Большую часть заложников заперли в морозильной камере. Температуру там выставили терпимую, однако полностью холодильную установку не отключили. Опыт уже показал им, что бывает, когда заложники остаются слишком бодрыми, да еще и не связанными! Антон не сомневался, что эти люди протянут там два-три дня — да, в холоде, при полной антисанитарии, но выживут! А дольше и не надо.

Компанию ему в зале составляли лишь четверо: два повара, возившиеся на кухне, шеф и толстяк этот, продюсер диджея, избитый и привязанный к стулу, да еще Шидо, которому полагалось выполнять роль второго охранника.

Но он, конечно же, не выполнял, он просто не мог… Давно уже не мог. Шидо, надо отдать ему должное, скрывал, что болен, до последнего. Это его подчиненные посыпались быстро, он же перебинтовывал раны, носил одежду с длинными рукавами, да еще и свободную, чтобы скрыть, как быстро и сильно он похудел. Он слишком хорошо понимал, как его товарищи поступают с ранеными… Совсем как животные, изгоняющие из стаи особь, уже не способную позаботиться о себе!

Но этот маскарад не мог длиться вечно. Шидо старался, пока его еще беспокоила собственная жизнь. Однако апатия обретала над ним все большую власть, многие действия он выполнял скорее по инерции, мало говорил, держался в стороне от остальных… Да и выглядел так, будто уже мертв! Все понимали, что с ним нужно делать… Просто Каахин делать это наотрез отказался. Он редко упрямился, но уж если упирался, мула было проще сдвинуть с места, чем уговорить его! Они с Кэмероном решили не давить, они и сами могли справиться.

Они просто бросили жребий. Шансы были равны, ведь официально они занимали равные должности, один не мог приказать другому. Но Антон вытянул короткую спичку, поэтому он остался здесь, а Кэмерон ушел с Каахином — проконтролировать, как пройдет операция по захвату заложников.

— Эй, Шидо! — позвал Антон.

Пират сидел у дальней стены, сгорбившись, натянув на лицо капюшон, и издалека невозможно было разглядеть, спит он или бодрствует.

Хотелось, чтобы спал, это бы все упростило… Но нет, Шидо все-таки отозвался:

— Чего?

— Ты давно знаком с Каахином?

— С детства.

— Вы разного возраста.

— Девять лет разницы. Мне было десять лет, когда он пришел в мою деревню.

— Зачем?

— Он тогда уже работал на больших людей. Он отбирал будущих солдат. Меня тоже выбрал.

Боковым зрением Антон заметил, как толстый повар замер, шокировано покосился на Шидо, словно пытаясь понять, почудилось ему или нет. Сейчас он, наверно, решит, что Шидо неправильно назвал цифры на чужом языке…

А вот Антон знал, что все верно. Это давняя практика: из бедных деревень часто забирают мальчишек, самых здоровых и сообразительных, и растят в специальных лагерях. Из детей-солдат потом получаются лучшие пираты, которым искренне плевать на ценность человеческой жизни. Их изначально воспитывают так, как надо.

Вопрос лишь в том, кому надо.

— Почему тут так жарко? — растерянно спросил Шидо.

Жарко в ресторане не было, но и то, что он этот жар чувствовал, не удивляло. По этой же причине Шидо в теплый день закутался в плотную куртку, да еще и капюшон натянул: совсем недавно его бил озноб.

Теперь же озноб отступил, позволил Шидо почувствовать тот жар, который наверняка давно сжигал его тело. Пират откинул с головы капюшон, стянул куртку… Лучше бы он, конечно, этого не делал.

Антон почти привык к тому, что происходит с зараженными, он лишь успокаивал себя тем, что их мало и не становится больше. А раз так, его это не касается! Но даже он, давно сумевший выжечь в себе сострадание, не мог спокойно смотреть на все без исключения… Например, на то, что осталось от Шидо.

Тот, кто пришел на корабль здоровяком, теперь напоминал скелет, обтянутый кожей, причем кожей дырявой. Язв становилось все больше, так много, что среди них сложно было найти целые участки. А Шидо еще и плакал кровью — вот чего Антон не видел раньше! И не хотел бы видеть, да пришлось.

Нет, возможно, пират не плакал по-настоящему, он просто не контролировал это, да и, кажется, не замечал. В любом случае, с его воспаленных глаз срывались крупные алые капли, катились по щекам, падали на темную ткань, на ней наконец-то терялись. Шидо закашлялся, не первый раз уже, но теперь приступ был долгим, надрывным, а когда он все-таки закончился, пират удивленно уставился на нечто, оставшееся на его ладони.

Антон не стал спрашивать, что это такое, он догадывался, а точный ответ тут не имел значения. Он о другом спросил:

— Шидо… а насколько счастлив ты был?

Пират не заметил этого опасного «был», он задумался:

— Разве это имеет значение?

— Но ты ведь был счастлив?

— Конечно, просто счастлив — это хорошо, когда оно длится… А когда уже прошло, что там подсчитывать?

— Когда ты чувствовал счастье? Последний раз.

На сей раз Шидо с ответом не торопился, он думал минуту-другую, а потом впервые за долгое время улыбнулся.

— Я…

Антон не дал ему договорить, потому что не хотел слушать, целью было вообще не это. Убедившись, что Шидо нашел нужное воспоминание, увидел, почувствовал, Антон выстрелил.

Метил в правый глаз — чтобы убить сразу. Он пообещал Каахину, что так будет. Разговор про счастье не обещал, это уже было его инициативой. Антон не был уверен, что Шидо оценил бы такой жест, но он хотя бы старался.

Тело пирата беззвучно повалилось на пол. Оба повара зачем-то отскочили от стола, как ошпаренные, при том, что до них даже кровь не долетела. Избитый продюсер заорал, хотя непонятно, чем его напугала смерть человека, который недавно сломал ему нос.

— Заткнись, — жестко велел Антон. — Мне все равно, два трупа швырнут за борт или один.

Угроза не была пустой, он готов был выстрелить, если придется, но нет. Араб этот хотел жить достаточно сильно, чтобы услышать тихий голос за собственным криком.

— Так-то лучше, — кивнул Антон. — Мы обещали сохранить всех живыми и невредимыми до того, как вы бегать начали. Теперь уже пеняйте на себя!

— Простите, — проскулил араб.

Антон не обратил на него внимания, он прислушивался к собственным ощущениям. С самым сложным покончено, с Шидо все прошло идеально, а облегчения он не чувствовал. Означает ли это, что он срывается? Поддается той гнетущей атмосфере, которая давно установилась на корабле? Нет, быть не может, он все еще профессионал, он был готов к такому с самого начала…

Он даже поверил, почти успокоился… Но именно «почти». Тревога полыхнула снова, острая, болезненная, как удар хлыстом по лицу.

— Что ты делаешь? — крикнул Антон.

Сначала крикнул. И выстрелил. Потом только до конца осознал, что произошло, но было уже поздно.

Он ведь смотрел не только на пленного араба, он наблюдал и за поварами, работающими на открытой кухне. Он специально приказал им оставаться там, он не хотел повторить судьбу сошедших с ума пиратов! Никому так и не удалось установить, чем именно их отравили.

И вот теперь Антон заметил, как шеф-повар, готовивший ему чай, бросил туда щепотку чего-то. Спокойствие исчезло мгновенно, сменившись злостью. Его подсознание проанализировало ситуацию куда раньше, чем покорный ему разум. Повар из пленника стал проблемой, врагом, он что-то задумал… Он должен был умереть.

Поэтому Антон прострелил ему голову до того, как пленник успел сообразить, что обращаются к нему. Уже потом Антон разглядел открытую банку со специями, вспомнил, что сам велел добавить их, сам выбрал…

Что ж, невелика потеря. Это повар считал, что он так важен, потому что у него есть какая-то там звезда и его имя знает пара-тройка домохозяек, подписанных на кулинарные блоги. Для Антона он никогда не был ценным ресурсом, за него не платили выкуп. Хотя плохо, что нервы так шалят, с этим нужно будет поработать.

Второй повар, толстяк, от ужаса закрыл лицо руками, но не издал ни звука, и это хорошо. А вот араб снова заорал… Да сколько ж можно-то?! И без него голова болит!

— Сейчас ты получишь последнее предупреждение, — холодно произнес Антон. — Не сделаешь выводы — умрешь.

Сказал это — и выстрелил пленнику в ногу. Если уж он убил шеф-повара, то продюсер этот недоделанный точно не нужен, от него никогда толку не было! При этом у Антона не было цели обязательно избавиться от араба, ему было любопытно, как тот будет держаться за жизнь.

Оказалось, что жизнь ему очень даже дорога: он промолчал. Хотя выстрел был болезненный, у самого колена… Скоро из плотно сжатых губ продюсера потекла кровь, и с выстрелом это точно связано не было, похоже, пленник в попытке сдержать крик прикусил собственный язык. Так ведь попытка удачной оказалась! Это внушало определенное уважение, и Антон решил подождать с его убийством. Он даже не сказал арабу, что все они, прислуга, в итоге будут уничтожены. Зачем заранее беспокоиться о неизбежном?

Антон снова повернулся к жирному повару и приказал:

— Убери труп с кухни, это негигиенично. Потом вымой руки и сделай мне сэндвич. Чай тоже приготовь другой, этот остынет.

Он понятия не имел, какие между поварами были отношения, дружили ли эти двое, что почувствует толстяк, оттаскивая в сторону еще теплый труп своего коллеги. Ему достаточно было знать, что этот тип понимает: если кое-кто будет выпендриваться, сэндвич и араб сделать сможет, простреленная нога такому не мешает.

Толстяк оценил ситуацию правильно, он все выполнил молча, без рыданий. Побледнел только, но это ерунда, если в обморок падать не будет. Он перенес мертвое тело к дальней стене, мыл руки до тех пор, пока Антон не позволил остановиться, переоделся и вымыл руки еще раз. Это было не обязательно, просто Антона забавляло то, как этот свинтус суетится. Примерно как посмотреть телевизор после тяжелого рабочего дня: можно чуть расслабиться.

Но не окончательно, он не собирался верить, что толстяк безобиден лишь потому, что он такое ничтожество. Антон устроился за рабочим столом и лично наблюдал, как готовит повар.

— Вам какие сэндвичи больше нравятся? — угодливо интересовался толстяк. — Тут замечательная ветчина, испанская, очень рекомендую… А вот сыр, смотрите, новая упаковочка, при вас вскрою!

— Меньше слов, больше дела!

Он заставил повара сделать три сэндвича из одних и тех же ингредиентов. После этого Антон сам выбрал сэндвич наугад и велел:

— Ешь.

— Но как же… — растерялся повар. — Я ж для вас старался, вы чего!

— Ешь, я сказал, причем полностью!

То, что повар засомневался, кто-то менее опытный и более нервный уже счел бы признаком диверсии. Но толстяку повезло: к этому моменту Антон окончательно взял себя в руки, он готов был проявить сдержанность. Он понимал, что нервозность повара — просто реакция на стресс, этот неудачник слишком тупой, чтобы спланировать убийство. Да и потом, его обыскали еще после смерти пиратов и с тех пор держали под наблюдением, ему просто нечем было травить Антона.

И все равно Антон настоял на своем, наблюдая, как свинтус давится сэндвичем — наверняка вкусным, но в таком состоянии наслаждаться едой невозможно. Когда повар наконец закончил, за еду принялся Антон. Пистолет он при этом убрал за пояс, но и здоровяку велел отойти на несколько шагов назад, так, чтобы он все время оставался на виду.

Все было под контролем, все шло хорошо. А плохо стало за секунду.

Антон почувствовал боль. Грандиозную, всепоглощающую, такую, с какой он не сталкивался еще никогда в жизни. Он даже не знал, что нечто подобное возможно! Она вспыхнула везде сразу, и не было никакого предупреждения, не было ошибки, которую он допустил. Боль просто набросилась на него, свалила со стула, заставила с воплями извиваться на полу. Впрочем, его крики длились недолго, горло начало стремительно опухать, с каждой секундой ему все сложнее было бороться за каждый вдох. Это было плохо само по себе, а откуда-то из желудка уже поднималась волна рвоты, которой просто некуда было выплеснуться, ему предстояло утонуть в ней.

Он с ужасом осознал, что умирает. Умирает здесь и сейчас, хотя только что был хозяином положения! Так больно, так страшно, так унизительно… Он, у которого были такие грандиозные планы на жизнь! Как, почему? Он же подстраховался, он точно видел, что повар не добавил в сэндвичи никакой яд, и не похоже это на отравление.

Боль замутняла рассудок, мешала думать, да и не изменило бы знание правды ничего. На миг зрение Антона прояснилось, он разглядел, что лежит на полу, и вдруг увидел, как в сторону прямо от его лица бежит куда-то насекомое, покрытое кровью.

— О, вижу, ты его заметил! — донесся откуда-то издалека, будто из-за плотного одеяла, голос толстяка. — Я уж думал, не успеешь… Это твой убийца. Я в шоке, если честно, от того, что он спасся… Смотри, как за жизнь бороться надо!

Этот голос теперь звучал по-другому, из него исчезли ноты заискивания, исчезла дрожь. При этом повар не демонстрировал ничего похожего на злорадство. Он не наслаждался тем, что прямо сейчас по его воле умирает человек, но и не сожалел об этом. Казалось, что он просто смотрит какой-то развлекательный фильм и сразу же его комментирует.

— Это называется муравей-пуля, — продолжил повар. — Подожди, я где-то записал себе название на латыни… А, блин, потерял. Не суть, обычного названия хватит. Его укус считается самым болезненным на Земле. В принципе, после такого можно выжить, хотя и ценой нескольких суток непередаваемого страдания. Но это зависит от того, куда ужалил муравей. Тебя вот прямо в горло, это добром не кончится… Ну а что делать? За ядами ты следил, а желатиновую капсулу с моим маленьким другом упустил. Не кори себя, мы обычные убийства не практикуем… Если не припрет, а тут все нормально было.

В другое время Антон поинтересовался бы, что за «мы» такие, да и вообще попытался бы вовлечь этого типа в разговор. А сейчас ему было все равно. Боль скручивала все сильнее, она заглушала даже страх перед смертью, Антону просто хотелось, чтобы все закончилось.

Его желания уже ничего не значили. Оказалось, что гибель от удушения такая долгая, совсем не как в фильмах показывают… Антон верил, что подчинил смерть, поэтому не будет ее бояться уже никогда. Кто подумал бы, что это распространяется только на чужую смерть… Теперь же, когда до финала пути дошел он сам, все оказалось иначе.

— Звучит так, будто я хвастаюсь, и отчасти так и есть, — рассуждал откуда-то издалека повар. — Но это не ради самого процесса. У меня выбора нет, мне обязательно нужно убедиться, что ты умрешь. Они мне так и сказали: не бросай трупаки без присмотра! Хотя ты умрешь, без вариантов, но они такие нудные, что проще сделать как они хотят… Давай развлеку тебя, что ли, что б тебе такого рассказать… А, знаю: тех ребят, ваших, которых вы же и перестреляли, тоже я отравил. Вот их действительно отравил! А тебя муравью скормил, получается. Тебе, наверно, интересно, как я это сделал?

Такое Антону было совсем не интересно, он думал только о воздухе, разрывал ногтями горло в тщетной попытке вернуть себе дыхание. Толстяк же делал вид, что у них нормальный разговор:

— У меня действительно не было ни яда, ни наркотиков, но они и не нужны, если умеешь с продуктами работать! Те ребята… Они решили сварить себе местное пойло, вроде самогонки, потребовали у меня сахар. А я взял коричневый сахар — и смешал с ним банку мускатного ореха. Не баночку, а нормальную такую банку, чтоб наверняка! Многие специи становятся ядом, если употребить слишком много. Обычно это не срабатывает, потому что никто в здравом уме такую гадость не сожрет. Но они не ели, они пили. Вкус им не особо нравился, но такое не ради вкуса пьют. Они выпили все, что нужно, причем тайно от своего босса, он-то им столько хлебать на работе запрещал. Вот и начались галлюцинации… Они вряд ли умерли бы от этого, но вы сделали все остальное. О-о-ох, да ты совсем синий! Уже недолго осталось.

Действительно, недолго. Антон чувствовал это с вынужденным смирением. Тело ослабело настолько, что спазмы прекратились сами собой, только некоторые мышцы неконтролируемо дергались. Боль никуда не ушла, она просто навалилась на него, обволокла коконом, и ему казалось, что он растворяется в ней. Становилось темно и очень тихо…

Но прежде, чем свет и звуки окончательно исчезли, Антон успел услышать:

— Ты был реально крутым преступником, если тебе от этого легче. Но… тем обиднее, наверно, осознавать, что убил тебя Средний Поросенок!

* * *

Вокруг беда, и лучше уже не будет, но это не так уж страшно. Нужно только подождать — и все закончится само собой. Как же иначе? Ведь помощь не придет, это Фил знал наверняка.

Некому просто помогать. Эдик, из-за которого он и оказался в огне, бросил его, ушел, даже не обернувшись. Его родных здесь нет… Да и вряд ли они полезли бы за ним в огонь. Кто, в самом деле? Боренька? Да этот только порадуется, если его не станет! Мама? Она не порадуется, расстроится даже, но в итоге сделает все, что скажет Боренька. Ида умничает, только когда все спокойно и нет риска получить по голове. Стёпа и Никита слишком маленькие. Они его забудут, когда всё закончится, все забудут…

Ну и был еще Тимур. Он не обязан был спасать Фила, так ведь он пришел сюда! Наверняка за собаками, они же денег стоят. Но он видел Фила, их взгляды встретились! И Фил кричал ему, умолял о помощи, тянул руку… А Тимур ушел.

Просто ушел и все. Он не попытался помочь, не потерпел поражение, не отступил вынужденно. Он предпочел уйти… Может, испугался за себя или не счел нужным утруждаться из-за Фила. Какая уже разница? При подведении счетов Фил оказался дешевле охотничьей собаки. У собаки хоть порода есть, а Фил родился непонятно от кого, Боренька потрудился сообщить ему об этом… раз двадцать.

Может, некоторые люди просто действительно стоят так мало, что им можно позволить сгореть? А может, Фил и сам заслужил это… Если бы он сказал такое, его бы наверняка бросились разубеждать, успокаивать… Но тут говорить было некому, значение имели лишь его мысли.

Ему казалось, что он все-таки не один сейчас. Оля в этом же полыхающем здании, смотрит на него, серьезная такая, печальная… И Ефимцев смотрит. Они не злорадствуют, они понимают, почему он очень скоро окажется с ними. Нужно просто подождать…

И в момент, когда оставалось лишь закрыть глаза и начать обратный отсчет, Фил вдруг понял: он этого не хочет. Принимать судьбу, признавать себя дворнягой, гореть… исчезать не хочет! Еще слишком рано, и это должно произойти не так… Плевать, что там справедливо, а что — нет. И на то, что его никто не спасет, плевать. Он ведь со всем в своей жизни справлялся сам, ни на кого не полагался, так почему сейчас это должно измениться?

Он рванулся вперед. Отчаянно, зло, изо всех сил… Хотел освободиться быстро, одним рывком, но у него, конечно же, ничего не получилось. Он задыхался, боль лишала сил, и сама попытка казалась смешной. Ну что он может, на что надеется вообще?

Но на что-то ведь надеялся, потому что он попытался снова. А потом еще, и еще… Огонь и обломки крыши его держали, но он вырывался из их хватки, отдавал этому все силы, остававшиеся в его израненном теле.

Нельзя умирать, не так… Только не покорно. Может, все-таки придется, но смирения точно не будет! Фил снова кричал, однако уже не в надежде получить помощь. Он кричал от боли, злости, чистого отчаяния. Он объявлял себе и миру: я все еще жив, так просто от меня не избавиться!

И мир поддавался, пораженный его яростью. Не сдавался окончательно, однако возвращал Филу его собственное тело — сантиметр за сантиметром. Медленно, мучительно, но отпускал его на волю. До воли этой оставалось-то всего ничего! Он ведь почти добрался тогда, преодолел большую часть пути, от возможности дышать и свободы от боли его отделяло не больше двух шагов.

Но иногда два шага — это больше, чем вся его жизнь.

Отчаяние подтачивало ярость, отнимало силы. Оно шептало: зачем это все? Ради чего вообще мучаться? Ну, выберется он… Разве это победа? Огонь уже искалечил его! Фил пока что не знал, как именно, из-за боли он плохо чувствовал свое тело. Его фантазия, всегда умевшая создавать яркие образы, теперь работала против него. Она разделяла его тело на части, делала бесполезным, изуродованным… В таком жить нельзя!

Но Фил это не принял. Допускал, что такое возможно, а принимать и терять себя в огне отказывался. Может, все еще закончится плохо, однако не здесь и не сейчас.

Он видел перед собой бескрайнюю равнину, застеленную дымом и огнем.

А потом, когда сил почти не осталось, увидел свободу, площадку перед домом, испуганных людей, ясное синее небо…

И Фил понял, что в этот день он победил смерть.