Время выбора уже прошло. Пётр не был уверен, что принял исключительно правильные решения, но сомнения сейчас казались бесполезными, все равно ничего не переиграешь. Врачу только и оставалось, что делать свое дело.

Он помог всем, кто к нему обратился — в основном с мелкими травмами. Некоторые приходили жаловаться, и на них у Петра попросту не было сил, но таких с яростью атакующего бурундука отгоняла Катя. С ней пытались спорить, напоминая, что она, вообще-то, обслуживающий персонал, а они, вообще-то, уважаемые клиенты! Катя парировала это заявлением, что она уволилась под влиянием обстоятельств, обслуживать никого не будет и на правах частного лица кое-кому еще и под зад даст. На этом скандалы обычно заканчивались.

Усталость последних дней не просто догнала Петра — свалилась на него лавиной. Он пытался вспомнить, когда спал последний раз, и не мог. В таких обстоятельствах сон казался чем-то непозволительным, чуть ли не блажью. Казалось: вот все закончится, тогда и можно отдохнуть! Хотя врачу следовало бы помнить о том, что с собственным телом можно договориться лишь до определенного предела, не получив то, что нужно, оно попросту отключается.

Сейчас он как раз был близок к этому. Ханс снова забылся тяжелым, беспокойным сном. Посидеть с ним неожиданно вызвалась та азиатка, Джессика. Она даже схватила его за руку, хотя Пётр терпеливо объяснил ей, что это по большей части бесполезно.

— Ему от этого не легче, — признал он.

— Я знаю, — слабо улыбнулась Джессика. — А мне легче.

Когда скандалы завершились, пассажирам пришлось принять тревожное ожидание. Они затаились, укутались в тишину. Многие позволили себе сон, и Пётр решил последовать их примеру, больше он ничего сделать не мог.

На преимуществах, положенных лидеру, он особо не настаивал, но одним из них решил сделать личную спальню — или нечто подобное. О подсобке, в которой хранился ноутбук, он остальным не рассказывал, опасался в ответ услышать, что ноутбуки необходимы в первую очередь детишкам, которым в стрессе крайне полезны игры. Подсобное помещение оставалось его маленькой тайной, ему хотелось хоть немного побыть одному…

Но неожиданно не получилось. До двери-то он добрался незаметно, да и в подсобку скользнул быстро, беззвучно. Просто выяснилось, что там уже кто-то есть.

Катя дожидалась его, мерно раскручиваясь на стуле, как ребенок, который готовится к возвращению взрослых. Увидев его, она широко улыбнулась, спрыгнула на пол. Пётр улыбку не вернул, он как раз нахмурился:

— Как ты здесь оказалась?

— Я наблюдательная! А ты неосторожный: дверь заметила не только я, пришлось поубивать парочку любопытных граждан, чтобы не лезли!

— Что-то я не заметил трупов у двери.

— Убрала же, чтобы не привлекли других стервятников!

— За массовое убийство спасибо… наверно, — хмыкнул Пётр. — Но теперь ты не могла бы покинуть помещение? Живой. Или тебе именно здесь отдохнуть хочется? В принципе, я могу поискать другое место для сна…

— Не надо ничего искать, — отмахнулась Катя. — Что ты, людей не знаешь? Они сейчас успокоились, их разум жаждет пищи. Только ты заснешь, а тебя тут же разбудят, чтобы узнать у доктора, не является ли прыщ на попе симптомом проказы!

— Так ты уходишь?

— Я сюда пришла не для того, чтобы дрыхнуть. Я искала тебя, так что уход любого из нас становится бессмысленным.

— А чего ты хотела? — устало спросил Пётр. — Тоже какой-нибудь симптом проказы показать?

— Показать — да. Но не симптом.

Он ожидал, что это шутка — должно быть шуткой! Но он определенно ошибся — или у Кати было очень странное чувство юмора. Ничего объяснять она не стала. Она стянула и бросила на пол толстовку, потом так же небрежно сняла майку. Пётр, не ожидавший ничего подобного, замер, пытаясь понять, как на это реагировать. Возможно ли хоть какое-то толкование ее поведения, кроме самого очевидного?

Но если он пытался разобраться в происходящем, то Катя явно разбираться ни в чем не собиралась, ей все было ясно. С такой же уверенностью она скинула шорты и осталась в одном белье. Она не выглядела напряженной, напротив, ей явно нравилось демонстрировать великолепную фигуру — и не без причины.

— Это тот момент, когда я спрашиваю, что ты делаешь? — опомнился Пётр.

— Я думаю, нам обоим уже ясно, что я делаю.

— Это же… Ненормально…

Он хотел добавить «как в кино», но не стал. Прозвучало бы как мечтания подростка, хотя он имел в виду то, что взрослые люди так себя не ведут… Может, потому и промолчал? Потому что, оставаясь взрослым, хотелось вести себя именно так?

— Захватывать корабли тоже ненормально, — напомнила Катя. — И умирать раньше срока…

— Меня должно вдохновить то, что я — вариант от отчаяния?

— Нет. То, что, несмотря на отчаяние, я все равно этого хочу. Мне уйти или остаться?

Если бы она предложила нечто подобное раньше, там, за этой дверью, где внешний мир был особенно реален — в усталых взглядах пассажиров, в засыхающей крови на полу… Там Пётр отказался бы. Но она ведь умна, она знала, что так будет. Она дождалась момента, когда реальность сократилась лишь до этой тесной комнаты и только двух человек. И если не сомневалась она, с чего вообще должен отказываться он?

Ни в каких других обстоятельствах не было бы «да». Здесь и сейчас не могло быть «нет».

Болтать об этом он не собирался, он просто закрыл дверь и выключил центральное освещение — оставив лишь скудные неоновые огни работающего оборудования. Он понятия не имел, насколько качественная здесь звукоизоляция… По идее, хорошая — чтобы на сцене не слышали то, что происходит в подсобке. Но ему на самом-то деле было все равно.

Для него это не было моментом отчаяния. Скорее, отвлечения… От всех тех проблем, которые на них обрушились, переход к чему-то приятно примитивному, а потому абсолютному. Если изначально он еще мог позволить себе хотя бы легкие сомнения, то она быстро положила этому конец. Она не убеждала его в том, что хотела, она заставила его это почувствовать, и на пару мгновений, приятно бесконечных, ничем не скованных, не было «Ханганы», вообще ничего, кроме них, не было.

Предельное наслаждение обернулось покоем, усталость сначала отступила, потом нахлынула вновь — мягкой теплой волной. Пётр и не заметил, как уснул. Он лишь успел подумать о том, что ни одни долгие и продуманные отношения в его жизни не приводили к чему-то настолько настоящему.

После тяжелых дней бодрствования сон мог продлиться чуть ли не сутки — как показывал опыт прошлого. Однако на этот раз у них не было такой роскоши, их обоих разбудил звук выстрела.

Слишком громкий, слишком близкий, слишком знакомый, чтобы счесть его приснившимся. Пётр тут же приподнялся на локтях, но не вскочил на ноги — не хотел пугать девушку, которая, хоть и проснулась, все еще доверчиво прижималась к нему.

— Что это было? — прошептала она. — Они нашли нас?

— Тогда выстрел был бы не один.

— Но что еще это может быть?

— Понятия не имею.

Он и не хотел знать, не сейчас так точно. Он и Катя оказались в выгодном положении: спрятанные ото всех, защищенные… Им куда безопасней было отсидеться здесь, придумать, как быть, но им не дали такой возможности.

— Вы двое, в подсобке, тоже на выход! — скомандовал знакомый голос. — Надеюсь, от шока никто там ни в ком не застрял?

Пётр чего угодно ожидал сейчас, только не этого голоса. Да и Катя, только-только начавшая подниматься, замерла в удивлении.

— Это что?.. — начала было она и запнулась.

Но Пётр без сомнений подтвердил, что слышал то же самое:

— Это Ивона.

— Но почему она… Я даже не знаю, как это назвать!

— Сейчас и разберемся. Держись за мной.

Разбираться ему ни с чем не хотелось, а хотелось как раз остаться здесь. Не худший план: дверь крепкая, замок надежный, выдержит… Но сколько выдержит? И есть ли вообще смысл ждать? Марк больше не выходил на связь, возможно, на помощь никто не придет! А если так, их жизни только от них и зависят.

Пётр быстро оделся и вышел первым. Он не представлял, что увидит, и лишь поэтому не было шокирован — все-таки шок питается ожиданиями. Пётр же настроился просто воспринимать информацию о происходящем.

Люди были собраны в основном зале. Они сидели за столиками, напуганные, напряженные, а перед ними стояла Ивона. Она держала в руках пистолет, прямо перед ней на полу валялось оружие, которое они отняли у пиратов. Искать того, в кого она стреляла, тоже долго не пришлось: тело мужчины неподвижно замерло у стены.

Ивона была напугана, Пётр видел это. Но напугана не как жертва, которая просто защищается, а как та, кого вынудили действовать слишком рано и не на своих условиях. Она не жалела человека, которого ранила или даже убила. Ее напрягало то, что она вдруг оказалась одна против всех.

— Что здесь происходит? — спросил Пётр, стараясь делать вид, будто все под контролем.

— Наш уголок перестал быть таким уж уютным, — нервно усмехнулась Ивона. — И общение теперь придется выстраивать по-новому. Ну-ка в свою нору, быстро!

— Какую еще нору?

— Под сцену, в ваш главный схрон!

Пётр без труда догадался, почему она загоняла их именно туда. Это место могло стать отличным убежищем, если бы они заперли все двери, ведущие в этот зал. Но теперь двери остались открытыми, Ивона явно ждала кого-то, и пространство под сценой превращалось в одну большую клетку.

Там с людьми можно было сделать что угодно — сжечь, расстрелять, перерезать по одному… И создавать такие условия Петру совсем не хотелось.

— Ивона, послушай, мы можем поговорить?

— Не о чем и не с тобой, — отозвалась она. — Говорить сейчас придут другие люди. Но их интересуете не вы, им нужны эти твои… наемники. Мы давно уже подозревали, что есть кто-то другой, что это не эмоциональная диверсия. Спасибо, что внес ясность!

Она произносила это «мы» уверенно, гордо даже. Ивона казалась непохожей на тех белых мужчин, что управляли операцией — не говоря уже о боевиках. Возможно, она и вовсе не была равна им, однако ей нравилось делать вид, что равна.

— Ивона, ты ведь знаешь, что их здесь нет.

— Их здесь нет — или они не хотят говорить с тобой? Или просто не хотят говорить? Теперь никто не будет надеяться на их добрую волю! Каждого здесь проверят, обыщут, лишних пристрелят… Так что я бы на месте этих наемников созналась сама — чтобы не сочли лишними!

— Она кому-то позвонила! — выкрикнула медсестра-шведка, Мелисса, кажется. — Тот мужчина пытался ее остановить, тогда она просто застрелила его!

— Заткнись! — велела Ивона.

Но такие, как Мелисса, держатся долго — и срываются окончательно. Как только девушка начала кричать, ее было уже не остановить. Эрнман пытался, он что-то быстро и громко говорил на шведском, старался взять Мелиссу за руку, но та вырывалась и продолжала смотреть только на Ивону.

— Зачем вы это делаете? — допытывалась она. — Вы же помогли стольким людям!

— Мелисса, хватит! — вмешался Пётр.

Он неплохо знал Ивону и понимал, что ее спокойствие обманчиво. Она напряжена до предела, ей страшно, она не собиралась действовать так быстро — ее вынудили. Она не была к подобному готова и теперь напоминает крысу, загнанную в угол. А крыса не всегда убегает с писком, в отчаянии она способна выгрызть глаз кошке.

Может, Мелисса верила, что действительно сумеет вразумить Ивону, но на самом деле она превратилась в раздражающий фактор. Ее слезы, ее высокий громкий голос, ее дрожь, все это лишь увеличивало напряжение. Это понял не только Пётр, старик, сидевший в инвалидном кресле, тоже пытался предупредить медсестру, это было понятно даже без знания языка. Но он так и не смог — а потом стало слишком поздно.

Ивона выстрелила. Предупредила она только один раз, потом уже ни в чем не сомневалась. И бесполезно было давить на жалость, на ответственность, напоминать, что она врач — это больше не имело значения… Не факт, что когда-либо имело.

Она попала, потому что с такого расстояния не могла не попасть, тут даже не нужно по-настоящему уметь стрелять. Пуля прошла между глаз Мелиссы, откинула голову назад, обернулась кровавым фонтаном, взвившимся в воздух. Надеяться Пётр мог лишь на одно: несчастная девушка, увлеченная мольбами, не успела понять, что умирает.

Но остальные-то это поняли! Когда тело Мелиссы повалилось на пол, многие закричали, вскочили со своих мест, и Петру пришлось вмешаться:

— Угомонились! Делайте то, что она сказала, и никто больше не пострадает!

— Рада, что мы по-прежнему понимаем друг друга, — нервно рассмеялась Ивона.

Он прекрасно видел, что не все пассажиры поняли ситуацию правильно. Некоторые уже косились на него с ненавистью, считая, что он сообщник Ивоны и согласен на сотрудничество с ней. У Петра не было времени что-либо объяснять им, да и становиться всеобщим другом он не рвался. Ему было важно, чтобы никто больше не погиб… Даже если от этой цели сквозило наивностью: Ивона уже вызвала сюда пиратов, и вряд ли кто-то выживет.

Но пока смерть не стала неизбежной, за жизнь нужно бороться. Если Пётр совсем недавно убеждал в этом Ханса, какое право он имел не следовать собственным словам?

Многие люди направились в сторону тесного зала под сценой, но не все. Старый швед, который никогда не любезничал с Мелиссой при ее жизни, оказался подавлен ее смертью. Он почти упал с кресла, он подполз к ней, продолжая что-то говорить… Ивону это раздражало, и сразу она не выстрелила лишь потому, что старик был клиентом, полноценным заложником. Жизнь этого человека, пожилого и искалеченного, имела в ее глазах большую цену, чем жизнь юной девушки из обслуживающего персонала.

Как бы то ни было, старик точно не был виноват в случившемся. Прежде, чем Ивона сделала очередную глупость, Пётр поспешил к нему, кое-как усадил обратно в кресло, повез в сторону зала.

— Теперь ты довольна? — поинтересовался он, проходя мимо Ивоны.

— Шагай давай!

Нет, довольна она не была, он видел… Пётр не представлял, почему она вообще связалась с пиратами, однако чувствовал, что это дается ей нелегко. Хотя какая разница? Она увязла во всем настолько глубоко, что обратного пути просто нет.

В помещении под сценой было тесно для такого скопления людей — и быстро сделалось душно. Но Ивону это не волновало, она поспешила захлопнуть дверь, и скоро стало слышно, как она подпирает ее стулом. Люди по-прежнему косились на Петра так, будто это он во всем виноват — хотя он остался с ними! Пожилой швед наконец замолчал, он, кажется, и вовсе не понимал теперь, где находится и чего от него хотят, а переводить ему стало некому.

Пётр не видел смысла объясняться. Он подошел к двери, однако рваться на свободу не стал, ему было нужно, чтобы Ивона его услышала.

— Ну и как давно ты с ними? — спросил он. — С самого начала?

Катя тоже приблизилась к двери, обхватила руку Петра обеими руками, прижалась к нему, но так ничего и не сказала. Он чувствовал, как она дрожит.

— Не твое дело! — огрызнулась Ивона.

Он знал, что она молчать не будет. Она редко молчит, когда напугана.

— Значит, с самого начала… Это ведь ты навела их на «Хангану»? План не твой, тут без вариантов, не в твоем стиле. Но ты сделала то, что тебе сказали, и этого оказалось достаточно.

— Слушай, чего ты хочешь от меня?

— Правды. Меня вряд ли отпустят отсюда живым… Ты слышала, меня и Катю чуть ли не колдунами объявили! Они нас убьют, а ты и заступаться не будешь. Но хотя бы правду я могу узнать?

Он чувствовал, как Катя вздрогнула от его слов, и сожалел о том, что пришлось ее напугать. Но иначе он пока не мог. Он ведь не сдался на самом деле, хотя и не представлял, как можно из такого выкрутиться. Пока у него не было плана, он надеялся получить хотя бы новую информацию.

Ивона и теперь не стала молчать. Тишина пугала ее больше любых откровений, она оказалась в ситуации, которую раньше и в страшном сне увидеть не могла, и теперь ей приходилось хоть как-то справляться.

Как и подозревал Пётр, началось ее участие в этой истории с романтики — по крайней мере, одна из сторон была влюблена. Но он считал, что Ивона связалась с кем-то из белых руководителей, и тут он как раз был неправ. Она закрутила роман с Каахином — лидером боевиков.

Она не говорила, как это началось и что он ей наобещал. Пётр и не интересовался такими подробностями. Важен был лишь итог: Каахин уговорил свою любовницу стать частью серьезного преступления. Может, он и убеждал ее, что жертв не будет, но… Сколько там ей лет? Сорок, сорок пять? Пётр не помнил точную цифру, ему достаточно знать, что Ивона слишком взрослая, чтобы верить в такие сказки.

Если ее дело когда-либо дойдет до суда, она, конечно же, будет кричать, что ее обманули. Но уже то, как она только что застрелила двух пассажиров, доказывало: она не невинная овечка, она была готова ко многому. Если Каахин в чем и подставил ее, так в том, что не дал ей отдохнуть после захвата корабля, как она надеялась и как наверняка изначально обговаривалось. Ивоне пришлось работать и дальше: затеряться среди заложников, следить, чтобы не было мятежей, вовремя предупреждать о любом сопротивлении своего возлюбленного.

На этом моменте Пётр не сдержал горькую улыбку — он вспомнил, как Ивона сама уговаривала их напасть на пиратов. Провоцировала, значит… Не хотела смиренно ждать, подталкивала их к агрессии, проверяла, есть ли у них оружие, есть ли яды. И плевать ей было, как бы их наказали, она лишь хотела поскорее выполнить свою личную миссию.

Она, равно как и пираты, не была готова к вмешательству наемников. Но раз уж влезла в это, нужно идти до конца! Когда заложники разбежались, Каахин послал ее на поиски, причем не поиски кого попало, она должна была найти второго врача, выяснить, причастен ли он к отравлению преступников, повлиял ли на загадочную болезнь. Про наемников тогда не знали, Пётр действительно был главным подозреваемым. Но теперь-то все изменилось…

— Ты не умрешь, — завершила свой рассказ Ивона. — Ты нужен Каахину живым.

— Только чтобы вылечить его людей, — заметил Пётр. — Но когда я сделаю это или не смогу сделать, по ситуации… Что со мной будет тогда?

Она не спешила с ответом — видимо, никак не могла придумать убедительную ложь. А потом ее слова стали не важны, где-то совсем близко послышался топот множества ног, похоже, Каахин притащил с собой если не всех людей, то большую их часть. Все-таки боится наемников, раз уже не ходит по коридорам с горсткой охранников?

Хотя он преувеличивает угрозу. Да, изначально наемники сыграли на неожиданности своего появления. Но к такому они явно не готовились! Они, скорее всего, спасутся — но за заложников биться не будут, такие ребята знают, когда нужно отступить.

Ивона радостно вскрикнула, отбежала от двери. Понятно с ней все, увидела своего драгоценного африканского принца и перешла в режим «девочка, которая хочет на ручки». Девочка только что убила двух ни в чем не повинных людей? Ничего, принц сочтет такое милым!

Пётр ожидал, что с ними Каахин и заговорит, но нет, лидеру боевиков переговоры поручать не стали. К ним обратился один из белых мужчин, тот, что постарше, Кэмерон.

— Я надеюсь, все набегались? — холодно осведомился он. — Конечно же, у этого будут последствия. Но если вы будете вести себя смирно, наказаны будут не все. Что скажете?

Пётр готовился ответить спокойно — насколько это возможно сейчас. Напомнить, что здесь собраны обычные люди, которые вооруженным пиратам точно не угрожают. Что вопрос с выкупом еще не закрыт. Что они теперь будут подчиняться, выбора все равно нет, слишком много крови пролилось!

Но ничего сказать он так и не успел, потому что в этот момент из колонок, закрепленных возле сцены, зазвучал незнакомый мужской голос, насмешливый и определенно молодой:

— Вести себя смирно? Но это так скучно — особенно на курорте! Раз уж начали весело, нужно продолжать в том же духе. Я думаю, нам всем пора познакомиться поближе.

* * *

Время выбора наступило, когда Тимур был к этому совсем не готов. Слишком уж быстро все произошло!

Кто-то другой на его месте испугался бы, да и ему следовало. Но страха он не чувствовал — по крайней мере, пока, его миром правили злость и раздражение. Вот не зря же говорят: не делай добра, не получишь зла! Решил привить этим малолеткам хороший вкус, чтобы не лакали дешевое пойло, сделанное мамочками и папочками, и не курили сигареты, которые в иных странах считаются биологическим оружием. Немаленькую сумму потратил, между прочим! От Эдика и его своры только и требовалось, что ничего не испоганить. Неужели это так сложно?!

Но когда за окнами пополз черный дым, Тимур сразу, еще не зная всех подробностей, догадался, кто виноват. Конечно же, он оказался прав.

О том, что надо бы вызвать пожарных, он подумал уже на бегу. Но не вызвал — он бросил свой телефон в кабинете. Возвращаться Тимур не собирался, он решил, что в службу спасения позвонит кто-нибудь другой. Это не так важно, пожарные все равно не успеют добраться вовремя, здание уже полыхает вовсю. Стоило ли ожидать иного? Тимур прекрасно знал, как и из каких материалов строилась псарня.

Спасти эту сомнительную постройку он не надеялся, главным было выпустить собак. Это деревенским они кажутся дворнягами, он-то прекрасно помнил, сколько каждая псина стоит! Порода плюс обучение… Прямо сейчас в огне могло исчезнуть целое состояние!

Впрочем, добежав до псарни, Тимур увидел, что все не так уж плохо. Неподалеку от домика рыдали измазанные копотью малолетки… Он только сейчас осознал, какие неприятности его ожидали бы, если бы эти полудурки сгорели! Но, вроде, обошлось… Он понятия не имел, сколько их там было. Возле пылающей псарни стояла внушительная группа, Эдик тоже был там, он замер, в огонь не бросался, получается, внутри никого не осталось.

Кому-то из этих дегенератов даже хватило ума выпустить собак. Животные метались возле пламени, лаяли, растерянные, испуганные… И вот их как раз было маловато! Тимур допускал, что некоторые от ужаса уже спрятались где-то. Но вряд ли они перебрались бы через забор участка, он забор этот как раз укрепил после жалоб соседей. Получается, некоторые остались внутри, он даже слышал лай, доносившийся из огня. Там, кажется, пара выставочных кобелей заперта еще, это совсем не дело…

Тимур подбежал к сыну, схватил подростка за плечи, тряхнул изо всех сил, чтобы привести в себя. Не особо это и помогло: у Эдика только голова дернулась, как у тряпичной куклы, а взгляд так и остался стеклянным. Он смотрел на отца, но явно его не узнавал. Тимур все равно задал вопрос, сам не зная зачем:

— Сколько собак ты выпустил? И сколько еще внутри?

Конечно же, никого ответа. Эдик только моргнул — и все, он не издал ни звука. Тимур пообещал себе, что, когда это закончится, он отлупит сына так, что на заднице кости проступят! Эта мысль чуть успокоила его, и он рванулся вперед.

Он понимал, что действует безрассудно. Но, если собаки у самого выхода, он еще успеет их спасти и вернуться на безопасную территорию. Да, домик уже начал обваливаться, но вряд ли он рухнет прямо сейчас! Это же такие деньги… Так что в полыхающее здание он все-таки вошел — и сразу у порога остановился. Потому что увидел он совсем не собаку.

Тимур даже не представлял, каким чудом разглядел что-то в густом, обжигающем дыму. Но вот, разглядел на свою голову… Подросток оказался у самой двери, почти выбравшийся из огненного плена, но в последний момент придавленный обломками крыши. Да хорошо так придавленный, надежно — кажется, балка на него рухнула… Однако при всем этом пацан каким-то чудом не потерял сознание. Хотя чудом ли? Очень вряд ли — для них обоих.

Для пацана это не было чудом, потому что он чувствовал боль, он задыхался от дыма, у него слезились глаза… а может, он просто плакал. Причины для этого были — он горел заживо на самой границе спасения! Для Тимура же это не было чудом, потому что полные страдания глаза уставились на него — и его запомнили.

Вот и что теперь делать? По идее, нужно его спасти… как-то. Но как? Разбирать доски голыми руками Тимур не собирался, как и задерживаться в горящей псарне. Вон, и оставшиеся собаки умолкли, наверняка задохнулись, некого спасать. Ему можно уходить… ему нужно уходить! А тут этот пацан придавленный…

Тимур не хотел рисковать своей жизнью. И судиться потом с родней мальчика, обгоревшего на его территории, тоже не хотел. Он вообще ни в чем не виноват, его тут не было, он имеет полное право отстраниться! Да еще и причина пожара очень нехорошая. Тимур не сомневался, что заставит молчать других детей, они хоть и перепугались, а толком не пострадали. Но как заставить молчать этого, уже обгоревшего? Да никак!

Хотя нет, один способ все-таки есть…

Тимур сделал шаг назад. Еще не ушел, еще не убежал, но уже принял решение. Причем пацан, будь он неладен, сразу же это понял. Глаза, застеленные слезами, расширились от ужаса и неверия. Он крикнул что-то, однако рев пламени поглотил его голос. Он и это запомнит, расскажет всем, что Тимур сомневался, а не вел себя как герой… Нет, с мертвыми договориться проще, им несложно сохранять молчание.

Бросив прощальный взгляд на обреченного пацана, Тимур развернулся и побежал прочь из огненной ловушки.