Умение вести поиск многим казалось бесполезным на их новых миссиях. Ну в самом деле: кто будет бегать по кораблю? А вот Далмар ни на миг не забывал о том, что они захватывали корабли, размером превосходившие многие деревни. Тут есть, где прятаться, и, если время ограничено, это может привести к беде.

Поэтому он никогда не расслаблялся — и никогда не терял навык. Скорее, наоборот: он практиковался. Когда Каахин наконец выделял ему пару игрушек, Далмар иногда позволял им побегать по кораблю и лишь потом наслаждался ими сполна. Дело было не только в удовольствии, он запоминал, куда они бросаются прежде всего, как ведут себя, что будет, если загнать их в угол. Люди не так сильно отличаются от животных, как им самим нравится думать.

Теперь его навыки станут полезны. Далмар не хотел выслужиться, ему было безразлично, что о нем думают другие. Но и дураком он не был, он отметил, что жестокость, с которой он разрывал своих жертв на части, начинала пугать многих, даже Каахина. Если бы так продолжилось и дальше, однажды его могли не позвать на следующую охоту… или намекнуть на свое недовольство пулей в затылок.

Но теперь он станет незаменимым, а незаменимым многое прощают. Оставалось лишь дождаться, когда его назначат одним из охотников — а они определенно нужны, большая часть заложников разбежалась! Впрочем, и Каахин, и белые псы признавали, что с корабля эти люди не исчезнут. Поэтому и охота на них не стала такой уж срочной, сначала они пытались разобраться, почему их братья сошли с ума.

Многие снова шептались о волке. Далмар, услышав такое, лишь презрительно закатывал глаза. Нет, он верил в духов… Но в настоящих, а не нарисованных на какой-то там стене! Свои духи есть у земли, они гордые и путешествовать не будут. Духи есть и у моря, но они появляются только из воды. А предположить, что белые тащили какого-то духа в железном ящике… Это слишком глупо. Сильный дух порвал бы любого, кто рискнул бы лишить его свободы!

Хорошо еще, что Каахин сохранил разум, иначе Далмар перестал бы его уважать. Каахин и псы заклинаниями и мистикой не озадачивались, они искали иное объяснение — на кухне, потому что там бывали все, там проще всего было отравить братьев.

Тех заложников, которые не успели сбежать, больше не оставляли свободными. Им связали руки и ноги, свалили в дальней части зала, как пойманных на охоте свиней. Далмар подозревал, что это временная мера: если они начнут гадить под себя, вонь будет такая, что никто уже в ресторане находиться не сможет. Так что их освободят, но не прямо сейчас, не до них ведь.

На кухню притащили только двух поваров. Они тоже пытались сбежать, но толстяк не смог, упал, подвернул ногу, его нашли и притащили обратно. Тощий же, который постарше, убежал, но спрятался в первую попавшуюся каюту. Причем если толстяку хотя бы хватило достоинства угрюмо молчать, уставившись на пол, то второй рыдал в оба глаза и молил о пощаде.

Он был не в том состоянии, чтобы врать, он бы выдал любого, кто осмелился применить против братьев отраву. Но то ли отравы не было, то ли тощий ничего о ней не знал.

Толстяк тоже не спешил признаваться. Далмар знал язык белых не так хорошо, как Каахин, однако понимал он почти все. Он видел, что толстяку чужой язык тоже дается тяжело, он отвечал на вопросы коротко, но уверенно.

— Наркотик — нет, — в который раз повторил жирдяй. — Не был наркотик нет, никогда.

Никто не собирался верить ему вот так просто. Каахин назначил двоих братьев на допрос толстяка, еще двое пытались добиться ответов от тощего. Остальные, в том числе и Далмар, приступили к обыску кухни.

Отказываться Далмар не собирался, но и особо стараться тоже не планировал. Он разбирался в наркотиках — чего он только за свою жизнь не пробовал! Он просто не верил, что у белых бы хватило духу действовать так решительно. Да и потом, что за наркотик такой, который сделал его братьев буйными, заставил стрелять по своим же, видя при этом непонятно что? Далмар не мог вспомнить ни одного подходящего названия, да и другие тоже.

Если кто и отравил их, то наверняка врачи. Использовали какой-нибудь порошок или тайные уколы… Ну а повара не смогли бы. Все братья ели разное, как их отравить? Тут уж и дух волка вероятней, даже при том, что Далмар в него по-прежнему не верил.

Наконец Каахин объявил поиски оконченными. Они не нашли никаких указаний на наркотики — ни остатка, ни упаковки. Смерти братьев им пришлось просто принять… Снова. Не лучшее положение для Каахина.

Он и сам это понимал, потому и не позволил своим людям шататься без дела и обдумывать случившееся. Он разделил их на несколько команд — одной было положено охранять оставшихся заложников, другой — наблюдать, чтобы «Хангана» двигалась по заданному маршруту, третьей, в которую напросился и Далмар, — отслеживать тех, кто успел убежать.

Его такое забавляло, он воспринимал это как вызов. Далмар знал, что стараться будут все, не только из-за погибших братьев, это еще и вопрос гордости воина. Но он все равно намеревался привести как можно больше пленников… В конечном счете.

Пока же он собирался позволить себе небольшое развлечение. Их задание проходило слишком странно, непонятно, и Далмар начал подозревать, что толкового дохода тут не будет, зато будут убытки. Он о таком не болтал, потому что власть Каахина не ослабла окончательно. Но для себя он решил, что первую награду он возьмет уже сейчас, и тогда все будет не напрасным.

Братьям он часто говорил, что все белые девки на одно лицо, но правдой это не было. Естественно, Далмар различал их, и одни нравились ему куда больше, чем другие. На этом задании он быстро выбрал жертву, которую желал получить больше всего. Он предупредил об этом братьев, и никто не смел оспаривать его волю. Если бы все шло как обычно, девка уже досталась бы ему. Но потом началась стрельба, и она убежала вместе с остальными. Это чуть усложняло Далмару жизнь, однако делало победу слаще.

Девка присоединилась к заложникам в последний момент, чуть ли не случайно. Она была прислугой — но прислугой частной, она ухаживала за каким-то древним стариком из этих, богатых. Их трогать было нельзя, но вот обслугу — можно! И эта девка понравилась Далмару тем, что была молодой, ухоженной, какой-то особенно крепкой, будто соком налитой, совсем как только-только поспевший плод, который еще не успел обмякнуть под жаром солнца. Далмар не уточнял, кто она такая, откуда, как ее зовут, это не имело значения. Он просто знал, что она на несколько часов сделает его счастливым, ничего другого ему не требовалось.

Он без труда вычислил, где ее найти. Такие, как она, заслуживают быть рабами. Это предков Далмара когда-то похищали и силой заставляли служить белым. Девка же другой породы — из тех, кто рад продаться. Такие люди не умеют принимать решения самостоятельно, поэтому она наверняка побежала к своему хозяину при первой же возможности.

Ну а ее хозяин — старый калека, у которого нет ног, он никуда не денется.

Далмар знал, в какой каюте они остановились. Он вошел без стука — Каахин дал всем, кого назначил на охоту, карточки, открывающие любые замки. На первый взгляд казалось, что старый калека все еще один здесь. Когда Далмар вошел, он сидел в инвалидном кресле и читал какую-то книгу, но, увидев незваного гостя, гневно вскинул голову и заклекотал что-то на языке, напоминающем жабье кваканье перед сильным дождем.

— Где она? — перебил его Далмар. Ему было плевать, что там придумывает старик, его интересовала только девка.

И снова это кваканье… Братья, вроде бы, говорили, что старик не понимает язык белых, который знают они. Но это его проблема! Далмар был хозяином положения, он не собирался подстраиваться под того, чью жизнь держал в руках.

— Если ты не будешь мне полезен, ты вообще не нужен, — предупредил Далмар. — Где твоя служанка?

Старик почему-то не понял, что у него теперь нет никакой власти. Он направил инвалидное кресло к Далмару, он будто собирался вытолкать пирата за порог. Это веселило — и бесило. Кого-то другого Далмар уже пристрелил бы, но Каахин велел не трогать заложников, пока вопрос с выкупом не будет решен.

— Если нам не дадут денег, именно я убью тебя, — пообещал Далмар. — Вырву глотку голыми руками.

Старик его снова не понял, но это было не важно. Сократив оставшееся между ними расстояние, Далмар ударил его наотмашь по лицу. Силу он все же сдержал, но ровно настолько, чтобы этому старому червю не сорвало голову. Удара все равно было достаточно, чтобы старик повалился на пол, опрокидывая при этом кресло, да так и замер на ковре. Вроде бы, все еще жив… А если умер от такого, то он бы все равно не дожил до выкупа, так что у Каахина нет причин для ругани.

Далмар думал, что, оглушая старика, решает одну проблему — а неожиданно решил две. Как только тщедушное тельце замерло на полу, открылись двери стенного шкафа, и выскочила она — живая награда! Нет, Далмар все равно нашел бы ее, так что она ничего по-настоящему не изменила. Но наблюдать, как эта телка пытается закрыть старика собственным телом, было смешно.

Она что, не поняла еще, что к ее телу все и сводится?

Далмар быстро помог ей прозреть. Она только начала лепетать что-то в стиле «не трогайте его», как пират схватил ее за шею и потащил к кровати, любезно освобожденной стариком. Судя по округлившимся от ужаса глазам девки, она наконец сообразила, что будет дальше. Ее не свяжут, не поведут обратно в зал, не объявят заложницей. Ее используют так, как и следовало бы с самого начала.

— Нет… пожалуйста… — прохрипела она на понятном ему языке белых.

Далмар не выдержал, рассмеялся. Началось! Знакомая песня: от «нет, пожалуйста» через «не надо, умоляю» до «у меня дети». Менялся выбор слов, оставалась общая мелодия, которая никогда ничего не меняла, но задавала правильное настроение.

Девка не ограничилась словами, она попыталась вырваться. Мечта просто, а не добыча! Она извивалась всем телом, пиналась, пыталась разомкнуть стальную хватку на собственной шее. Она, нужно признать, была достаточно сильной, но иначе и быть не могло — ей ведь требовалось ухаживать за стариком, купать его, укладывать спать. Он не такой уж маленький, если задуматься, хоть и без ног.

Ее сопротивление не мешало Далмару, лишь распаляло в нем страсть. Цена победы определяется силой соперника — не только в бою! Он не ошибся насчет этой девки, когда впервые пожелал ее, да она одна сделает путешествие на этот корабль оправданным!

Он все-таки повалил ее на кровать, оседлал брыкающееся тело, чтобы жертва не могла подняться. Он сильнее сжал горло девки, и как бы она ни хрипела, как бы ни извивалась, она не могла отвоевать у своего мучителя ни одного вдоха.

Она, должно быть, поверила, что он убивает ее — Далмар видел ужас смерти в ее глазах. Но это она зря… Он бы не позволил всему закончиться так быстро и бездарно! Только напрасно она думает, что быстрая смерть от удушения — это самое страшное. Скоро будет проклинать своих богов, или в кого она там верит, что не погибла прямо сейчас.

Наконец ее глаза закатились, веки сомкнулись, тело обмякло. Далмар подержал руки на ее шее еще немного, убедился, что она не притворяется. Нет, отключилась… Но жива, пульс стабильный, сердце сильное… много выдержит. Просто замечательно.

Он хотел раздеть и связать ее, ему нужно было видеть ее тело от начала до конца. Он заметил, что на ее шее мгновенно налились синяки, и улыбнулся чуть шире. Какая нежная кожа, светлая, как молоко… На такой коже кровь будет смотреться особенно яркой.

Он был увлечен ею, потому что только она и имела значение. Впрочем, о старике он тоже не забывал, он наблюдал за этой грудой тряпья боковым зрением, Далмар уже был настолько возбужден, что убил бы даже ценного заложника, если бы тот попробовал остановить его. Ну а никто другой и не вмешался бы, не быстро так точно: пират запер дверь.

Ему казалось, что он учел все — и все под контролем. Он верил в это ровно до того момента, как спину пронзила резкая, острая боль, куда более сильная, чем все, что Далмар испытывал в своей долгой и непростой жизни.

Болью дело не ограничилось. Он еще не оправился, не отошел от приступа, когда его бесцеремонно толкнули так, что он завалился на кровать рядом с белой девкой, причем лицом вниз.

Его! Толкнули! Уложили на место, как слепого щенка! В прошлом Далмар убивал и за меньшее, он и сейчас с удовольствием убил бы, но не смог… Уже не смог.

Он думал, что боль была признаком обычного ранения. Да, скорее всего, серьезного, но не убившего его сразу. Это все, что Далмару требовалось! Он обладал отменным здоровьем и невероятной выдержкой, он не раз дрался израненный, изрешеченный пулями. Злость неизменно придавала ему сил, он должен был справиться и сейчас!

Но тот, кто напал на него, не позволил ему даже попытаться. Его удар был не случайным, нет, в нем таилась мудрость змеи, которая прячется в песке до последнего, чтобы ужалить наверняка. После вспышки боли тело Далмара напоминало ему самому мешок, наполненный мокрым песком. Такое тяжелое, бесформенное… бесполезное! Он чувствовал собственную плоть, все еще чувствовал, просто по-новому, и он ничем уже не мог управлять.

Кого-то другого это привело бы в мистический ужас, но Далмар был опытным охотником, он быстро, разобрался, что к чему. Та мразь, что беззвучно подкралась к нему сзади, вогнала нож между позвонками, лишив его возможности двигаться… Навсегда! Хотелось кричать от бессильной ярости, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Далмар, еще секунду назад упивавшийся своей властью над чужой жизнью, теперь превратился в бессильную игрушку.

Он думал, что хуже уже не будет — куда уж хуже? Но оказалось, что угадать глубину бездны невозможно… как и подготовиться к тому, что в ней скрывается.

Он лежал на кровати лицом вниз, пока это устраивало нового хозяина положения. Потом тому наскучило, он подошел ближе, схватил Далмара за волосы, вывернул голову так, чтобы жертва его увидела. И Далмар, приготовившийся встретить смерть с молчаливым достоинством, не закричал лишь потому, что даже голос ему больше не повиновался.

Вместо человеческого лица он увидел перед собой оскаленные клыки огромного волка.

* * *

Умение вести поиск никогда не относилось к сильным сторонам его матери. Найти что-то в доме она еще могла, а вот отыскать за пределами дома и уж тем более в лесу… Нет, это очень вряд ли. Куда выше была вероятность того, что она заблудится сама, и уже ее будут разыскивать всей деревней.

Так что, когда она сказала Филу, что Никита потерялся и она пойдет его искать, дурное предчувствие появилось мгновенно.

— Ничего, я справлюсь, ты гуляй, — нервно улыбнулась мама. — Он не мог убежать далеко, я… Да я минуток на десять отвлеклась!

Она не искала старшего сына, они случайно встретились на дороге, Фил направлялся домой за велосипедом. Мама изо всех сил старалась делать вид, что ситуация под контролем, но уже то, что она упустила Никиту, вызывало немало вопросов. Как можно было? Вроде, трезвая… Хотя Фил видал всякое.

Он не стал настаивать на помощи, убедил себя, что это не его дело. Он знал, что мама не отказалась бы от его поддержки, но настаивать не стала — и правильно. Она пошла к лесу, он — за велосипедом, его ведь ждали Эдик и остальные!

Правильней было бы позволить маме самой разбираться с бардаком, который она устроила, но Фил все-таки не смог. Обозвав себя последним слабаком, он сел на велосипед, но поехал не к Эдику, а в лес.

Уже добравшись до первой линии деревьев, он услышал выстрел. Фил понимал, что такое бывает, тут часто охотятся, это никак не связано с его семьей. И все же сердце испуганно замерло в груди, а дурное предчувствие, которое он едва оттолкнул, вернулось с новой силой.

Фил бросил велосипед на дороге, побежал на звук, даже понимая, что рискует. Он прекрасно знал, кто сейчас охотится в лесу, Эдик упоминал о планах отца. А даже если бы не упоминал — сложно догадаться? Только Тимур рисковал стрелять так близко от деревни. Его наглость, которая в иное время восхищала Фила, теперь непередаваемо бесила.

Он просто хотел предупредить Тимура, что сейчас стрелять точно не нужно. Потому что маленький Никита, несмотря на заверения матери, может появиться где угодно. Да и мать тоже мечется, как перепуганная курица… Филу было неловко за них обоих, он уже краснел от стыда, готовясь извиняться перед нормальным человеком за свое придурковатое семейство.

Но когда он все-таки обнаружил Тимура, ему стало не до извинений. Потому что мужчина охотился не на какого-нибудь там зайца… Он вообще не охотился. Тимур, не выпуская из рук ружья, стоял над неподвижным телом матери Фила, возле которой рыдал маленький Никита.

— А что… Что здесь происходит? — с трудом выдавил из себя Фил.

Думать вдруг стало тяжело, страшно даже… При том, что он всегда гордился своим умением думать! Фил чувствовал: если он сейчас поймет слишком много слишком быстро, он просто не справится с ситуацией.

Тимур услышал его, отвлекся, перевел взгляд на Фила, однако улыбаться или объясняться не спешил. Он молчал, разглядывая мальчика как-то… непонятно. Филу доводилось слышать о том, что взгляд может быть тяжелым, и ему даже казалось, что он понимает значение этих слов. Но лишь сегодня он в полной мере осознал, что скрывается за ними. Он физически ощущал на себе взгляд охотника — не как плиту даже, а как смешанные с грязью воды болота, смыкающиеся у него над головой.

Фил понимал, что не сможет ничего изменить, потому что прямо сейчас Тимур принимает решение, бесконечно важное для них обоих. Он просто ждал…

В какой-то миг Тимур с силой сжал ружье, но потом чуть ослабил хватку и криво улыбнулся.

— Мне жаль, пацан, но произошел несчастный случай… Подсобишь? Убери-ка это орало, нас всех ждет трудный день.

Фил и правда забрал Никиту, а Тимур вызвал «Скорую». К этому моменту мама очнулась, но она ничего толком не помнила, просто плакала и извинялась. Она была ранена в плечо, однако ее жизни ничто не угрожало, медики это сразу сказали.

Фил не знал, говорили ли с ней полицейские. Подозревал, что да — как же иначе? Потому что они приехали даже к нему, расспрашивали, видел ли он что-нибудь, что, по его мнению, там случилось.

У Фила давно уже был готов ответ — он все продумал по пути из леса к дому.

— Да, я видел, я как раз подбегал… Мама сама кинулась под ружье, ей показалось, что Тимур выстрелит в Никиту, хотя он целился в птицу. Он бы в маму не попал, если бы она не прыгнула. Это была случайность.

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно.

Он не говорил о своих показаниях ни Тимуру, ни Эдику, но они явно выяснили сами, потому что оба вели себя с ним куда приветливей, чем раньше.

Мама обвинять его ни в чем не собиралась. По ее просьбе Фил пересказал ей свою версию событий, и она лишь рассеянно кивнула:

— Да… Да, наверно, так и было. Я помню только, как забежала в лес, а больше — ничего. Как думаешь, у нас не попытаются отнять Никитку из-за того, что я его упустила?

— Нет, не думаю… Тимур сказал, что замолвил за тебя словечко.

— Он такой замечательный человек! — просияла мама.

Боренька сначала ворчал и хмурился. Потом Тимур приехал к их дому, поговорил с ним наедине, и отчим начал улыбаться так, что казалось: у него скоро треснут щеки. Филу и спрашивать не нужно было, чтобы понять, что произошло: Бореньке отсыпали денег. Вопрос только в сумме, но она Фила не волновала, до него все равно ничего не дойдет!

Никита ничего не рассказал, но от него и не ожидали такого, у него со словами до сих пор было туго. В первые сутки он рыдал, не переставая, потом успокоился. Он наверняка забудет, дети никогда ничего не помнят, это Фил уже давно понял.

Словом, все были счастливы, кроме Иды. Она вроде как не вдавалась в подробности истории, ни о чем не спрашивала ни Фила, ни маму, но все равно ходила с траурным лицом. Обычно Фил ее игнорировал, но сейчас нервы и так были на пределе, он не выдержал первым:

— Ты-то чего крысишься? Ты вообще ни при чем!

— Пожалеешь, — просто сказала Ида.

— О чем это, интересно?! Я ничего не сделал!

— Вот именно.

— Думаешь, ты сейчас вся из себя такая крутая и загадочная? — вспылил Фил.

— Нет. Думаю, что душа продается только один раз. И если уж ты собрался это делать, внимательно подумай, кому, потому что потом уже от тебя ничего не будет зависеть. Так что… Ты уверен, что заключил такую уж удачную сделку?