Бежать отсюда не получилось бы, да и некуда. Есть же эта шутка насчет подводной лодки — мол, куда ты с нее денешься? Раньше Катя сказала бы, что к ее жизни эта шутка не применима, сбежать она могла всегда и по первому желанию. А теперь вот как получилось…

Думать о том, как именно захватили корабль и сколько крови при этом пролилось, не было никакого смысла. К Кате это не имело отношения, ей важен был лишь результат, а он как раз не утешал: лайнер полностью контролируют пираты. Но это пока… Труп, который недавно вынесли из лазарета, доказывал всем на борту, что удача переменчива. Катя ожидала, что мертвеца поместят в холодильную камеру, при ресторане их ведь несколько, одну можно освободить… Но нет, его постигла та же участь, что и тела охранников: полетел за борт и все. Пираты сентиментальностью не отличались.

Они теперь нервничали, и это делало ситуацию намного сложнее. Катя понимала: их лидеры пока могут сдержать свою хищную свору, вопрос в том, долго ли это продлится. Так что она видела лишь один способ хоть как-то себя обезопасить: держаться поближе к медикам.

Медики вполне предсказуемо отнеслись к этому по-разному. Ивоне Катя не понравилась — но это ничего, потому что Ивона точно так же не понравилась Кате. Пока, чтобы выжить, достаточно было оставаться рядом с Петром.

Он не пришел от ее компании в восторг, но и не возражал, ну а Катя старалась сделать все, что в ее силах, чтобы доказать, насколько она полезна. Сейчас ведь с врачами находиться даже выгодней, чем раньше… Когда на корабле начало твориться непонятно что, к медикам стали относиться по-другому. Обычных заложников кормили дважды в сутки, в туалет пускали строго по графику. Медики же могли наведаться на кухню по первому желанию, с гигиеническими процедурами та же история. Эти вольности распространялись в первую очередь на врачей, а еще на медсестер, которые готовы были работать. Но, поскольку работать могли не все, некоторые слишком быстро срывались на слезы и истерику, и для Кати нашлось местечко.

А еще Пётр интриговал ее. В нынешних условиях это не было центром внимания, тут выжить бы! Но если появляется свободная минутка, почему бы не отвлечься от воцарившегося на «Хангане» кошмара? Катя видела, что у врача есть своя тайна, она в таком разбиралась. И тайна эта связана с работой, с тем, что хирург вдруг оказался курортным врачом… Для такого должно было произойти нечто серьезное.

Если бы затишье на корабле продлилось чуть дольше, Катя, может, и решилась бы спросить Петра напрямую. Но глупо было ожидать покоя в таких условиях…

Изначально пираты приняли их объяснение насчет убийства того дежурного. Не обрадовались, однако не стали стрелять медикам в колени, чтобы добиться какой-то другой версии. Катя видела, как они бурно обсуждают что-то между собой, иногда улавливала обрывки фраз, подтверждавшие, что речь идет о неведомом убийце. Но делиться теориями с заложниками никто не собирался.

Ей казалось, что, если пираты не бросились в бой сразу, то уже и не побегут никуда. Однако они в своих обсуждениях все-таки до чего-то дошли, и тот белый мужчина, Антон, направил куда-то группу из пяти человек.

Они вернулись быстро, и получаса не прошло, злые и испуганные одновременно. А когда злятся и пугаются те, кто объявил себя хозяевами положения, ничего хорошего это не сулит! Пётр заметил то же самое, он, до этого вроде как дремавший возле колонны, поднялся на ноги и подошел к Кате, стоящей возле ограждения.

— Что у них случилось?

— Пытаюсь понять, но пока не очень, — честно призналась она.

Полноценным переводчиком Катя себя не считала, но постоянное окружение носителей языка чуть упрощало ей жизнь. Впрочем, сейчас этого было явно недостаточно, потому что пираты орали все одновременно, перебивали друг друга, и понять их было нереально при любом раскладе.

Нужно было ждать, пока они чуть угомонятся, а их боссы примут новые решения. Причем ожидание это было недолгим: по приказу Антона Петра вывели из-за ограждения, и Катя уже привычно увязалась с ним. Ее легенда про то, что она беременна от медика, сработала неожиданно хорошо. Понятно, что щадить предполагаемую будущую мать не собирались, просто пираты получили объяснение того, почему Катя постоянно стремится быть рядом с этим мужчиной, и верили, что она привязана к нему — достаточно следить за ним, и она никуда не денется. Она же ничего подобного не обещала, но прямо сейчас бежать не собиралась.

Их вели тем же маршрутом, что и в прошлый раз, и это было странно. Катя никого ни о чем не спрашивала, она вся обратилась в слух. Теперь, когда первая волна шока миновала, пираты общались друг с другом чуть спокойней, в основном на собственных наречиях, но и французский мелькал достаточно часто, чтобы ей удалось представить хоть какую-то историю.

— У них появился подозреваемый, — шепотом сказала она Петру. — На том этаже, где убили дежурного… Они обсудили, что с ним делать, сначала не трогали, потому что он один из заложников, за которых платят деньги. Но обычные солдаты волновались все больше, начальство сильно испугалось мятежа и решило все-таки устроить показательный суд. Этих пятерых послали за подозреваемым.

— Судя по тому, что случилось дальше, подозреваемый решил на суде не присутствовать, — так же тихо отозвался Пётр.

— Что-то вроде того, но я не понимаю, почему…

— Раз к делу привлекли нас, он нашел убедительную причину для отказа.

Скоро они оказались на уже знакомом этаже с каютами пассажиров, а там причину настороженности пиратов долго искать не пришлось: крови на ковровом покрытии прибавилось. К тому участку коридора, где погиб первый дежурный, никто приближаться не собирался, охрану оставили в другой части, рядом с заселенными каютами. Причем на этот раз не одного человека, а двух, урок пираты усвоили… Но его оказалось недостаточно.

Оба охранника были мертвы. Разглядеть, от чего умер первый, Катя не могла: мужчина свернулся в позу зародыша, судя по крови, рана у него была серьезная, но он ее скрыл. А вот участь его товарища оказалась куда более… экзотической: пирата убили длинной острой пикой, из тех, которые предназначены для колки льда. Ручка теперь виднелась под подбородком, а острие скрывалось в голове погибшего, похоже, до мозга достало, и умер он быстро.

Это было так же дико и нереально, как убийство первого дежурного. Судя по мрачным взглядам пиратов, они уже не сомневались насчет имени убийцы.

Но его еще нужно было поймать! А в каюте, которая дожидалась их открытой, находился не он, там на полу валялся смуглый мужчина с разбитой головой, которого охраняли вооруженные пираты.

— Приведи его в себя, — приказал Петру Антон, отправившийся с группой. — Его нужно допросить.

Мужчина и правда был жив, но досталось ему серьезно. Катя не сомневалась: с ним не церемонились, трясли, били по щекам — вон, кожа еще красная! Если все это не помогло, сотрясение мозга у него нешуточное.

Пётр молча приступил к работе, Катя пока ничего сделать не могла, она просто оглядывалась по сторонам. Догадаться, в чью комнату она попала, было несложно: у стены был установлен диджейский пульт, видимо, для работы вне выступлений. Да и смуглый мужчина показался ей знакомым… А вот того, кого она узнала бы сразу, в комнате не было.

Кате не хотелось лишний раз общаться с пиратами, но от удивления она не сдержалась, повернулась к Антону:

— Вы что, действительно считаете, что ваших людей убил Том Ханс?!

Антон мог и не ответить ей, он явно не симпатизировал никому из заложников. Но, поскольку Пётр еще не привел смуглого мужчину в чувства, отмалчиваться не стал:

— Что в этом такого удивительного?

— Он же всемирно известный музыкант!

— И что, музыканты не способны убить? Он молод, богат, избалован, наверняка наркоман. У него есть все, что можно купить за деньги, и на этом корабле он хотел получить то, чего деньги не дают. Возможно, он развлекался таким и раньше — просто на корабле это стало очевидным.

Хотелось сказать, что это бред, что только пираты способны на такую жестокость и им не стоит судить мир по себе. Однако Катя вынуждена была признать: то, о чем говорил Антон, возможно. Чисто теоретически, но все же!

Том Ханс не относился к тем бодрым диджеям, которые каждые пять минут заявляют о своей любви к фанатам и с готовностью сделают селфи хоть с торшером, лишь бы это способствовало продвижению. Он мало улыбался, редко общался даже с журналистами, не говоря уже о поклонниках, а если и давал автографы, то высылал их почтой… и даже это вряд ли делал лично он, для такого менеджер есть.

Если бы он захотел убить кого-нибудь, смог бы он сделать это незаметно? Скорее всего, да. В большом городе и при больших деньгах спрятать тело какой-нибудь фанатки не так уж сложно. Правда, непонятно, зачем Ханс тогда прибыл на корабль, но, может, он уже пресытился даже убийствами и захотел чего-нибудь новенького?

Пока Катя размышляла об этой версии, Пётр сумел привести в себя менеджера сбежавшего диджея.

— Имя свое помнишь? — спросил врач.

— Аюш Нан, — растерянно отозвался менеджер. — Где Том?

— Ты нам скажи, — вмешался Антон. — Куда он исчез?

— Я… Я не знаю! Мы были здесь, в наших апартаментах… Я успокаивал его, говорил с ним, хотя он в успокоении не нуждался, по Тому никогда не поймешь, что он чувствует… Но я говорил еще и для себя, мне от такого было спокойней. А потом кто-то ударил меня, подошел сзади и ударил! Что случилось с Томом?!

— Серьезно? — усмехнулся Антон. — Вот так просто, подошел и ударил? А проникнуть в каюту этому загадочному «кому-то» для начала не требовалось?

— Я не знаю, — растерялся Нан. — Может, он и проник, но я его не видел… Что здесь происходит?

— Что происходит? А я расскажу тебе, что происходит, — с показным дружелюбием отозвался Антон. — Ты притащил на корабль морального урода, которому очень хотелось устроить резню в замкнутом пространстве. Но тут появились мы — и у него изменились планы. Был бы он нормальным, отсиделся бы, как все, уж его-то, звезду, не тронули бы! Но он конченый псих, его задело то, что у корабля новые хозяева. Сначала он убил одного из нас, остался безнаказанным — и решил продолжить веселье. Он оглушил тебя, потому что ты стал бы обузой. После этого он расправился с моими людьми…

— Нет! — не выдержал Нан. — Я не знаю, почему вы это говорите, зачем подставляете Тома… Но он ничего такого сделать не мог!

— Да? И как же тогда все обстояло на самом деле? Ты случайно ударился головой о стену, Том испугался и убежал, а охранники умерли между делом?

— Я не понимаю… Во всем этом нет смысла!

— А если я сейчас загляну в ведерко для шампанского, пика для колки льда будет там или нет? — прищурился Антон.

— Я не знаю… При чем тут колка льда?

Очевидно, Нан утомил руководителя пиратов, потому что тот больше на него не смотрел. Он повернулся к своим подчиненным и велел:

— Обыскать здесь все.

Вряд ли это было милосердием с его стороны, скорее, затишьем перед бурей. Если тут найдут что-нибудь хоть отдаленно указывающее на причастность Тома к преступлениям, с его менеджером заговорят по-другому.

Но пока этого не случилось, Пётр воспользовался паузой, чтобы перевязать голову Нану. Катя подошла ближе, передала ему бинт из сумки, хотя он мог взять и сам. Но ей нужен был повод, чтобы отдалиться от пиратов.

— Вы действительно не знаете, где Том? — спросила она.

— Я вообще ничего не знаю! — отозвался Нан. Судя по голосу, все его усилия сейчас уходили на то, чтобы не разрыдаться. — Тут не было никого, кроме нас, но… Он же не мог меня ударить! Это нелепо, он даже голос на меня никогда не повышал…

— Как он вел себя после захвата заложников? — уточнил Пётр.

— Нервно… Но все ведь ведут себя нервно, угрозы убийством не было в программе тура!

— Что именно он делал? Кричал, плакал, пил?

— Нет, он так себя никогда не ведет… Он наматывал тут круги по комнате, как раненый зверь. Говорил немного, только если я настаивал на ответе. И он совсем прекратил заниматься музыкой… Но это все как раз нормально! Я бы решил, что он сошел с ума, если бы он начал плясать и веселиться!

Он мог так реагировать на стресс, если он интроверт — а мог злиться, если он убийца, которого загнали в угол. И вряд ли простой интроверт напал бы на своего менеджера и убил двух охранников!

При таком раскладе, на что Том может надеяться? Заложники не знают, что на доставку выкупа дали неделю, от которой осталась всего пара дней. У беглеца есть все оснований полагать, что скрываться придется очень долго. При том, что он навлек на себя гнев пиратов, убив их товарищей, его теперь не пощадят ни за какие деньги! Зачем идти на такой риск тому, кто изначально был в привилегированном положении?

Ответов у Кати не было — и никто не мог дать их ей. Как только Пётр закончил обрабатывать рану, Нана забрали и увели куда-то, медикам же велели вернуться в общий зал.

Там как раз время считать умели — и волнение лишь нарастало. Заложников пока не трогали, не было ни одного избиения, ни одного изнасилования, но лишь потому, что пираты были отвлечены. А когда выкуп передадут, оставят ли они людей в живых — или сделают то, что делали раньше?

Катя пыталась просчитать это, но прогноз упорно не складывался. Ей сейчас не хотелось оставаться среди перепуганных людей, страх расползался по воздуху, как едкий черный дым. Она забилась подальше, в импровизированное убежище из пальм в больших горшках, сжалась, понадеялась, что ее не найдут. Ее план и правда работал — ровно до того момента, как на макушку ей свалился шерстяной плед.

Она не удержалась, пискнула, хотя никакого вреда ткань ей не нанесла. Просто на миг Катя потеряла возможность наблюдать, что происходит рядом с ней, и сейчас это особенно пугало. Но спустя секунду плед она все-таки стащила и обнаружила, что рядом с ней стоит Пётр.

— Извини, не хотел тебя напугать, — признал он. — Точнее, не ожидал, что напугаю.

— Да я обычно и не из пугливых, — нервно улыбнулась Катя. — Как ты понял, что я замерзаю тут потихоньку?

— Ты сжалась так, будто надеялась в буквальном смысле уйти внутрь себя. Кофе будешь?

— Буду. А со сливками еще охотней буду.

Она не стала спрашивать, зачем он изначально на нее смотрел — а иначе не обнаружил бы, что она тут сжалась. Обычно Катя бегала за ним, и ей было приятно, что кто-то заметил ее отсутствие… Особенно он.

На кухню медиков по-прежнему пускали свободно, да и не до них сейчас было пиратам — они сосредоточились на несчастном менеджере. Так что никого особо не волновало, сколько чашек кофе взял Пётр и куда он с ними направился.

Врач выглядел усталым — и не чуть-чуть, потому что любое «чуть-чуть» он бы легко скрыл. Похоже, вся эта ситуация измотала его даже больше, чем других. Катя не следила за ним постоянно, а потому понятия не имела, когда он последний раз спал.

— У меня будет диковатая догадка, — предупредила она. — Можно?

— Что на этом корабле еще может быть диковатым? Валяй.

— Ты уже проходил через нечто подобное, да? Мы тут все напуганы, ты тоже, но… Ты больше злишься, чем боишься. И не кипишь праведным гневом того, кто давал клятву Гиппократа, а бесишься, потому что ничего не можешь изменить, хотя знаешь, что мог бы. И лично я думаю, что это связано со сменой профессии.

— Я не менял профессию. Даже с натяжкой нельзя так сказать.

— Но остальное-то я угадала?

Он не ответил, однако ответ Кате на этот раз и не требовался. Она умела такое распознавать: момент, когда она задевала человека за живое. Правда, заставить говорить она никого не могла, ей только и оставалось, что терпеливо ждать.

Она понятия не имела, что сейчас чувствует Пётр, что ему больше нужно — слова или молчание. Но сам он, чуть посомневавшись, предпочел слова.

— Я был военным хирургом.

— На месте боевых действий? — догадалась Катя.

— В том числе. И видел я всякое… Меня это задевало, но я был уверен, что оно не меняет меня. Кажется бессмыслицей?

— Нет, я, вроде бы, понимаю… Но что-то изменилось, раз ты не там, а здесь?

— Что-то изменилось, — кивнул Пётр. — Только я до сих пор не могу сказать, что именно. То ли я это упустил, то ли оно накапливалось… Как вода, прорывающая дамбу. Но в какой-то миг стало понятно, что нужно делать паузу.

— Психолог подсказал?

Пётр вытянул правую руку вперед и печально улыбнулся.

— До психолога тогда не дошло. У меня задрожали руки… Прямо во время операции. Не представляю, почему… Там не происходило ничего особенного, я совершенно точно знал, что нужно делать. Но я смотрел на скальпель и видел, как он колотится над сосудами… Я знал: если я продолжу, то убью человека. Хорошо еще, что меня было кому подменить!

— После того случая ты ушел?

— Тому случаю я не поверил! — тихо рассмеялся Пётр. — Не так-то легко признать, что ты сломался… Особенно когда речь идет о деле твоей жизни. Я остался там, отдохнул, думал, что все прошло… Но стало хуже. Начались галлюцинации, я не различал, где кончается вчерашний день и начинается сегодняшний… Вот тогда я ушел.

Продолжать он не стал, но просчитать ситуацию было не так уж сложно. Если он успел поработать полевым хирургом достаточно долго, его уважали, ему бы многое простили, особенно если он никого не убил и не покалечил. Его не стали увольнять, наверняка направили на лечение… Отчасти оно помогло, раз он до сих пор работает врачом. Но не полностью — ведь занимается он не тем, чем раньше.

Скорее всего, в этой поездке он хотел испытать себя, выбрал работу, при которой серьезных нагрузок можно не ждать. И вдруг — пираты… У судьбы определенно есть чувство юмора, и добрым его не назовешь.

— Ты ведь понимаешь, что ты не должен… вообще ничего? — Катя перевела взгляд на собеседника.

— Формально — нет, должны были только охранники, но мы с тобой знаем, чем дело для них кончилось. При этом я сильно сомневаюсь, что здесь наберется много людей с таким же опытом, как у меня. Разве это не означает, что я обязан хоть что-то изменить?

— Не означает. Ты обязан делать свою работу, а все остальное — не твоя вина и не твоя ответственность.

Катя понимала, насколько банально это звучит, но ничего другого не придумалось. А может, он изначально рассказал ей все это, потому что ему нужно было нечто банальное?

— Знаешь, в кино обычно показывают, что на трагичную историю отвечают такой же трагичной историей… но у меня такой нет, — признала Катя. — Я выросла в Сочи, в обычной семье — не супербогатой, но не бедной. Обо мне заботились, меня не били и не запирали в чулане до шестнадцатилетия. Со мной не случалось ничего драматичного, даже когда я стала постарше. Фотографом я работаю, потому что хотела, а не потому, что мне нужно кормить семерых голодных детишек, а у меня только и осталось, что старенькая камера! В моей жизни не было потрясений — до «Ханганы».

— Во-первых, ты смотришь странные фильмы, прекращай. А во-вторых, я и так все это о тебе знаю.

— Что?.. Откуда?

— Без деталей, разумеется, — усмехнулся Пётр. — Но человека, который вырос если и не в теплице, то рядом с ней, опознать не так уж сложно.

— Что меня выдало?

— То, как легко ты ставишь на кон свою жизнь по пустякам.

— Теперь-то уже нет… Теперь ставку сделали за меня, — напомнила Катя.

Она ожидала, что он попытается ее поддержать, но нет — он определенно считал разговор оконченным. А потом им обоим стало не до болтовни, потому что пара их похитителей умудрилась нажраться так, что полетела с лестницы вниз. Теперь Пётр бинтовал раны и вправлял кости людям, которым предстояло его убить.

Катя следила за временем, успокаивая себя тем, что неделя еще не истекла, еще можно что-нибудь придумать. Но день сменялся ночью, ночь — следующим утром, и тот самый час, когда даже видимость покоя на корабле исчезнет, стремительно приближался.

И все равно у них было время… А потом оно исчезло.

Те люди, с которыми пираты вели переговоры, вышли на связь раньше, чем следовало бы. Похоже, преступники тоже не ожидали ничего подобного, и все же они ответили. На сей раз представление с демонстрацией заложников устраивать не стали, многие даже не знали, что начался новый сеанс переговоров.

Но Катя это не упустила — она находилась достаточно близко к линии заграждения. Она замерла, прислушиваясь, она хотела узнать, что происходит, чтобы успеть подготовиться. Только вот оказалось, что подготовиться к такому нельзя…

С выкупом возникли сложности, и представители властей просили еще неделю, чтобы их уладить. Катя не знала, правда это или какой-то трюк, но идея оказалась чертовски неудачной. Крики начались почти сразу, пираты уже были злы — из-за смерти тех солдат и из-за того, что никак не могли найти Тома Ханса, и теперь им требовалось не так уж много, чтобы сорваться. Вызов завершили они — даже не дослушав оправдания переговорщика.

К чести Антона, он как раз контроль не потерял, даже второй белый мужчина, старший, злился намного больше. Но Антон видел, что солдаты в ярости, им казалось, что их предали. До этого они безуспешно охотились на преступника, они не развлекались, как обычно… Они стремительно приближались к точке кипения, и решение Антону пришлось принимать быстро.

— Заводите это ведро, — приказал он. — Нам нужно увести «Хангану» с нынешних координат на случай, если они тянут время, чтобы атаковать нас. Все остальные, кто не занят этим… Думаю, нам пора сократить число лишних ртов на этом корабле! Это должно быть сделано перед камерой, помните, ваши забавы — тоже работа!

Все это было очень, очень плохо… Они приближались к той части истории, где даже видимость вежливости будет потеряна. Прольется много крови, и Катя наверняка окажется среди первых жертв, она прекрасно видела, как на нее смотрели некоторые охранники. Ей нужно было срочно найти Петра и держаться рядом с ним. Не факт, что это ее спасет, но попробовать все равно нужно — врача оставят в живых до последнего.

Она отыскала его взглядом, она спешила к нему… и не успела.

Но не успела не из-за того, что ее задержали пираты, им как раз было не до нее. У них начались проблемы… со своими. Один из солдат, и до этого кричавший громче других, неожиданно схватился за оружие. Причем автомат он направлял не на заложников, а на собственных товарищей!

Антон тоже это заметил, он обратился к солдату на неизвестном Кате языке, примирительно подняв руки вверх. Ей и не нужно было понимать каждое слово, чтобы угадать смысл: большой босс, похоже, пытался выяснить, что происходит, что за шутки такие начались.

Только вот к беседам его подчиненный был не склонен. Взгляд у солдата был шальной, глаза горели лихорадочным пламенем. Он будто следил за чем-то — при том, что перед ним ничего не было! Мужчина постоянно дергался, он сильно потел, он, судя по интонации, то просил чего-то, то угрожал. Его пытались успокоить, но слишком близко подходить не решались, он не убирал автомат.

Катя не понимала, что с ним случилось, да и никто не понимал. Он был… никем! Рядовой солдат, не один из лидеров, лицо без имени… Тот, кто нужен для физической силы, для численности, кому не положено принимать решения.

Но сейчас именно ему предстояло все изменить, потом что секундой позже солдат крикнул — и открыл огонь.

По своим.

* * *

Убежать бы, и сразу бежать… Через зал, полный танцующих людей, через облака ядовито-удушливого сигаретного дыма к дальней двери. Та дверь должна быть заперта, но на самом деле не запирают ее почти никогда. Резко повернуть ручку, вырваться, выдохнуть, засмеяться счастливо в звездное небо, поверить, что все сделано правильно…

Таня размышляла об этом, но почему-то не делала. Знала, что несложно, пока еще допустимо — и все равно не делала. Она только смотрела на приближавшегося к ней мужчину и думала, что глаза у него необычные. Наверняка карие, но здесь, в этом зале, черные, как то небо, к которому она так и не вырвалась.

Она никогда прежде не видела его — ни в этом зале, ни в родном городе. И по-хорошему, ей нужно было держаться от него подальше, а она застыла перед ним. Не в восхищении, нет. Таня вдруг остро, до боли, до дрожи, поняла, что чувствует обреченный на смерть зверек, оказавшийся перед пастью хищника.

Хотя он не выглядел опасным, мужчина этот. В клубе бывали разные люди — и пьяные, и агрессивные, уж она-то знала! А он был просто… просто другой. Она не могла толком объяснить, в чем именно, но тайные инстинкты, непонятные ей самой, шептали, что, раз убежать от него она не смогла, нужно подчиняться.

Позже Таня поняла, что это был инстинкт самосохранения. Но той ночью ей было не до размышлений, не до понимания. Он подошел ближе, пригласил ее на танец. Перед другими она краснела, смущалась, объясняла, что не умеет танцевать. Она действительно не умела, однако тут отказывать было нельзя.

Она не спросила, как его зовут. Она не могла произнести ни слова, боялась слишком, хотя со стороны казалась счастливой. Она ведь улыбалась ему! И все, кто видел их вместе, смогли бы при необходимости подтвердить, что она ушла с ним сама, по доброй воле.

Она думала об этом потом… и об этом тоже. Она решила, что просто была пьяна. Она ведь действительно выпила тем вечером, это объективная истина. Ну и можно додумать, что она потеряла над собой контроль, потому и последовала за ним, вошла в теплую ночь, в тихие, цветущие, безлюдные заросли… Потому была счастлива впервые за долгое время, хотя каким-то странным, первобытным, противоестественным для цивилизованного человека счастьем.

Она больше не встречала его, никогда. Даже не слышала о нем, а имя так и не узнала. Она и не надеялась, что он вернется… даже не хотела, чтобы возвращался. Сначала, может, и позволила себе робко помечтать о чем-то большем, настоящем, а потом выяснила, что неподалеку от клуба нашли мертвые тела, двух убитых мужчин, и мечты оказались под запретом.

В том деле так и не появилось подозреваемых. Опросили всех, кто был в клубе, в том числе и Таню. Она робко, тихо отвечала на вопросы — и не более того. От себя ничего не добавляла, а про него никто не спросил.

Ни тогда, ни позже не появилось никаких доказательств, что тех людей убил он. Но она почему-то никогда не сомневалась. Может, увидела какое-то указание на это в черных глазах. Может, почувствовала запах крови, запутавшийся в его волосах. А может, инстинкты подсказали, те самые, которые изначально шептали, что нужно от него бежать.

Но Таня не убежала. Она пошла за ним. Она родила от него ребенка, подарив миру еще одно… существо.

Она просыпалась каждый раз, когда он ей снился. Как от кошмара просыпалась, в поту, задыхаясь, хотя и не могла сказать, что это был настоящий кошмар, что она испытывала лишь страх. Она долго смотрела на Бореньку, мирно похрапывающего рядом с ней в темноте и никогда не просыпающегося от ее резких движений, и думала, что прошлое не так уж важно. Ее жизнь состоялась, вошла в колею, перемен больше не будет.

В ночи, когда он ей снился, Таня потом не могла заснуть — и весь день ходила какая-то разбитая, задумчивая, потерявшаяся в своих мыслях. Хорошо еще, что никто такого не замечал… на нее вообще редко обращали внимание. Она привыкла.

Плохо то, что летом от нее требуется больше, чем в другие сезоны. Четверо детей — шутка ли! И всех нужно накормить, проследить, чтобы у них была чистая одежда, узнать, куда они собираются. Пока со всем разберешься, и день пройдет… и жизнь пройдет. Но об этом лучше не думать.

Как странно… Таня прекрасно знала, что была в опасности той ночью. А нынешний день — уютный, предсказуемый и в целом хороший. Но почему-то из этого дня она рвалась туда, обратно в ночь, и она за прошедшие годы так и не определила причину.

— Я вернусь вечером, — предупредил Боренька. — Часов в шесть.

— Конечно, — рассеянно отозвалась Таня, пытаясь вспомнить, куда он собирается. Он только что сказал ей, она просто не слушала.

Да и какая разница? Он теперь часто уезжал. В деревне стало как-то неспокойно из-за того, что случилось с Ефимцевыми. Боренька признал, что это на него давит, и старался больше времени проводить с друзьями, живущими в соседних поселках. То, что в деревне оставались его жена и дети, его не смущало.

Дети, впрочем, быстро разбежались, но летом Таня все чаще видела их по утрам и вечерам. Филипп удрал первым, даже не объяснил, куда, в семье и так все знали, что он дружит с Эдиком Свировым. Таня надеялась, что он возьмет с собой сестру, после того, что случилось с Ефимцевыми, она особенно беспокоилась за Иду. Но Ида, похоже, окончательно пришла в себя, да и забавы Филиппа ее не интересовали, она почему-то предпочитала проводить жаркие летние дни в библиотеке. Ну и ладно, бывает и так.

На обед остались только младшие. Таня ожидала, что хотя бы они побудут с ней, попыталась уговорить Стёпу помочь в огороде, но он лишь капризно скривил забавную мордашку, уже усыпанную летними веснушками.

— Ну ма-а-ам, я тебе что, бабка?

— Почему ты решил, что в огороде работают только бабки? — удивилась Таня.

— Все знают!

— Хорошо, не хочешь в огороде работать, последи за Никитой.

— Не хочу! И он вообще спать завалился, что за ним следить?

— Если ты этого не хочешь, то чего же?

— У меня дела! — загадочно ответил Стёпа.

— Какие?

— Я еще не придумал!

Она не просто догадывалась, что он врет ей, она знала наверняка: все он придумал. Но выпытывать его маленькие секреты Таня не собиралась, она обреченно махнула рукой, позволяя Стёпе с радостным улюлюканьем удрать в сад. В конце концов, что может сделать восьмилетний мальчик? Разворошить муравейник, вытоптать грядки? Сам тогда будет восстанавливать!

Ее же снова манило прошлое. Настоящий момент Таня проживала на автопилоте: стирала, развешивала белье, мыла посуду. А в мыслях сияли звезды, так ярко, так близко, и пахло розами… и кровью. Снова кровью. Сумасшедшее какое-то ощущение, которое она не смогла осознать до конца, потому, наверно, и запуталась в нем, как в лабиринте.

Хорошо еще, что о мыслях никто не знает, мысли только ей принадлежат. Иначе засмеяли бы… Ей следует не прыгать на много-много лет назад, а готовить мужу ужин, может, свозить Иду к парикмахеру, волосы слишком длинные отросли, поговорить с Филиппом, почитать книжку Никите…

А где Никита?

Мысль о младшем сыне обожгла ее, вернула к реальности. Таня знала, что бояться нечего, Никита всегда отключался после обеда и спал часа два. Но прошло уже три… Обычно он, проснувшись в одиночестве, приходит искать маму. Почему же он не пришел в этот раз?

Он мог проспать, такое тоже случалось. Пока что у Тани не было ни единой настоящей причины для беспокойства, и все равно она поспешно покинула кухню, на ходу вытирая руки о фартук, она почти добежала до детской…

И никого не увидела. Она крикнула, прислушалась, но никто не отозвался. Ничего страшного не произошло, кровать осталась смятой, мальчик только встал. В доме не было следов посторонних, крови, ничего такого страшного…

Но не было там и Никиты. Его вообще нигде больше не было, и что с этим делать — Таня пока не знала.