Одномоторные бомбардировщики с включенными сиренами, отвесно падали вниз, вселяя ужас в сердца не стойких духом бойцов. Но отрытые траншеи давали вполне надежное укрытие, и никто уже не бегал в панике, с вытаращенными от страха глазами — отучились, большой кровью подобные «уроки» бойцам и командирам дались. И хорошо, что за сутки успели нарыть новых окопов в добавление к прежним позициям, еще довоенным, старательно оборудованным во время полевых учений — словно чувствовалось, что накатывающая война в самом скором времени станет реальностью.

— До вечера можем и не удержать фронт, Василий Иванович — у немцев очень много танков. И они нас бомбят беспрерывно — пехота надломится, ей передышка нужна, пусть короткая.

Начальник штаба 4-й армии полковник Сандалов болезненно поморщился — с утра оглушило сильным взрывом, но полученную контузию превозмог, остался в строю, и пожелал отправляться в тыл. Кобрин даже горел, пылал десятками костров — немецкие самолеты, раз за разом бомбили город, наводя ужас на население. Жители покидали свои дома и бежали на восток, разделившись на два потока — по северному пути следовали на Барановичи, а южным направлением на Пинск, городу, затерянному посредине рек, лесов и болот Полесья. Потому войскам надо было держаться из последних сил, вцепившись в позиции, дать возможность беженцам отойти как можно дальше на восток, очистив дороги, по которым дивизии смогут отойти назад. А там занять новый, спешно подготовленный рубеж среди заболоченных лесных массивов, «оседлав» дороги на Пружаны и Березу-Картузскую, и железнодорожную линию на Барановичи, что проходила как раз между ними. Туда уже заблаговременно направили несколько стрелковых батальонов от каждой дивизии, отвели часть тяжелой артиллерии — продираться через лесные дефиле, что шли широченной полосой в двадцать с лишним километров, для танковых дивизий противника станет крайне затруднительным занятием. Возможности для маневра исключены, автотранспорт с танками намертво «привязаны» к дорогам, продвижение на восток возможно только по ним. Хоть как-то обойти с фланга такие позиции невозможно — их будут прорывать раз за разом лобовыми атаками, а линии эти идут через каждые два-три километра, и армейские саперы, вместе с отведенными из укрепрайона строителями, уже возводили укрепления, отрывали капониры для орудий и танков. Именно там командарм-4 Чуйков и был намерен устроить панцерваффе самую натуральную «пробку», полностью воспользовавшись самими природными условиями, которые характерны для белорусских земель. Расчет простой — выиграть завтра целые сутки, за которые пехота этой и следующей ночью пройдет от Кобрина до Березы-Картузской шестьдесят километров, оторвавшись от противника, и получив днем долгожданный отдых — под густыми кронами деревьев, которые хорошо укрывают войска от налетов вражеской авиации, бойцы и командиры смогут поспать несколько часов. И успеют занять позиции по восточному берегу Ясельды — речушка сама по себе не препятствие, но пойма заболочена, а дальше снова идут густые леса, где снова можно «притормозить» германские танковые корпуса на пару дней и ночей. А дальше дороги на Слоним и Барановичи почти открыты, хотя местность достаточно серьезно сковывает маневры крупных механизированных соединений. На полпути к последнему городу, до которого от Березы чуть больше сотни верст, течет речка Щара, протекающая через Слоним, и впадающая в Неман. К ее восточному берегу сейчас торопятся выйти дивизии 47-го стрелкового корпуса, что начали выдвижение к границе за несколько дней до начала войны. Именно там, зацепившись в позиции на Щаре, поставив три стрелковых корпуса в плотную оборону — а это восемь дивизий, меньше семи километров фронта на каждую. Подкрепив их танками и артиллерией, можно устроить сражение, ведь командование округа обещало отправить резервы — механизированный и кавалерийский, плюс еще один стрелковый корпус…

— Отступления не будет, нужно продержаться до вечера, потом начнем запланированный отход. Но никак не раньше — дрогнем, оставим позиции, и нас разметает по клочкам вражеская авиация.

Сандалов только кивнул в ответ, Леонид Михайлович прекрасно видел, что происходит. Правый фланг армии упирался в Каменец, его прикрывала Беловежская пуща и речка Лесная, а левый был в Жабинке, туда в летние лагеря были заранее отведены главные силы армии. Фланг оказался протяженным, но не на юг, а завернут на запад, по северному берегу Мухавца, вплоть до самого Кобрина, который прикрывался кавалерийской дивизией.

Вчера после полудня начали подходить отступившие из крепости и с разных концов укрепрайона отдельные части и подразделения, которые по «плану прикрытия» не давали немцам спокойно переправляться через Западный Буг, потом всячески сдерживали продвижение вражеских моторизованных групп с танками. Ближе к полуночи, отдельными частями с разных направлений к Жабинке отошла 30-я танковая дивизия полковника Богданова, что с утра вела ожесточенные бои с немцами, потеряв в них без малого четверть личного состава из тех девяти с половиной тысячи бойцов и командиров. Оставили на правобережье Буга до трети танков, большей частью подбитыми, сгоревшими или поврежденными, намного меньше было поломок, благо почти все Т-26 прошли капитальный ремонт весной. В рембаты поставка запчастей теперь велась без ограничений, там же на танки навешивали комплекты дополнительных броневых листов — высылали из Ленинграда, на местах только подгоняли и приваривали. И не будь такой защиты, потерь было гораздо больше — практически все танки носили на более толстой броне отметины от попаданий 37 мм снарядов и пуль противотанковых ружей, которых у немцев оказалось невероятно много. Впрочем, броню тяжелых КВ они не брали даже в упор стреляя, а всего одна встреча вражеских «панцеров» с «климами», окончилась безобразным избиением, Богданов буквально светился от радости. Еще бы — танковая рота из семи КВ растрепала зарвавшийся танковый батальон примерно из сорока машин, половина из которых встала чадящими кострами. И все, как отрезало — вражеские танки больше не лезли, наступала только пехота при поддержке артиллерия, в ответ тоже велся огонь из тяжелых орудий. А так как дивизии стояли плотно — на тридцать пять километров растянулись четыре стрелковых и обе танковых дивизии, попытки прорвать оборону для наступающей немецкой пехоты заканчивались пока плачевно.

Одна беда — постоянные бомбежки с воздуха изматывали бойцов, сильно воздействовали на нервы, хотя моральный дух был пока высок. Только собственная авиация за полтора дня войны оказалась обескровленной, и командир 10-й САД полковник Белов час назад доложил, что у него осталось только три десятка «яков» и «ишаков», да сорок «чаек» — меньше половины от вчерашней мощи, с которой авиадивизия вступила в войну…

Здесь стоял один из взводов противотанковой батареи, но по улице проехался КВ, оставив после себя очень характерные следы гусениц вкупе с вдавленными в землю 37 мм орудиями. Расчеты уцелели — в таких случаях срабатывали заложенные природой инстинкты и древнее правило — кто не успел, тот опоздал…