– Всё это так просто не кончится, – бормотал Барт, подливая всем чая. – Гибель Горре, схватка в Южном… они не смогут просто замести это под ковёр.

– Ты что, не знаешь Химмельнов? – фыркнула госпожа Анна, делая глоток и морщась. – Ну и дрянь, Барт! Где – и главное, зачем – ты берёшь этот чай?.. Газеты кричали об аресте Строма на каждой полосе, а вот о том, что он вышел – так, заметочка на треть страницы. О нашей забастовке – ничего. Как будто и не было.

– Но мы ведь победили, так? – спросил мужчина, сидевший рядом с ней, чьего имени я не знала. – Ведь так?

Ему ответили молчанием – все хорошо знали ответ.

Я слушала общий разговор вполуха, плавая в жаре, идущем от камина, как в горячей воде. Я уже очень давно не спала нормально, и теперь – Стром освобождён и отправлен под присмотр кропарей, препараторы ушли с площади, забрав тело Горре, чьи родные, говорят, получили щедрую компенсацию – чтобы не поднимали шума или из уважения к его таланту?.. Говорят, работы Горре в десятки раз подскочили в стоимости после его гибели.

Я чувствовала, что могу уснуть прямо тут, скорчившись в огромном продавленном кресле в гостиной Барта.

Никто не знал о моём визите к Биркеру Химмельну. Я сама понятия не имела, как именно он добился освобождения Строма – но прямо сейчас мне было плевать.

Всё закончилось. Стром был жив и свободен. Ни я, ни мои сёстры не пострадали… И, кажется, Химмельны и планировали не поднимать шума из-за случившегося. Если вдуматься – и вправду самая разумная политика. Очень скоро – может быть, даже завтра – жизнь пойдёт своим чередом. Никому не хочется думать о смертях и забастовках, несправедливости и хрупкости всего того, что кажется незыблемым.

Людей легко убедить ни о чём не думать. Химмельны об этом знали.

Гибель Горре была снегом, готовым в любой момент сойти с горы лавиной. Будь среди нас лидер, желавший разжечь недовольство препараторов сильнее прежнего, Горре стал бы мучеником.

Но большинство препараторов поверили, что добились своего, а остальные не были готовы делать решительных шагов прямо сейчас… И Горре стал случайной жертвой.

С тех пор я всегда обходила тот переулок, будто тело художника всё ещё было там.

Я слышала, что многие стали приносить остролисты – любимые цветы Горре – на место его гибели, и что охранители время от времени убирали их… но сама не пришла ни разу.

Не участием в забастовке – игрой с Белым мотыльком я добилась своего… и больше не хотела лезть на рожон.

Не теперь, когда Стром свободен, а Сердце Стужи – так близко.

– Позаботься о нём, – сказал Барт, провожая меня до двери. – Его членство в Совете Десяти приостановлено – мальчик будет в ярости, когда узнает… Но с этим, боюсь, ничего не поделаешь. Слишком много грешков Эрика всплыло, пока Олке под него копал. К счастью, мелких грешков… О больших Олке только догадывается.

Мне хотелось спросить об увиденном в ангаре, но я промолчала.

– У отдела ничего не выйдет, – твёрдо добавил Барт. – Он ничего больше не найдёт. Мы об этом позаботимся. Но Эрик доставил им слишком много хлопот… это не могло остаться совсем без последствий. Думаю, мы легко отделались.

«Ничего не изменилось, – хотела сказать я. – Вы не добились ничего. Даже Строма освободили только благодаря мне. Забастовка ничего не изменила… Мир остался таким же несправедливым, каким был всегда».

Но, само собой, я ничего не сказала.

Я сама не была бы готова идти до конца – так как могла требовать этого от других?

И всё же с того самого дня, как я увидела Горре лежавшим там, в переулке, с его удивительной головой, проломленной самым обычным камнем, что-то новое поселилось во мне.

Желание Эрика Строма, ставшее и моим желанием, было теперь куда более личным, чем прежде…

И, думая о встрече с Эриком, о предстоящем нам новом походе за Сердцем Стужи, я трепетала от нетерпения и страха.

Впрочем, не только они заставляли меня трепетать.

* * *

Спустя несколько дней Эрик Стром всё ещё не вернулся домой, и вечерами я тихо сходила с ума от беспокойства, сидя у камина с одной из его книг и по нескольку раз перечитывая одну и ту же страницу.

Тогда же я обнаружила новые чёрные следы от эликсиров под собственной кожей. Особенно заметными они оказались на груди, руках и ногах. Я долго разглядывала себя в зеркале, привыкая к очередной новой черте в облике. Я не знала, удастся ли убрать их в процессе реабилитации – о таких вещах препараторы быстро привыкают не думать.

Я перемыла всю посуду, дважды протёрла полы, вычистила камин – всё это не уменьшило тревогу. Я не послушалась ястреба – и вряд ли для Строма послужит оправданием то, что я спасла ему жизнь.

Забастовка завершилась. Я вернулась в центр. Кропари и охотники, не покидавшие рабочих мест, посматривали на меня косо – а может, мне это только казалось.

В отсутствие Эрика мне приходилось участвовать в коллективных охотах в составе групп на слое Мира, и, кажется, наставник мог бы мной гордиться. Я была точной, собранной, быстрой. Здесь я не думала о косых взглядах или Строме. Здесь, как и всегда, не было места ничему, кроме Стужи.

Как ни странно, здоровье Строма меня не тревожило. Я так привыкла видеть его сильным, несгибаемым – казалось, всё ему нипочём – что даже такое долгое пребывание под опекой кропарей меня не смутило.

И в самом деле, когда очередным вечером – на город опускался необычайно яркий, оранжевый закат – входная дверь наконец открылась, и я безошибочно узнала звук его шагов, Стром выглядел точно так же, как всегда. Разве что заметная темнота под глазами выдавала, что ещё недавно он был нездоров.

Он был одет просто – на чёрном плаще больше не было знака Десяти, заключённого в круг. Я заметила, что кожа вокруг разъёма у него воспалилась, а следы от эликсиров на руках казались чернее обычного.

Не поздоровавшись со мной, он подбросил дров в камин и сел за стол. Я подошла, чтобы налить ему чай, и он поморщился, когда я случайно задела его руку своей.

Раньше меня бы это задело, но теперь я разозлилась.

– Я думала, ты будешь рад меня видеть.

– Я рад тебя видеть. И именно поэтому молчу. Ведь то, что я скажу, может тебе не понравиться, Хальсон.

Как я и думала – будто и не было Каделы, забастовки, смертного приговора, пещеры, поцелуев… с Эриком Стромом было не угадать, в какой момент придётся начинать всё заново.

– Я вся внимание.

– Уверена? Очень хорошо. – Он отставил чашку, и я заметила, что его пальцы подрагивают. Возможно, в Каделе ему досталось больше, чем я думала. – Ты нарушила приказ. Опять. А ведь я выражался предельно точно, Иде.

– Ты мог умереть…

– Это моё дело. Я знал риски, я принял решение…

– Это не только твоё дело! – Глупо было кричать, выходить из себя – с ним это всё равно никогда бы не сработало, – но слишком долго сдерживаемое напряжение вырвалось на волю, и я ничего не могла с ним поделать. – Это и моё дело. Мне не всё равно, что с тобой будет… В конце концов, как бы я нашла Сердце без тебя? Разве ты об этом не думал?

– Если бы ты попала в беду из-за вашей с Бартом идиотской затеи, ты бы определённо никогда его не нашла. Я, конечно, подозревал, что вы попытаетесь сделать что-то, сколько ни проси… Но уж, конечно, не ожидал, что это будет такая глупость.

– Это был твой собственный план.

– Я прекрасно знаю свой собственный план! – Стром редко повышал голос, и я вздрогнула. Заметив это, он заговорил тише. – Любой ход – бессмыслица, если сделать его не вовремя. То, что могло пойти во благо, не дало ничего.

– Ты жив. Ты на свободе. – Конечно, мне стоило рассказать ему о Биркере. Но я не рассказала – может быть, отчасти из желания убедить его в том, что наша забастовка, гибель Горре были не напрасны. Убедить его – или себя?

– Я и так был бы жив и на свободе.

Эрик Стром не мог бы сделать мне больнее – от этих его слов перехватило дыхание, похолодели руки. Но я не могла позволить ему заметить – и высоко подняла голову.

– Я хотела помочь тебе. Я не могла просто ждать, пока ты был там, в Каделе. Пока они… я должна была что-то сделать. Кроме того, разве всё это – не то, чего ты хотел? Препараторы сделали что-то наперекор Химмельнам, выступили вместе, и…

– Жалкая горстка. Балаган, который показал, что мы беспомощны – и не готовы на действительно серьёзные шаги. – Видимо, он не мог усидеть на месте – поднялся и встал напротив камина, как будто там, на раскалённых углях, плавился и чадил его драгоценный план.

Я встала рядом с ним, глядя в его упрямую щёку – на меня он не смотрел. Щека была гладко выбрита – он сделал это перед тем, как прийти сюда.

Ко мне.

– И что мы способны объединиться, – тихо сказала я. – Сплотиться вокруг тебя, ради тебя… а ведь не все там даже тебя знали. Весь Химмельборг увидел, что не все довольны тем, как всё устроено… разве этого так уж мало?

– Не заговаривай мне зубы, Иде. – Он устало вздохнул, прикрыл глаза. – Я больше не один из Десяти, я лишился контроля над препараторами, теперь за мной будут гораздо пристальнее следить. Кроме того, если нам снова понадобится забастовка, Химмельны будут готовы. Всё это – результат необдуманных действий. Твоих в том числе.

– Если у тебя была идея получше, чего же ты ждал? Чтобы тебя отправили в Стужу?

Он вздохнул, и его лицо снова стало непроницаемым, почти скучающим. В этот момент я почти ненавидела его.

– Я с самого начала предупреждал тебя, Хальсон. Я говорил: если хочешь участвовать, придётся быть терпеливой. Теперь я понял, что ошибся. Во всём этом и моя вина. Я должен был подумать о том, что тебе будет слишком сложно…

– Само собой. – Мне очень хотелось быть такой же невозмутимой, ранящей спокойствием, но я дрожала от злости и понимала: Эрик Стром, мой ястреб, чувствует это. – Я недостаточно хороша для твоих… замыслов. Но я делала всё, чтобы найти Сердце. Всё, чтобы помочь тебе…

– Пожалуйста, успокойся, или…

– Или что? Ты даже посмотреть на меня не можешь. Если тебе так противно на меня смотреть, если я такая плохая охотница, может, лучше просто написать заявление, чтобы они…

Тогда он наконец посмотрел на меня.

И я замолчала.

* * *

Мир вокруг плавился в последних лучах, падавших на нас сквозь стекло. В алом закатном воздухе плавали пылинки. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Я закрыла глаза и почувствовала, как Эрик Стром целует меня в ответ. Он прижал меня к себе так, будто уже делал это сотни раз.

Под его ладонями пылало пламя, но я прижалась к нему сильнее.

Мне хотелось сгореть.

Больше я не чувствовала ни злости, ни обиды, ни страха. Ничего – кроме слепящего, чистого, как снега Стужи, желания.

– Иде, – прошептал он, когда наши губы разомкнулись, и я увидела его глаза – затуманенные, насторожённые. – Нам лучше остановиться.

– Но ты не говоришь «остановись», – сказала я. – Значит, это не приказ ястреба. Верно?

– Верно, – ответил он. Его руки держали меня так же крепко.

– Тогда я не хочу останавливаться.

– Я тоже не хочу, – сказал он. – Но это может плохо кончиться для нас обоих. Ты это понимаешь?

– Да.

– Я тебе в отцы гожусь.

– Это неправда.

– Верно. Но я часто чувствую, будто так оно и есть.

– Я знаю.

– Со мной не будет легко.

Я сдавленно рассмеялась:

– Пожалуй, поздновато говорить об этом.

– Твоя правда.

Я провела кончиками пальцев по его шрамам – мне давно хотелось почувствовать, каков на ощупь каждый из них. Эрик осторожно очертил мои в ответ – начиная с первого, спустившегося от левого уголка губ на подбородок, заканчивая крошечным рубчиком на шее, который, должно быть, не заметил бы кто-то другой.

Но он помнил все мои шрамы.

– Я…

Он покачал головой.

– Не говори того, о чём будешь жалеть, Иде. Это необязательно.

Закат за окном погас, и мы поднялись в спальню, разомкнув руки – лестница была слишком узкой.

Я следовала за ним, и мне казалось, что я хотела этого с самого начала – с момента, как увидела его в магистрате, с разговора в поезде, с нашей первой игры в тавлы.

Всё, через что нам приходилось проходить вместе, просто не позволяло всерьёз задуматься об этом… Но теперь не осталось ничего, что бы нас разделяло. Забастовка, заговоры, недомолвки… Их как будто снесло, смело высокой волной, омывшей нас обоих.

В спальне пахло чистотой. Эрик Стром приглушил валовые светильники, и комната затаилась в полумраке, дожидаясь нас.

Мы сели на постель, и он снова обнял меня – крепко, ласково, и теперь в его прикосновениях не было того испепеляющего жара, который всё ещё сидел у меня под сердцем тлеющим угольком, готовым вновь разгореться в любой момент.

– Иде, – тихо сказал он, касаясь губами моих волос, не давая мне взглянуть себе в глаза. – Если ты передумаешь…

– Я не…

– И всё-таки. Послушай меня. Ведь я твой ястреб. – Я почувствовала, что он улыбается. – В любой момент – если ты захочешь, чтобы я остановился – я остановлюсь.

Вместо ответа я вывернулась из его объятий и обняла его сама – крепко, нерасторжимо. Тлеющий уголёк вспыхнул – и пламя ликующе взревело, рискуя поглотить нас обоих.

Мне не было ни страшно, ни стыдно, когда, лаская, Стром освободил меня от одежды, а затем разделся сам и пустился в долгое, томительное путешествие по карте тёмных следов эликсиров на моей коже. Я хотела ответить тем же, но он не позволил.

– Потом. Тебе не нужно делать мне лучше, чем уже есть. Хорошо?

Наша общая нагота оказалась неожиданно естественной – как будто с самого начала этого не могло не случиться.

Меня трясло то ли от холода, то ли от волнения, и откуда-то явилось одеяло, укрывшее нас обоих. Валовые светильники на стенах неярко замерцали, встречая наползающую темноту.

В этой темноте мы снова и снова находили друг друга – пока не соединились совсем.