В комнате было тепло – так тепло ему, кажется, не было давным-давно, со времён раннего детства, когда он был ещё обычным маленьким мальчиком, не знавшим ни утрат, ни Стужи, ходившим дни напролёт по лесам в компании своей собаки и не желавшем ничего иного.
Когда-нибудь он расскажет ей об этом. Ей одной он расскажет обо всём – резком химическом запахе лабораторий, первом видении Стужи, первой смерти и первой любви, одиночестве, поражениях и победах, всех тех бессчётных дорогах, которые вели его сквозь сомнения, ненависть и тоску… к ней.
Иде Хальсон дремала у него на плече; волосы перепутались, на лбу не просохли капельки пота. Она дышала тихо, как ребёнок, и хмурилась во сне. Эрик крепче прижал её к себе, укутал одеялом – морщинки на лбу разгладись.
– Спи, – прошептал он, как шептала ему в далёком детстве мать. – Спи, моя милая, спи. – Никого прежде он не называл так просто и ласково, и это новое слово так верно легло на язык… будто всегда было там, готовое сорваться с губ – чтобы назвать её.
Она вздохнула и крепче прильнула к нему щекой, как будто и во сне утверждая, что победила.
Вернувшись, он вовсе не ждал, что поддастся искушению, что окажется слишком слабым, чтобы бороться и с ней, и с собой.
И вот теперь свершилось то, чего он хотел и боялся. Он – её, а она – его, и связь, туго натянутая между ними искусством кропарей, стала ещё ценней, ещё нарасторжимей.
Ему следовало бы думать о Магнусе, крепости Каделы, о своём чудесном и странном спасении – но в кои-то веки не хотелось думать ни о чём, и явись прямо сейчас за ним охранители, он бы, наверное, не поднялся им навстречу.
– Эрик? – тёплое дыхание коснулось его шеи. Она открыла глаза, неуверенно улыбнулась – а потом вдруг покраснела, и это так не вязалось с её недавней смелостью. – Здравствуй.
– Здравствуй. – Он поцеловал её глаза – золотистый, потом чёрный, – щёки, кончик носа и только после – губы.
– Я подумала… может, ты хочешь спуститься? Я знаю, ты не любишь… эту постель.
– От тебя ничего не укроется.
– Значит, я права?
– Права. Но это больше не важно.
Он не лгал. Призрака Рагны здесь больше не было. Простыни пахли Иде и им самим – никем больше. Запах Рагны ушёл, растворился в памяти, как растворилась она сама в бесконечных ледяных узорах Стужи.
Впервые со дня её гибели Эрик подумал о ней с печалью и теплотой – но без вины и боли.
Впервые почувствовал себя свободным.
– Хорошо, – прошептала Сорта, устраиваясь у него под боком. – Эрик?
– М?
– Я должна тебе рассказать…
– …и, видимо, это долгая история. Тогда подожди; я принесу чего-нибудь поесть и выпить.
– Прямо сюда, в постель?
– Мы взрослые люди. Кто нам запретит?
Поднявшись с постели, он поймал на себе её взгляд, медленно натянул и запахнул халат.
– Нравлюсь?
– Нравишься, – отозвалась она спокойно. – Может быть, мне пойти с тобой? Ты, должно быть, слаб после тюрьмы, и я…
– Я-то надеялся заставить тебя в этом усомниться. Я справлюсь, Иде. Пощади моё самолюбие.
Ему нравилось говорить с ней больше прежнего – всё, разделявшее их раньше, треснуло и рассыпалось десятками ледяных осколков – а потом растаяло без следа. Охотница и ястреб, наставник и ученица… Просто слова, чьё содержание всё ещё имело к ним отношение, но больше их не определяло.
Он достал с каминной полки запылённый поднос, ополоснул его и нагрузил хлебом, сыром, вяленой олениной. Сунул бутылку снисса и пару стаканчиков в карман халата. Жаль, что у него не было для неё ничего повкуснее – но, подъезжая к дому, он и представить себе не мог, что вечер закончится именно так.
Она успела натянуть рубаху и заплести косу – Эрик ощутил секундный укол сожаления. Ничего, он ещё успеет освободить её волосы, разгладить каждую блестящую тёмную прядь.
– Я боюсь, ты разозлишься, – сказала она, забирая поднос.
– Ничего не поделаешь, Иде. Придётся тебе рискнуть.
Она вздохнула и рассказала ему о том, как, проследив за Бартом, добралась до ангара в Парящем порту, как пробралась внутрь.
Он подозревал о чём-то подобном – но даже если бы нет, вряд ли сейчас у него вышло бы на неё разозлиться.
– Видимо, я должен быть доволен. Моя ученица выследила моего наставника.
– Я… всё случилось как-то само собой. – Она жадно вгрызлась в кусок хлеба с олениной, и крошки упали на постель. – Я хотела спросить… что это такое. Я видела препараты и остальное тоже.
Он вздохнул:
– Я не просто так просил тебя держаться подальше от того, что тебя не касается, Иде. Так безопаснее – и для тебя, и для меня.
– Я понимаю, – отозвалась она виновато. – Я действовала… необдуманно. Но больше это не повторится. Больше я не хочу обманывать тебя… и сейчас хочу быть честной. Я уже увидела всё это, Эрик. И разве… не всё, что касается тебя, касается и меня тоже? Поверь… я никогда не выдам твоих секретов. Никогда. Что бы со мной ни делали.
По его коже пробрал озноб от мрачной решимости, прозвучавшей в её голосе.
Он мельком вспомнил – Рагна, напряжённая, обиженная.
«Что бы ты ни делал, чего бы ни искал, ты не можешь бесконечно справляться со всем один, Стром. Однажды ты это поймёшь».
Я понял, Рагна. Я понял.
Он ласково провёл по тёмным волосам, смахнул крошки с её губ.
– Полезно быть готовой ко всему, но никто ничего не будет делать с тобой, Иде… Я не позволю. И я верю тебе.
– Скажи ещё раз? – тихо попросила она, прижимаясь крепче, и он повторил ещё и ещё, а потом стаканчик с недопитым сниссом опрокинулся на постель, но они не заметили.
Ему нравилось просто целовать её – она отвечала нежнее, легче, чем поначалу. Эрик почувствовал, что в ней опять разгорается знакомый жар, и мягко отстранился.
– Не стоит пока, Иде. Тебе лучше передохнуть. К тому же… тебе ведь всё ещё интересны мои зловещие секреты?
Она смущённо кивнула:
– Думаю, о чём-то я уже догадалась. Те провода, летательные аппараты – всё это понадобится после Стужи, так?
– Да. Химмельны не будут готовы к тому, что случится… А мы – будем. Именно мы позаботимся о том, чтобы связать города друг с другом, рассказать людям о том, что случилось, помочь им выстоять в период нестабильности. В других тайниках – запасы семян, инструментов, оружия, лекарств. Многое – из-за границы. Нам пригодится опыт людей, никогда не знавших Стужи. Пусть мы пока не знаем, что именно случится, я уверен: всё это будет нелишним.
– «Мы»? Препараторы?
– Не только… Есть люди, которые поддерживают нас, Иде. Но в основном – да, препараторы. Веками эта страна жила их жертвами. Справедливо, чтобы в будущем именно они решали её судьбу. – Он усмехнулся. – Последние препараторы… перед тем, как навеки стать легендой.
– Я не уверена, что они… мы будем в силах решать чью-то судьбу, – осторожно сказала она. – Без эликсиров и препараторов… – она осеклась, понимая. – Те запасы в ангаре – для этого, так?
Он кивнул.
– Да. Ты видела малую часть. Запасы достаточны, чтобы ныне живущим препараторам хватило на десятки лет вперёд. Новых – не будет.
– Но ведь мы – не единственные, кому нужны препараты. Люди с протезами, те, кто принимает лекарства, те, кто…
– Людям придётся привыкать жить без Стужи и того, что она даёт. Чем быстрее, тем лучше. Да, кто-то может пострадать, Иде… К сожалению, это так. Мой долг – позаботиться о препараторах. Прежде всего о них. Если получится… часть препаратов и эликсиров достанется и другим.
– «Если получится», – медленно повторила она. – «Если получится» что?
– Хранилища, Иде, – сказал он просто. – Мы не можем позволить всему, добытому в Стуже за последние годы, оказаться в руках Химмельнов, иначе после Стужи начнётся война. Но никакой войны не будет, если у них ничего не останется… Поэтому хранилища должны перейти в наши руки с самого начала, или…
– Ты хочешь уничтожить их? – прошептала она.
– Не хочу. Но это будет сделано, если придётся.
Некоторое время она молчала, думая.
– Если после Стужи Химмельны не смогут ограничивать нас, в руках препараторов окажется большая власть, – сказала она наконец. – Пусть и на десятки лет… они будут почти во всём превосходить обычных людей. Ты не боишься, что эта власть ударит кому-то в голову?
– Всякое может случиться, – честно ответил он. – Любое неравенство – это риск. Но это неизбежно, как движение маятника в обратную сторону. Слишком долго все остальные жили за счёт препараторов. На какое-то время мы окажемся в выигрыше. Это честно. Кроме того, мы употребим эту власть ради того, чтобы Кьертания выстояла в первые десятилетия без Стужи… После этого постепенно всё закончится само собой. В неравенстве больше не будет нужды. Не останется ни препараторов, ни препаратов. И Кьертания пойдёт своим путём. Непростым, непредсказуемым, удивительным… и честным. Я верю в неё, Иде. Верю, что ей есть что дать миру, кроме плодов её собственного проклятия. Что мы можем стать чем-то большим, чем придатком к Стуже.
Она тихо вздохнула и прижалась к нему, натянула одеяло на них обоих.
– Когда ты так говоришь, я тоже в это верю. Но тогда… Когда тебя арестовали, я вспомнила про ангар. Боялась, что всё это найдут.
– Ты боялась напрасно. Есть определённые договорённости на такой случай. Когда меня задержали, тайники, которые могли обнаружить, перенесли в другие места. Всё не держится на одном мне, Иде.
– И всё же без тебя все мы оказались бесполезны, – задумчиво сказала она. – Там, на площади…
– Вы действовали спонтанно, – сказал он мягко. – Кроме того… я всё ещё злюсь, но нельзя сказать, чтобы от этой вашей забастовки не было совсем никакой пользы. В каком-то смысле ты права, Иде. Да, Химмельборг увидел не то, что я надеялся однажды ему показать… но он увидел немало.
– Газеты всё замолчали. Я боюсь, что всё это было напрасно, что Горре… – она поёжилась под тонкой рубашкой, – погиб напрасно. Ты ведь знаешь?
– Слышал. Жаль Горре… Я никогда не понимал его творчества, но, говорят, он был гением… А гении редко проживают долгую и счастливую жизнь, Иде. Тем более, гении-препараторы. Он знал, на что шёл, понимал риски.
– Он погиб напрасно, – повторила она упрямо. – Ничего не изменилось…
– Позволь напомнить, что я здесь, с тобой, а не в Каделе – или того хуже.
Она вздрогнула, и что-то такое почудилось Эрику в её глазах… Сомнение? Смущение? Он подумал бы, что она что-то скрывает, но в следующий миг ресницы Сорты дрогнули.
– Прости… я просто снова и снова вспоминаю. Я много раз видела смерть, но одно дело – в Стуже, на охоте… А другое – вот так, посреди города. Не от снитира или холода… а от рук другого человека. Его убили даже не оружием, камнем… ударили по голове. Так дико.
– Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Кажется, они пока не нашли того, кто это сделал?
– И вряд ли найдут. Там такое творилось… А теперь… Я слышала, что в переулок, где он погиб, приносят цветы.
– Вот видишь. Газеты могут молчать или писать, что им вздумается. Химмельны могут кроить и сшивать то, что случилось, по-своему… Но есть то, что не забывается, Иде. Никогда. Горре не забудут. Люди знают, что он погиб ради того, во что верил.
– Люди знают, что он погиб, потому что мы протестовали против твоего ареста. И только…
– Да. Именно поэтому я так зол. Забастовка имела бы куда больший смысл, если бы требования сформулировали чётче… Если бы речь шла не обо мне… Обо всех.
Эрик помолчал, прежде чем продолжить:
– По правде сказать, Иде… Именно гибель Горре – не рядового препаратора, а блестящего художника, который вот так нелепо погиб во цвете лет… Дала забастовке реальный шанс запомниться надолго. Я понимаю, тебе нелегко это слышать. Но протест без жертв никогда не будет иметь высокой цены. И чем весомее жертвы – тем больше шанс на успех. Однажды, когда это будет нужно, когда представится случай… мы напомним людям о Горре. Так что нужно позаботиться о том, чтобы люди знали, как и почему он погиб.
– Но наши требования…
Эрик пожал плечами:
– Я ведь упоминал, что Химмельны будут рассказывать эту историю по-своему? Это печально, да. На их стороне – газеты, вся система вообще… Но мы тоже будем рассказывать. Порой само событие бывает не таким значимым, как история о нём. Так что, быть может, мы ещё повернём всё это в свою пользу.
Она медленно кивнула, и глаза её потемнели.
Какие зёрна он бросал сейчас в душу охотницы, вот так прямо и просто говоря с ней обо всём этом?
Эрик Стром предпочёл об этом не думать. В кои-то веки больше всего на свете ему хотелось быть с ней честным, и он не мог противиться этому желанию.
– Может быть, нам и не понадобится возвращаться к этому, если мы найдём Сердце, так? – спросила она, разливая снисс по стаканчикам, ненадёжно балансирующим на матрасе. – Ведь мы вернёмся туда, в пещеру? Сразу как ты окрепнешь?
– Быстрее, чем окрепну. Мы пойдём завтра вечером.
– Завтра… вечером? Но ведь расследование не окончено. За тобой наверняка следят.
– Слежка охранителей? Об этом точно не беспокойся. Нопоявились новые обстоятельства. Надо действовать сейчас, пока он этого не ждёт.
– «Он»?
Эрик помедлил, тщательно подбирая слова.
– Я знаю, ты хочешь, чтобы между нами не было больше секретов. Но сейчас… позволь мне быть кратким. Я уверен, что у тебя будут вопросы… и отвечу на них. Но позже, когда сам больше пойму про то, с чем имею дело.
Она кивнула.
– Помнишь некого господина Магнуса? Ты должна была видеть его во дворце… Держись от него подальше, Иде. Это по его милости я оказался в Каделе. Более того… помнишь, я говорил, что есть люди, которые поддерживают меня? Так вот, убитые юноши, не считая Лери Селли, были как раз из них. Магнус не говорил этого напрямую, только намекнул… но я уверен, что это он в ответе за их смерти, кто бы их ни убил.
Сорта обхватила себя руками, нахмурилась.
– Он подставил тебя… но как?
– Это один из вопросов, на которые сейчас я предпочёл бы не отвечать.
Помедлив, она кивнула.
– Значит, это из-за него тебя хотели казнить? И теперь… ты всё ещё в опасности?
– Не думаю. Мне показалось, что решение о моей казни и ему смешало фигуры. Показалось… что я ему зачем-то нужен. Что он надеялся убедить меня стать ему союзником.
– А он умеет убеждать, да? – она поёжилась. – Чего именно он от тебя хотел?
– Я не успел понять. – Ложь сорвалась с губ так легко и привычно, что Стром слишком запоздало осознал её. – Он говорил загадками, ждал, пока я ослабею и стану сговорчивей. Думаю, ещё немного, и он стал бы выражаться яснее… но потом меня освободили. Сомневаюсь, что он отступит. Уверен, Магнус продолжит следить за мной… вопрос времени, когда он сделает следующий ход. Вот почему идти нужно сейчас, Хальсон. Никто, кроме тебя и нескольких кропарей, не знает, что я уже здесь.
– Но если за домом следили?..
– Мои друзья утверждают, что нет.
«Нужны ли Магнусу, кем бы он ни был, шпионы из плоти и крови, чтобы следить за кем-то? Так или иначе, выбора нет. Придётся рискнуть».
– Получается, все эти убийства связаны с нами?
Эрик мысленно поблагодарил её за это милосердное «с нами». Он рад был бы с чистым сердцем сказать себе, что Рамсон, Аллеми и Веллеси знали, на что шли, связываясь с ним… но вовсе не был в этом уверен.
– Получается. Селли выпадает из этого ряда, но… в любом случае, сейчас нужно думать о другом. Времени мало. Если преуспеем, у нас будет достаточно времени, чтобы во всём разобраться.
– Значит, завтра, – прошептала она, переплетая свои пальцы с его.
Эрик знал: она волнуется за него. Чувствовал кожей её желание спорить, сомневаться… Но охотница кивнула.
– Ты – мой ястреб. Я с тобой.
Он привлёк её к себе, поцеловал в лоб, а потом – в губы.
– Кажется, что завтра ещё так нескоро, правда, Иде? Но сейчас пора спать. Нужно набраться сил.
Он вылез из постели, чтобы приглушить светильники и убрать поднос.
– Я не хочу спать, – шепнула она, обхватывая Эрика руками и ногами, возвращая его себе. – Мне жалко спать.
– Не жалей времени, Иде. У тебя впереди его ещё так много. Тебя ждёт столько интересного… Засыпай. Я здесь, с тобой. Я рядом.
Сорта промолчала, и вскоре Эрик услышал её ровное, тихое дыхание.
Сам он не скоро сумел уснуть.