– Вы выглядите прекрасно. Это что, сапфиры? Такие яркие, чистые камни. Под стать вашим глазам. Они у вас, как небо – я, кажется, уже говорил об этом?.. Омилия, вы позволите взять вас под руку? Знаете, я рад, так ужасно рад, что… Простите, даже говорить трудно. У меня сердце колотится так, будто… Вы не против, если я буду говорить вам «ты»?.. Наверное, для этого рановато, да? Прошу простить… Знаете, с тех пор как вы поцеловали меня тогда, в дворцовом парке… О, я вижу, вы хмуритесь. Конечно, с моей стороны было бестактно напоминать об этом. Я больше не буду, клянусь… В общем, с тех пор я думал о вас днями и ночами. И я знал… я думал, надеялся, что это возможно, но и думать не мог… Когда ваша матушка прибыла к моим родителям, если честно, думал, с ума сойду. Омилия, я знаю: это политический союз, в нашем положении иначе и быть не могло бы, не так ли? Но я хочу, нет, я жажду, чтобы вы поняли, до чего глубоко я буду вам предан. Для меня это с самого начала было чем-то большим. С того нашего разговора у Сердца Стужи в парке. Мне кажется, я увидел, какая вы… И, я надеюсь, однажды вы увидите, какой я. Я хотел бы помогать вам, хотел бы, чтобы вы были рады этому браку так же, как я, хотел бы…
Омилия покачнулась, но устояла, опершись на руку Дерека Раллеми. Её ощутимо мутило то ли от голода – она не позавтракала, аппетита не было, – то ли от волнения… То ли от бесконечных монологов Дерека. Омилии страшно было представить, что она имеет все шансы провести под них всю жизнь.
Они наворачивали бессчётные круги по дворцовому парку, пока на одной из площадок заканчивались последние приготовления перед церемонией помолвки.
Отправляя Омилию на прогулку с Дереком, Корадела провела по её щекам пуховкой с костной мукой и сощурилась.
– Ты неважно выглядишь, милая дочь.
– Я плохо спала.
– Я тоже волновалась перед своей помолвкой. – Корадела уставилась куда-то вдаль взглядом сытого зверя. – Однако посмотри на меня: всё оказалось не напрасно. Моя дочь будет счастливее меня – разве не это главная радость для любой матери?
Корадела и вправду сияла – интересно, из-за близящейся помолвки или Биркера?
Да, она наверняка считала, что это поистине счастливый день. Всё складывалось как нельзя лучше.
– Что с вами, пресветлая? Вам нехорошо?
– Есть немного. Вы ведь, должно быть, слышали о моём брате? Это немного омрачает радость.
Раллеми споткнулся и густо покраснел.
– Да, разумеется, я слышал… Столь прискорбно, что ему стало хуже. Он ведь болен давно, не так ли?
– О да. И весьма серьёзно. Но так плохо, как сейчас, ему не было давно. Приступ начался рано утром… Служители съезжаются, чтобы принять его признания перед ликами Мира и Души на случай, если… Вы ведь видели их кареты там, у главного входа?
– Д-да… По правде сказать, я думал, все они явились сюда, чтобы засвидетельствовать нашу помолвку, но, конечно…
– Даже ради нашего союза столько служителей не покинули бы свои храмы. А вот один из Химмельнов при смерти – другое дело. Служители Мира и Души – будто стая воронов, не правда ли? Нет бы так слетаться по радостным поводам.
Щёки Дерека заалели ярче прежнего.
– Омилия, вы… не должны говорить так. Вы знаете: это нехорошо.
– Вы рановато пытаетесь указывать мне, что делать.
– Я не посмел бы, но…
– Тише. Это Харстед. – Омилия широко улыбнулась, чаще захлопала ресницами и от всего сердца понадеялась, что главный служитель на это купится. – Я рада видеть вас, служитель Харстед. Большая честь, как и всегда, – принимать вас в Химмельгардте.
Харстед протянул руку, чтобы благословить её, и Омилия опустила голову – Раллеми её благонравие не обманет, но онопределённо не был тем, кого ей нужно было в нём убедить.
– Я рад быть здесь, наследница. Но мне жаль, что день вашей радости омрачён такой бедой…
Омилия моргнула – и подумала об Унельме, отчего на глазах выступили самые настоящие, не притворные слёзы.
Очень удачно.
– Как он, служитель? Я пока не была у него, но моя мать – у его постели.
– Ваша мать – истинно милосердная женщина, свет Кьертании… Вам, вашему брату – всем нам повезло с ней. Кажется, у нас есть ещё несколько минут – вы не хотите пойти к нему со мною?
– Я боюсь, что Омилию это расстроит, служитель, – сказал Дерек Раллеми. В меру почтительно – и всё же Омилия расслышала в его голосе лёгкое недовольство. Кажется, его уязвило, что его с самого начала вынесли за рамки беседы.
«А стоило бы быть к этому готовым – если ты и вправду понадеялся жениться на одной из Химмельнов».
Ей и в самом деле не стоило бы идти к Биркеру – Омилия боялась, что её присутствие помешает ему играть свою роль. С другой стороны, нельзя было дать Харстеду, преданному матери, хоть малейший повод заподозрить неладное.
– Конечно, служитель. Благодарю за заботу, Дерек… Я справлюсь, если ты будешь рядом со мной.
Раллеми тут же сжал её локоть до боли и жарко задышал у самого уха – мог бы и постыдиться, при главном-то служителе.
– Конечно, Омилия. Как пожелаете. Я всегда буду рядом с вами…
Следуя за Харстедом, Омилия думала: интересно, сколько в высокопарном бреде Дерека искренности, а сколько – рисовки? Как скоро после предполагаемой свадьбы он собирается стряхнуть с себя маску, чтобы делать всё в интересах своей семьи? Дать им как можно больше мест при дворе, выгодных контрактов, связей, химмов из казны… Быть может, он даже метит на верхний трон, надеется обратить симпатии диннов в свою пользу к тому моменту, как отцу Омилии придёт пора удалиться на покой?
Лишь на мгновение она допустила мысль, что Дерек и вправду влюблён.
Если так – тем хуже для него.
Они свернули в сторону западного крыла Химмельгардта. В своё время Корадела настояла на том, чтобы пасынок разместился именно здесь, подальше от посторонних глаз. Даже парк здесь как будто становился более густым и диким. Какой радостью в детстве было прятаться в зарослях шиповника с душистыми цветками и холодника с жёсткими серебристыми листьями… Биркер – рядом, в кресле, которое она, пыхтя, затаскивала в самое сердце зарослей, между ними – книга с яркими картинками, а где-то вдали – встревоженные голоса воспитателей, которые непременно найдут её позже… но ещё не теперь.
У входа в покои Биркера столпились десятки служителей – больше первых лиц храма Мира и Души разом Омилия видела только на важнейших религиозных праздниках. Почтительно приветствуя её, расступаясь перед ней, Харстедом и Дереком, они выглядели немного смущённо.
По протоколу их присутствие на помолвке не требовалось – помолвка была скорее заключением договора, чем обрядом. Вероятно, приличия требовали поздравить её – но повод, по которому служителей созвали во дворец, не располагал к празднествам. Выбирая нечто среднее, они тихо и неопределённо гудели, как стая раскормленных голубей.
Валовые лампы в покоях Биркера были притушены, пахло лекарствами и затхлостью – хоть бы кто-то додумался открыть окна, чтобы её брату было чем дышать.
Корадела и вправду сидела у его постели. Плечи опущены, руки сложены на коленях, голова скорбно наклонена – но глаза так и лучились радостью, когда она обернулась на шум.
Неожиданно простое для владетельницы платье, храмовый знак на шее, волосы убраны в косу… Конечно, она узнала о служителях, явившихся на зов Биркера. А при них Корадела всегда играла особую роль – даже день помолвки не стал исключением.
– Служитель Харстед! Омилия. Дерек. Как мило с вашей стороны – явиться сюда. Он метался в бреду целый час, но сейчас ему лучше… Подготовка к помолвке требует моего присутствия, но я не могу оставить его ни на минуту… Я боюсь, что… – Корадела зашептала, склонившись к уху служителя Харстеда.
И здравый смысл, и дворцовые приличия требовали переноса церемонии помолвки, когда брат счастливой невесты несвоевременно решил полежать при смерти – но расчёт Омилии оправдался. Корадела слишком спешила, чтобы рисковать.
Омилия подошла к постели Биркера, и на миг сердце её сжалось. Биркер и в самом деле выглядел плохо. Лоб блестит от пота, грудь тяжело вздымается, кожа посерела…
Омилия понятия не имела, что именно он сделал с собой – в любом случае, результат впечатлял. Неудивительно, что даже лекари поверили ему безоговорочно – да и попробовали бы они поставить под сомнение жалобы Химмельна.
Омилия осторожно опустилась на освобождённое матерью место и коснулась пальцев Биркера.
– Милый брат… ты меня слышишь?
Голова Биркера перекатилась по подушке – влево, вправо – а потом ресницы затрепетали.
– А… сестра. Прости… я испортил тебе праздник. Но…
– Не надо, не говори, – поспешно сказала Омилия. – Береги силы.
Биркер слабо улыбнулся.
– Благодарю за заботу… ты добра ко мне почти так же, как твоя матушка… Я того не стою.
– Даже последний из наших подданных стоит заботы владетельницы, – назидательно сообщила Корадела, подходя к постели с другой стороны. – Ты же, Биркер, – дитя Химмельнов. Я буду рядом с тобою столько, сколько потребуется, пока…
«…помолвка не потребует твоего немедленного присутствия».
– Не стоит. – Биркер тихо застонал, попытавшись присесть на постели. Очень правдоподобно – может, ему и вправду стало плохо? – У моей сестры сегодня праздник. Ничто не должно помешать, но… я могу быть там, рядом с вами? Отец далеко. Быть может… это мой последний шанс почувствовать себя частью этой семьи. – Он задышал тяжелее, и лицо, как по команде, побледнело на пару тонов – а сразу вслед за тем его шумно вырвало в стоявший у постели таз.
Вперемешку с отвратительным запахом рвоты Омилия ощутила слабый аромат темерицы – помнится, Радена, её первая и последняя подружка, рассказывала, что это – незаменимое средство для желающих отделаться от учителей и воспитателей на сутки вперёд.
Биркер подошёл к делу со всей серьёзностью.
Корадела поморщилась, с явным трудом скрывая отвращение. Омилии казалось: она слышит движение мыслей в материнской голове.
Корадела не могла не бояться, что Биркер по обыкновению выкинет что-то. Она несомненно думала, что цель жизни пасынка даже на пороге смерти – делать всё ей наперекор.
Однако надежда на то, что он и вправду тихо и удобно исчезнет, кажется, немного смягчила владетельницу… кроме того, отказать юному Химмельну перед Харстедом и всё ещё маячившим позади Дереком Раллеми было бы странно.
Корадела сдалась.
– Если твоё состояние это позволит, Биркер, то, конечно…
– Я попрошу привезти лежачее кресло и побуду в тени, – сказал Биркер кротко. – Вот только… могу я попросить служителей сопровождать меня? По правде сказать… не знаю, в какой момент… только Мир и Душа знают, сколько мне осталось.
На миг Омилия испугалась, что он переиграл – но служитель Харстед почтительно опустил голову, а мать поджала губы.
– Отрадно видеть, что хотя бы сейчас ты обратился к вере.
– Свет истины часто сияет нам ярче всего в самый страшный миг, – добавил служитель.
– Я и вправду чувствую себя так, словно прозрел, – тихо, проникновенно произнёс Биркер. – Если моей душе и вправду суждено покинуть тело в день великой радости для моей сестры… пожалуйста, напишите отцу о том, что я…
– Конечно, – поспешно сказала Корадела. – Об этом ты можешь не волноваться. Но… все служители? Протокол…
– Воля умирающего священна, – произнёс сурово Харстед, и Корадела осеклась. – Мы все сопроводим тебя, Биркер Химмельн. Будь частью радости своей сестры… и если страшный час настигнет тебя, все мы будет рядом, чтобы проводить тебя в последний путь. Ты не один. Душа и Мир Кьертании – с тобой. Они всегда были и будут с тобой.
Омилия спрятала взгляд, боясь, что мать заметит новый блеск в её глазах.
Сработало.
Длинная процессия – она сама, опирающаяся на руку Дерека, Биркер в кресле, которое катил слуга, Корадела, служитель Харстед – а вслед за ним и остальные служители.
– Столь печальный повод, – сказал один из служителей, помоложе, учтиво кивая Омилии, – но не тревожьтесь, юная наследница Химмельн. Все главные служители Мира и Души на вашей помолвке… уверен, это добрый знак.
– О да, – с чувством отозвалась Омилия, крепче цепляясь за локоть Дерека. – Не сомневаюсь.
Когда-то, давным-давно, – тогда она ещё была вхожа в кабинет владетеля – отец сказал ей, что человек творит добрые знаки своими руками.
Тогда она не поняла, что он имел в виду.
Омилия поймала себя на том, что нервно улыбается, и нахмурилась – мрачное лицо больше подходило случаю, а изображать невозмутимость у неё не осталось сил.
Кажется, вечность прошла, пока они тащились через парк к площадке, где уже были закончены последние приготовления. Высокие арки из дерева и кости, увитые синими лентами, розами, остролистом, столики, уставленные винами, сниссом, закуской, слуги, снующие туда-сюда, мерцание свечей и валового света…
Красиво, но скромно – куда скромнее, чем обычно на дворцовых празднествах, скромнее, чем прилично случаю.
Корадела спешила. Договор состоится сегодня же, и уже вскоре – может быть, завтра сыграют свадьбу. Мать должна будет действовать быстро, чтобы отец не успел помешать её плану. Строжайшая секретность – миф, особенно когда речь идёт о дворце. Надеяться на то, что никто не доложит владетелю о готовящемся браке, глупо. А Корадела не глупа – именно поэтому появление непредусмотренных протоколом служителей её не слишком напугало.
Мать наверняка понимала, что кто-то из шпионов владетеля уже на пути в Парящий порт с вестью о готовящейся свадьбе. Служители – даже если кто-то из них и отнесётся к помолвке неодобрительно – ничего здесь особенно не меняли.
И без их вмешательства ничто не помешает отцовским шпионам доставить ему весть так скоро, как возможно… Разве что мать уже отправила кого-то из своих людей вслед. Омилия поёжилась. Очень может быть, что именно так Корадела и поступила.
Не об этом сейчас ей стоило думать.
– Вы волнуетесь? – шепнул Дерек, и волна его жаркого дыхания обдала её ухо. От него пахло свежестью. Он, должно быть, долго полоскал рот мятой, прежде чем прийти к ней, и почему-то это показалось Омилии отвратительным.
Она вспомнила запах Унельма – запах кожи и пыли, ветра и новенькой колоды карт.
– Просто умираю от волнения.
– Я тоже, – радостно затараторил он, и, не вслушиваясь в продолжение, Омилия тихо вздохнула – и поймала взгляд Биркера, который усмехался со своего кресла, глядя на неё. Она грозно нахмурилась – кто-то мог увидеть, – и брат тут же уронил подбородок на грудь с видом величайшего изнеможения.
Вслед за матерью и Биркером, подобрав синие юбки, Омилия поднялась на небольшой помост, где ждали своего часа символическая земля в золочёном горшке, острый нож с рукоятью, инкрустированной сапфирами. Ещё одно грубейшее нарушение традиций – мать отдавала дочь будущему супругу, умастив её лоб собственной кровью, только если отца не было в живых или очень веские причины мешали ему присутствовать на обряде.
Впрочем, возможно, служитель Харстед согласился с тем, что причины достаточно веские.
Ещё бы. Если Корадела лишится влияния при дворе – кто знает, что будет с ним самим? Отцу, в отличие от матери, идея возвращения прежнего влияния храмовым служителям была не слишком близка… а должность главного служителя – не пожизненная.
Перед помостом собрались динны из доверенных лиц матери, законники, готовые засвидетельствовать свершившуюся сделку, члены семьи Раллеми – и служители, сгрудившиеся у кресла Биркера.
Никаких газетчиков – в обычных обстоятельствах Корадела приказала бы явиться им всем, но это явно откладывалось до свадьбы.
Служитель Харстед привёл на помост отца Дерека – плотного, даже тучного мужчину с крохотными кабаньими глазками. Видимо, Дерек пошёл в мать – невысокую улыбчивую женщину с открытым, приятным лицом. А может, в возрасте отца вот так же раздастся в ширь.
Служитель Харстед откашлялся.
– Приветствую всех от лица Мира и Души… Мы собрались здесь, чтобы…
Омилия крепко сжала в кулак левую руку, чувствуя, как немеет правая, прижатая к боку неугомонным Раллеми.
Жаль, что открытка Ульма сгорела – сейчас хорошо было бы коснуться её на удачу, почувствовать слегка выпуклые строки под пальцами. Гладя их в первый раз, Омилия закрыла глаза и представила себе, что обречена жить в вечном мраке. Она несколько минут обходила букву пальцами, представляя себе, что обречена узнавать их вот так, на ощупь, затверживая очертания каждой наизусть…
Над головой – белая лента на ярко-синем фоне. Летит паритель – не к месту она вспомнила предложение Унельма, его сбивчивые, безумные слова. Если бы он не предал её доверие – могла бы она согласиться?
– …высокая честь – и высочайшая ответственность.
Дело в том, что он и вправду так сильно обидел её? Почему-то, стоя сейчас под руку с Раллеми, гадая, удастся ли ей – всего через пару минут – воплотить в жизнь собственный, от начала до конца, план спасения – Омилия больше не чувствовала ни малейшей обиды.
– …союз двух знатных домов – и двух любящих сердец.
Может быть, сердце её оказалось недостаточно любящим? Она ни разу, даже в мыслях, не решилась поразмыслить над тем, любит ли его.
Омилия вздрогнула, и Дерек наклонился к ней.
– Вам нехорошо?
– Ах, Мир и Душа, – с досадой буркнула она. – Вы не могли бы помолчать, пожалуйста, хотя бы минуту?..
Он густо покраснел, и Омилия поймала ледяной взгляд матери, продолжавшей широко улыбаться и, казалось, ловить каждое слово Харстеда.
Служитель кивнул отцу Раллеми, и тот выступил вперёд, лучась самодовольством. Он неторопливо откашлялся, прежде чем начать перечислять многочисленные достоинства сына.
Бесконечная речь – впрочем, ответное расхваливание дочери в исполнении Кораделы будет ещё длиннее.
Слушая вполуха, Омилия снова поймала взгляд Биркера. Пусть доверие между ними истончилось, на миг она снова почувствовала себя, как в старые времена. Она и брат – против всего мира. Заговорщическая улыбка, лукавый взгляд, маленький язык незаметных жестов и выражений, понятный только им двоим – всё то, что не раз помогало пережить бесчисленные часы приёмов, обрядов или раутов, на которых приходилось присутствовать им обоим.
«Готова? Тебе нужно будет сделать всё быстро, Мил. И помни: если поймают, не пищи. И не вздумай рассказывать, что это я придумал – или больше ни о чём меня не проси».
«Конечно, братик! Так где, говоришь, взять этот мёд?»
Чем ближе было окончание торжественных речей, тем сильнее тряслись её коленки – а ведь поначалу Омилии и вправду казалось, что она готова ко всему. Оставаться в стороне, ускользать, притворяться – всё это было её стратегией так долго, что, возможно, успело стать второй, если не первой натурой.
И именно поэтому сделать шаг вперёд, воспользовавшись моментом заминки – после речей обоих родителей, до момента появления на помосте законников сторон – было так трудно.
– Я хочу кое-что сказать.
Лицо Кораделы – она сразу, сразу всё поняла – превратилось в застывшую маску. Корадела и рада была бы броситься ей наперерез, заткнуть глупой дочери рот, закрыть её собою от перекрещенных взглядов толпы – но было слишком поздно.
Остальные, кажется, ещё не понимали, что грядёт неслыханное. Смотрели вежливо, скучающе, с вялым интересом.
Юная наследница забылась, отступила от протокола. Досадная неприятность, но что с того? Маленькая девочка, переволновавшаяся во время помолвки, наговорит своих маленьких глупостей – и взрослые вернутся к своим делам по её купле-продаже, а потом наконец можно будет перейти к закускам…
Омилия улыбнулась.
– Я хочу поприветствовать вас всех, – сказала она чистым, звонким голосом. – Я так рада, что все вы здесь… и особенно я рада вам, – она слегка поклонилась в сторону многочисленных служителей. – И скоро вы поймёте почему. Дело в том…
– Омилия, – прошипела Корадела, всё ещё каменно улыбаясь сведённым судорогой уголком губ. – Это неуместно. Немедленно прекрати, и дай служителю Харстеду…
Служитель Харстед, между тем, тоже понял, что происходит неладное – и уже шёл к Омилии… Действовать нужно было быстро. Омилия упала на колени.
Брови Харстеда взметнулись вверх. Корадела скрипнула зубами так громко, что Омилии показалось: все у помоста услышали.
Дерек ахнул и кинулся к ней.
– Омилия… вы споткнулись? Вы в порядке?
Омилия не без удовольствия с силой оттолкнула его руки и воскликнула:
– Не трогайте меня, Дерек! Пожалуйста, не надо! Я взываю к людям Мира и Души.
Даже издалека ей было видно, каким весельем сверкают глаза Биркера, и это придало ей сил.
– Этот день должен был стать днём моей радости… но станет днём моего позора! – сказала она громко – и отметила, как одно за другим замирают лица людей у помоста, открываются рты, широко распахиваются глаза. Все смотрели только на неё. Может, она переборщила? В конце концов, о чём-то подобном она читала только в любовных романах. Люди в реальной жизни не падали на колени перед двором, не заламывали руки, заливаясь слезами… Впрочем, ни одной слезинки ей пока что выдавить не удалось. – Мне жаль огорчать вас, матушка, и вас, господин Раллеми, но я, право же, никак не могу стать вашей женой! Это было бы… противно Миру и Душе! – Служители послушно ахнули, будто хор в театре.
– Омилия! Немедленно прекрати, – громко, отчаянно прошептала Корадела. Наследнице больше не нужно было смотреть на неё, чтобы вообразить выражение лица. К лучшему – оно бы, должно быть, лишило её решимости.
– Я бы рада, но… не могу, мама. Прости меня. Я не могу начинать супружество с обмана – и, кроме того, не могу позволить, чтобы из-за моего молчания погиб невинный человек!
С момента начала её выступления в парке и без того было тихо – но теперь молчание стало таким плотным, что его, наверное, можно было разрезать ножом.
Кажется, единственным звуком, нарушающим его, было шумное дыхание отца Дерека Раллеми. Омилия понадеялась, что его не хватит удар – или на её совести и вправду окажется чья-то гибель.
– О чём вы говорите, Омилия? – сказал мягко служитель Харстед. Его глаза перебегали с неё на Кораделу – он явно просчитывал возможные варианты, думал, как поступить.
– Об Эрике Строме, – выдохнула Омилия, и кто-то в толпе ахнул. – Его приговорили к смерти по обвинению в ужасных преступлениях, но он не виновен. Я знаю это, как никто другой, ведь я… я… я знаю, где он был ночью, когда были убиты Лери и Рамсон! – Возможно, в иной жизни она могла бы стать недурной актрисой. Стоявший ближе к ней законник Химмельнов, бывший седобородым старцем столько, сколько она себя помнила, неприлично разинул рот. Биркер беззвучно поаплодировал – оставалось надеяться, что мать не заметила.
– Теперь ты видишь, Дерек? – сказала она, поворачиваясь к нему – раздался треск ткани; кажется, платье зацепилось за недостаточно пригнанную доску. Определённо, матери не стоило так спешить. – Я не могу быть твоей женой. Счастлива была бы, но не могу… я должна покаяться, должна очиститься перед Миром и Душой, и тогда, может быть, позже, если твоя семья ещё пожелает принять меня…
– Неслыханно! – вскричал отец Раллеми, густо краснея. – Корадела… пресветлая госпожа, что это такое? – он смотрел на Омилию так, будто вместо неё на помосте очутилось вдруг перед ним гадкое, скользкое насекомое.
Она посмотрела на Дерека – он, в отличие от отца, был бледен и тих. Его губы дрожали, и впервые Омилия вдруг ощутила укол настоящего раскаяния. Если этот парень не круглый дурак, он успел узнать её достаточно, чтобы понять: она ломает комедию. И уже зная, что собирается делать, она выслушивала его бесконечные признания в преданности…
Справедливости ради, его было не остановить.
– Извини, – прошептала она одними губами, но Дерек будто не слышал.
– Наследнице, видимо, нехорошо, – произнёс служитель Харстед, хмурясь. – Мы перенесём обряд. Невестам часто бывает страшно перед…
Но служители, стоявшие перед помостом, зашумели, забурлили – именно на это Омилия и рассчитывала, именно за этим они были ей нужны. Далеко не все из них были преданны Кораделе и Харстеду больше, чем Миру и Душе.
Даже среди верховных служителей встречались поистине верующие.
– Наследница обратилась к людям Мира и Души, – сказал один из них, делая шаг вперёд. – Наш долг – её выслушать.
– Пусть она говорит.
– Служитель Харстед…
Они заговорили разом, совершенно позабыв об «умирающем» Биркере, которого должны были сопровождать.
– Благодарю вас! – сказала Омилия, на всякий случай не поднимаясь с колен и повышая голос. – Будучи верной слугой Мира и Души, я не могу молчать о грехе, когда речь идёт о спасении… то есть молчать, конечно, и без того не стоило… – она сбилась, откашлялась – сухим от страха ртом. – Словом…
Первый споривший с Харстедом служитель пришёл ей навыручку.
– Смелее, дитя. Верно ли мы все понимаем, что вы состояли в… близкой связи с ястребом Эриком Стромом?
– Именно так, – выдохнула Омилия с облегчением. – Верно. В очень близкой.
– И в ночи совершения убийств Эрик Стром… был с вами рядом?
– Да.
– И вы готовы поклясться в этом на незримых святынях Мира и Души, перед всеми нами?
Омилия закусила губу, а потом с трудом выдохнула через стиснутые зубы.
– Да. Да, я готова.
Пальцы Омилии дрогнули, пока она чертила в воздухе знак незримых святынь, и губы, шепчущие слова клятвы, как будто похолодели… Уже в детстве она пришла к выводу, что все россказни о Мире и Душе – сказочки, нужные для того, чтобы держать людей в повиновении. Верить в них – примерно такая же глупость, как верить в то, что незримые святыни действительно находятся под рукой у любого верующего ровно тогда, когда надо на чём-то поклясться…
И всё же отчего-то Омилии стало не по себе.
Клятвопреступница.
Но разве поклясться в любви и верности тому, кого не сможешь полюбить, кому не станешь хранить верность, – не худшее преступление?
Если Мир и Душа всё же реальны – как бы, интересно, они рассудили?
– Нет! – это был Дерек, но смотрел он не на неё – на своего отца. – Отец, это… не слушайте её. Это не имеет значения. Ведь так?
– Это скандал, позор, – буркнул динн Раллеми, не глядя больше ни на наследницу, ни на сына. – Эта помолвка не может состояться. Уж точно не теперь.
Важное уточнение. Несмотря на всю религиозность динна Раллеми, несмотря на публичный скандал, желание породниться с Химмельнами всё ещё может оказаться сильнее прочих соображений… Но отсрочка – лучше, чем ничего.
Скоро отец вернётся – и тогда этой свадьбе точно не бывать.
Корадела что-то говорила, сбивчиво, зло, торопливо… Но Омилия уже знала: мать проиграла. При всех служителях, при законниках и знатных диннах даже она не решится подвергнуть сомнению священную клятву наследницы Химмельнов. Можно было бы, наверное, попытаться убедить всех, что Омилия тронулась умом… Но как тогда разыгрывать карту безумной дочери в дальнейшем?
Кто-то вдруг коснулся её руки, помог встать – и Омилия увидела холодные, как лёд, глаза того самого, первого служителя, морщины в уголках губ, жёсткую складку улыбки.
– Вы не должны сомневаться в себе, пресветлая. Это был правильный поступок… Милость же Мира и Души безграничны. Вы будете прощены.
«Вот и отлично».
– Не страшитесь будущего. Меня зовут служитель Маттерсон. Позвольте предложить вам своё руководство… на долгом пути покаяния, что предстоит вам прежде, чем ваше имя вновь станет чистым, как капель.
Не было печали – но этого следовало ожидать. По крайней мере, кто угодно лучше, чем служитель Харстед. Этот уж точно не будет докладывать матери о каждом её шаге… более того, может стать её союзником.
– Спасибо вам, служитель Маттерсон. – Омилия склонила голову, стараясь выглядеть благонравнее некуда. – Под руководством Мира и Души мне нечего страшиться.
Бесконечные поучения матери не прошли даром. Кажется, Омилия научилась отменно лицемерить.
Омилия повернулась к законнику Химмельнов – тому самому, с седой бородой, – который всё ещё стоял у помоста с разинутым ртом.
– Прошу вас, отправьте людей в крепость Каделы, – сказала Омилия тоном, который должен был напомнить всем здесь, что – прегрешения прегрешениями – она всё ещё остаётся наследницей Кьертании, одной из Химмельнов. Законник моргнул и закивал:
– Да… госпожа? – Но смотрел он не на Омилию.
В чём Кораделе было не отказать, так это в умении владеть собой – незаменимом для жизни во дворце качестве. Её лицо снова было почти спокойно – немного тщательно выверенного расстройства, немного тревоги, немного печали.
Разочарованная мать, переживающая владетельница…
Омилии страшно было представить, какой она станет, когда они останутся один на один.
– Это дело охранителей, господин Родт. Если алиби, данных моей дочерью, будет достаточно… полагаю, господину Строму запретят покидать город до окончания расследования… Но, разумеется, он будет освобождён из крепости.
Законник кивнул и поклонился.
Несостоявшаяся помолвка завершилась полнейшей сумятицей. Корадела что-то вполголоса говорила динну Раллеми, и тот становился всё краснее и краснее с каждым новым словом. Его жена что-то шептала Дереку, гладила сына по руке. Утешала – но и смотрела с опаской, будто боялась – отпусти, и он тут же бросится к осрамившей себя Омилии Химмельн под ноги.
У неё на груди лежал начищенный до блеска храмовый знак.
– …если бы всё прошло тихо… но…
Омилия перевела дух, всё ещё не веря в успех. Если бы не служители – десятки неподкупных свидетелей, оказавшихся здесь благодаря Биркеру, – скандал бы наверняка замяли. Корадела права была, говоря, что любой из диннов возьмёт с её руки сколь угодно гнилое яблоко… Но то, что случилось, выходило за рамки мелких грешков, дозволенных любому высокородному отпрыску.
Они с Биркером не могли переговорить с глазу на глаз – но он улыбнулся ей, когда его коляску покатили прочь. Кожа его снова пришла в норму – видимо, действие темерицы постепенно сходило на нет.
Корадела пыталась сохранить лицо и не прогоняла гостей, но все и без того прекрасно понимали, чего ей хочется на самом деле.
Омилии показалось: не прошло и пяти минут, как площадка перед помостом обезлюдела, и они с матерью остались вдвоём – слуги не в счёт.
Корадела так, само собой, не считала.
– Если я узнаю, – сказала она, повернувшись к ним со сладчайшей из своих улыбок, – что кто-то проболтался о том, что случилось здесь сегодня… Последствия коснутся не только вас. Но и ваших близких. Я ясно выразилась? Все вон.
Повторять дважды не пришлось.
Конечно, Корадела должна была понимать, что слухов о случившемся не сдержать никакими угрозами. То, что сделала Омилия, было необратимо. Возможно, будь у её матери больше времени, она бы справилась даже с этим… Но времени не было. Через два – самое большее три – дня владетель узнает о случившемся. И это должно было страшить Кораделу куда больше, чем любые сплетни.
Омилия решилась поднять на мать взгляд – и вот тогда ей стало наконец по-настоящему страшно.
– Вот как, – прошептала Корадела, ослепительно красивая, бледная от ярости. – Смотрю, твоему братцу полегчало сразу, как ты разрушила всё, над чем я трудилась.
– Какое счастливое совпадение, ма… – она не успела договорить, потому что в следующий миг что-то словно ожгло щёку, и голова загудела.
Никогда прежде – до сих пор – никто не поднимал на Омилию руку… и она даже представить себе не могла, что подобное может случиться.
– Дрянь, – сказала владетельница просто, и медовая сладость, обволакивающая Омилию столько, сколько она себя помнила, наконец ушла из её голоса.
– Благодарю, – пробормотала Омилия. В висках стучала кровь, и она сама не понимала, что говорит. – Я могу идти, матушка?
– Возомнила себя самой умной? – Корадела как будто её не слышала. – Решила поиграть со мной в игры, девчонка? Я отдала тебе всё… вложила в тебя всю себя без остатка – до последней капли крови, до последнего… Решила всё делать по-своему? Прекрасно. Ты пожалеешь об этом, Омилия. Очень скоро.
Корадела отвернулась от неё и загрохотала каблуками по лестнице вниз с помоста – в кои-то веки она не думала о грации или изяществе, и Омилия вдруг ясно представила себе мать девчонкой, не старше неё самой… обиженной на весь мир, тщеславной…
Опасной.
– Всё кончилось, – прошептала Омилия вслух, чтобы поверить в это. – Я свободна.
«До поры».
Она запрокинула голову, и на разгорячённое лицо упали первые капли дождя. Высоко в небесной синеве пролетал прямо над ней, расправив крылья, далёкий паритель.