Всю дорогу до дома она смотрела в окно сухими, покрасневшими глазами, и Ведела, сидевшая напротив в карете, не решалась с ней заговорить.
Как быстро её мать ухватилась за возможность раз и навсегда избавиться от Строма – и это при том, что дочь её послушалась и не виделась с ним один на один, как владетельница и велела.
К лучшему, что она порвала с Унельмом – даже не обмани он её доверия, это следовало сделать.
Потому что рано или поздно Корадела добралась бы и до него.
Конечно, теперь ей плевать – должно быть плевать – на Унельма Гарта… И всё же она не допустит, чтобы ему причинили вред.
Проклятый Магнус! Теперь Омилия ещё больше утвердилась в том, что они с матерью действуют заодно. И так изощрённо – вместо того чтобы найти кого-то, кто убил бы его из-за угла… Они решили осквернить его репутацию, имя, память – и всё из-за неё?
Должно быть, у них были и другие причины. Как бы то ни было, она не позволит их планам воплотиться в жизнь.
Омилия вспоминала, как снова и снова соглашалась с матерью, притворялась покорной, и её лицо пылало. Вот к чему привели её покорность, её соглашательство. Она делала всё, чтобы увернуться от прямого противостояния… что ж, это не могло длиться бесконечно.
– Я знаю, что делать, – пробормотала она, и Ведела встрепенулась.
– Госпожа?..
– Когда мы приедем, я сразу отправлюсь к брату. Позаботься о том, чтобы нас не беспокоили… и о том, чтобы вокруг не было лишних ушей.
Ей казалось, карета будет ехать бесконечно.
Какой-то её части – прежней, детской, испуганной – хотелось, чтобы так оно и было.
Но этой части больше не было места. Она должна, наконец, вырасти – или её мать раз за разом продолжит отбирать всё, что ей дорого.
Она снова и снова думала о том, что ей предстоит сделать, о матери, брате…
Только не об Унельме Гарте.
Карета миновала главные ворота. Глубокий вечер – но Биркер любит полуночничать. И даже если сегодня он решил лечь пораньше, придётся явиться к нему в покои посреди ночи… потому что для Эрика Строма счёт идёт на часы.
Впервые Омилия позволила себе мимолётные воспоминания о нём – о его лице и руках, о том, как долго они волновали её, снились в таких снах, которые после бывает неловко вспомнить при свете дня.
Он был её первым серьёзным увлечением – и, в отличие от Унельма Гарта, её не обманывал. Она должна защитить его – и раз и навсегда показать Кораделе, что дочь – больше не мелкая фигура на её полях.
Всю дорогу до дома Омилия думала об этом – и теперь, торопливо идя в сторону беседки Биркера, окончательно махнув рукой на подол, волочившийся за ней по земле, чувствовала, как что-то внутри слабеет и дрожит от усталости.
И, как будто почувствовав слабину, мысли об Унельме наконец настигли её – и стало трудно дышать от боли. В чём-то мать оказалась права – искривлённое стекло затуманило её взгляд, и вот к чему это привело. Впредь она будет осторожнее – больше не будет ни смеха, ни трепета, ни радости – но зато не будет и боли.
В беседке горел огонь. Биркер не спал.
Он даже не поднял головы от стола, когда она, пригнувшись, вошла в беседку, как делала сотню раз до этого, чтобы поболтать с ним, посмеяться или поплакать.
– Мил. Ты поздно. Что-то случилось?
– Пожалуй. – Не дожидаясь приглашения, она устроилась на скамье, и Биркер наконец поднял на неё взгляд, улыбнулся.
– Приказать принести чего-нибудь? Вид у тебя усталый.
– Моя мать считает, что ты надеешься взойти на трон. Это правда?
Его лицо дрогнуло – он овладел собой почти мгновенно, но Омилия знала брата слишком хорошо, чтобы не заметить.
– И ты ей поверила? – мягко спросил он. Серые глаза смотрят прямо на неё, голос ровен, дыхание спокойно. Если прямо сейчас он лжёт – значит, на самом деле она совершенно не знает своего брата.
Может быть, так оно и есть.
Возможно, пришло время признать, что доверие бывает опасным.
Она всегда полагалась на Биркера, она поверила в Унельма, в то, что у неё, пресветлой наследницы Кьертании, могут быть друзья и возлюбленные… Будь она умнее, ей не было бы сейчас так больно.
– Прямо сейчас у меня нет времени думать об этом, – Омилия вздрогнула, услышав в собственном голосе ледяные Кораделины нотки. – Моя мать хочет выдать меня замуж за Дерека Раллеми, пока отца нет в стране.
Глаза Биркера сверкнули, пальцы правой руки судорожно впились в подлокотник кресла.
– Вот как, – тихо сказал он без тени обычной насмешливости. – Умно.
– Значит, это правда. Ты в самом деле думал, о том, чтобы… – Омилия осеклась, и некоторое время оба они настороженно молчали, будто вдруг наткнувшиеся друг на друга в лесу звери, не знающие, чего ожидать.
– Не пойму, с чего ты взяла это, сестричка, – сказал он наконец своим мягким, обычным голосом. Блеск в его глазах потух, и он снова был Биркером, её братом, смотрящим на неё со смесью сочувствия и насмешки. – Да, твоя мать сумела меня удивить. И мне жаль, что сумела… Поправь, если ошибаюсь, но ты, кажется, не горела желанием выходить замуж? И уж тем более за мальчишку Раллеми?
– Не горела. Но если это единственный способ обезопасить мои притязания…
Биркер улыбнулся:
– Ты говоришь с чужого голоса, Мил. С каких это пор тебя так уж сильно волнуют твои «притязания»?
– А ты, видно, решил, что раз они, как тебе кажется, меня не волнуют, можно начать играть против меня, обманывать меня, интриговать у меня за спиной? – Сердце колотилось, и кровь гулко стучала в висках – Омилия не планировала выходить из себя, но слишком многое навалилось на неё за последний день.
– Интриговать у кого-то не за спиной – довольно нелепое занятие, – протянул Биркер, сощурившись. – Но я всё ещё не понимаю, с чего ты всё это взяла.
– Мы стали реже видеться, и…
– Разве это не твоё решение? – Биркер пожал плечами; как всегда, это вышло у него немного криво, на один бок. – Я, пресветлая сестрица, никуда отсюда не убегу. Сижу здесь каждый день, целыми днями… это ты стала редкой гостью в парке. Я не спрашиваю – с чего.
– …и то, что я встретила тебя тогда у отца, это…
– Ах, вот оно что. – Впервые с начала разговора серые глаза Биркера потемнели. – Давай-ка кое-что проясним, Мил. Ты и твоя мать и вправду лишили меня трона, причитающегося мне по праву рождения. Это не секрет ни для кого из нас – но разве когда-то я позволял этому маленькому незаметному факту вставать между нами?
Омилия молчала.
– Никогда, Мил. С тех самых пор, как я увидел тебя, такую крошечную и надоедливую, я понял, что не научусь тебя ненавидеть… или даже недолюбливать. Я и не пытался. Я согласился на роль, которая выпала мне после того, как твоя мать уломала отца сделать выбор в твою пользу – потому что, пусть ты младше, а за твоей матерью поддержки тогда было куда меньше, чем было некогда за моей… Ты здорова, Мил, а я – калека. И я никогда ни словом, ни взглядом не упрекнул тебя за то, в чём ты не виновата… О чём ты не просила. И что теперь? Ты, ты сама упрекаешь меня…. за то? За то, что в кои-то веки отец снова говорит со мной? Что ж, прости за то, что я – всё ещё его сын…
Омилия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но промолчала.
– Во дворце всё всегда сложно, – он снова пожал плечами. – Но мне хотелось верить, что по крайней мере между тобой и мной всё может быть просто. Возможно, я ошибался. Кстати… ты, должно быть, обронила.
Омилия вздрогнула. Перед ней, между энциклопедией знатных родов Кьертании и блюдцем с заветренным печеньем, лежала открытка Унельма.
– Это не моё, – быстро сказала она, и Биркер рассмеялся.
– Конечно. Как думаешь, Мил, если бы я действительно хотел навредить тебе, отдал бы я это тебе, или придержал, чтобы показать отцу или мачехе?
«Понятия не имею. Если бы Корадела или отец стали следить за мной пуще прежнего – выиграл бы ты от этого или проиграл?»
Омилия обхватила себя руками – в парке как будто стало вдруг холоднее, и кожа под нарядом Снежной девы пошла мурашками.
– Могу я это забрать?
– Я думал, это не твоё.
Омилия закатила глаза и взяла открытку, а потом – пальцы дрогнули – поднесла к свече и держала, пока не стало горячо ногтям, и только потом бросила догорающую карточку на железный поддон подсвечника. Буквы Унельма корчились в огне. Омилия отвернулась.
– Где ты её взял?
– Птичка в клювике принесла. Тебе стоит лучше следить за своими вещами, Мил. Для той, кто подозревает собственного брата, ты очень уж беспечна.
– Я не говорила, что подозреваю тебя. Я только сказала, что моя мать считает, что… неважно. У меня есть план, Бирк. Но мне нужна твоя помощь. И если мать говорит правду… ты тоже будешь в выигрыше, если поможешь.
– Вот как?
Ей хотелось бы рассказать ему о том, что случилось между ней и Унельмом, может быть, поплакать, но она больше не могла себе этого позволить. Не теперь.
– Ты слышал об Эрике Строме? – Снова манера Кораделы. Меняй тему, не давай собеседнику опомниться, кружись на расстоянии вытянутой руки, сбивая с толку, пока не заметишь брешь, и тогда…
– Слышал. – Биркер хмыкнул. – Тебя это и выбило из колеи? То, что твой приятель-препаратор оказался кровавым маньяком? Могу понять.
– Ты ведь не веришь, что он и вправду виноват?
Биркер пожал плечами:
– Откуда мне знать? Полагаю, у убийц на лбу не написано, что они убийцы. Иначе у охранителей было бы куда меньше работы. Так или иначе, стоит ли грустить? Судя по открытке, ты ведь нашла ему замену?
– Какой открытке? – спросила Омилия невинно. – Я не видела никакой открытки. А ты?
Биркер тихо рассмеялся, и на миг всё между ними стало по-прежнему.
– Он не убивал их, Бирк. Я знаю наверняка. Его не должны казнить.
– Но его казнят, раз за дело взялась твоя матушка. Для неё всё складывается как нельзя более удачно. Казнь маньяка, который держал в страхе всех диннов – ладно бы убивал мелких торговцев, так нет – популярная мера. Она хочет, чтобы все знали: это именно она стала той, кто избавил город от напасти. Но, конечно, можешь поплакаться ей, если хочется. Может, она решит сделать тебе свадебный подарок?
Омилия покачала головой.
– Свадьбы не будет. А Эрика Строма выпустят из тюрьмы. И я знаю, как добиться и того, и другого… Но, как я уже сказала… Мне нужна твоя помощь.
– Вот как.
– Не злись, – сказала Омилия тихо и коснулась его ледяной руки. – Я вот больше не злюсь. Мы действительно можем помочь друг другу.
Некоторое время пальцы брата оставались неподвижны, а потом он слабо ответил на её пожатие – как будто в тёмных глубинах заглотнула наживку холодная рыба.
Глядя на них обоих со стороны новым, холодным взглядом, она понимала: если Биркер нечестен с ней, скорее всего, сейчас он убеждён, что именно она – рыба.
– Что ж, сестричка, – сказал Биркер, Белый мотылёк, отпуская её руку. – Я весь внимание. Что именно ты придумала?
Пламя свечи дрогнуло и погасло, когда Омилия придвинулась ближе к нему и заговорила.