Я проспала весь день – видимо, под воздействием эликсиров, прописанных кропарём.
А может быть, под воздействием стыда. Открыв глаза, я вспомнила о том, что случилось вчера, и тут же пожалела, что не могу проспать ещё несколько дней. Или, может, месяцев.
Зато рука почти не болела. Процессы исцеления шли во мне полным ходом. После завтрака нужно было не забыть ввести вместе с обычными эликсирами те, что мне дали с собою в центре.
Я думала обо всём этом машинально – так же машинально приготовила и выпила кофе, съела кусок хлеба с сыром – и не почувствовала вкуса.
По крайней мере, Строма здесь не было – судя по всему, ушёл из дома рано или даже вовсе ночевал где-то ещё… Мне не хотелось думать где.
Я не знала, откуда взялась та пьянящая, головокружительная смелость, которая подтолкнула меня сделать вчера то, что я сделала. Не знала, как смотреть в глаза своему ястребу теперь, после того, как он отверг меня.
Я не думала, что всё выйдет именно так – я вообще ни о чём не думала. И теперь, сидя над твердеющими остатками хлеба с сыром и остывающим кофе, я пыталась собраться с мыслями, решить, как жить теперь… Уж точно не под одной крышей со Стромом, по крайней мере это было ясно наверняка.
Я медленно вымыла посуду, загасила дравтовую горелку, убедилась, что притушены все валовые лампы. Потом поднялась наверх, сняла с кровати постельное бельё, закинула в корзину для стирки. Разберусь с этим позднее – пока стоило собрать вещи.
Всё это было ошибкой с самого начала. Давно нужно было уйти от него, жить самостоятельно. Завести друзей более близких, чем Кьерки или Маркус. Чаще общаться с сестрёнками. Может быть, начать встречаться с кем-нибудь – почему нет? Я могу понравиться кому-то. Кто-то может понравиться мне.
У меня может быть своя жизнь – жизнь, не связанная с Эриком Стромом. Многие ястребы и охотники отлично работают в паре, не проводя за пределами Стужи времени вместе больше необходимого.
Более того, многие принципиально избирают именно такой путь – и теперь я понимала почему.
Я складывала в сумку книги, блокноты, одежду – одежды у меня накопилась куда больше, чем я ожидала… Не сравнить с парой смен, с которой я приехала, кажется, вечность назад, из Ильмора в столицу.
Я погладила кончиком пальца серебряную птицу, подаренную Стромом. Он говорил, что хотел подарить мне что-то, не несущее символизма, но сейчас в этой маленькой сверкающей птичке я увидела добычу ястреба, представила, как бьётся она у него в когтях.
– Перестань, – сказала я сама себе. – Стром не заманивал тебя, не ловил. Он не виноват, что всё так вышло.
Я сунула птичку в чистый носок, а носок – в сумку. Мне не хотелось надевать её – наверное, не скоро я решусь снова надеть её, если решусь вообще. Я вспомнила, как Стром касался её, лежавшую у меня на шее, и задрожала.
Вспомнила его прикосновения, когда он смазывал мои раны, его улыбки, и то, как он слишком часто стоял близко ко мне – очень близко, куда ближе, чем требовалось.
Как я ни пыталась убедить своё сердце в том, что Стром не заманивал меня в свои сети нарочно, оно дрожало от обиды. Оно, в отличие от меня, знало, что с какого-то момента Стром хотел касаться меня не меньше, чем я – его.
Но ему не хватило смелости.
– Перестань, – снова сказала я. – Не пытайся делать из него труса, чтобы себя утешить.
Я складывала в сумку камзолы, штаны, бельё – а перед глазами было лицо Эрика Строма, каждый шрам – так близко, и его глаза, чёрный и золотой, как зеркальное отражение моих собственных, горящие, как угли… Я чувствовала его прикосновения, которые всё ещё были спрятаны в моём теле, его дыхание – оно смешалось с моим и парило теперь у губ…
Я отпихнула сумку, упала на кровать и спрятала в ладонях пылающее лицо. Я понимала, что никогда больше не смогу быть с ним рядом, не вспоминая о его руках, губах, его тепле и жадности… но деваться было некуда. Связь ястреба и охотницы, нерасторжимая, соединяла нас. И я хотела продолжать искать Сердце, хотела быть рядом, когда Стром преуспеет, увидеть, что случится, когда оно окажется в его руках… Может быть, он оттолкнул меня как раз потому, что я помешала ему достичь Сердца, оказалась обузой? Может быть, он разочаровался во мне?
Я умылась холодной водой, и мне стало чуть легче… А потом я услышала, что в дверь первого этажа стучат.
Не Стром – у него был ключ, и впервые при этой мысли я почувствовала облегчение.
Я пригладила волосы и заправила домашнюю рубашку в штаны перед тем, как открыть.
На пороге стоял Унельм.
Я сразу поняла: что-то случилось. Лицо у него было бледное, волосы всклокочены, куртка застёгнута не на ту пуговицу. Он тяжело дышал, как будто после бега, и смотрел куда-то в сторону, словно боялся глядеть мне в глаза.
– Привет. Что ты здесь делаешь?
Вместо ответа он протянул мне сложенный вдвое листок.
– Мне жаль, Сорта. Правда. И прости… Я приходил утром, стучал… Но никто не открыл.
Следующий выдох застрял в груди, сердце дрогнуло. Я взяла листок негнущимися пальцами, развернула.
«Иде, ничего не предпринимай. Я разберусь. Эрик».
– Что это? – тихо спросила я. – Что случилось?
– Строма арестовали… Вчера, – сказал Унельм быстро, проглатывая часть слогов, как он делал порой и в детстве, стремясь поскорее разделаться с самым неприятным, чтобы поскорее вернуться к играм и веселью как ни в чём ни бывало.
– Что?.. – Я осеклась, поняв, что в который раз повторяю одно и то же. – Этого не может быть. Ты же говорил, что всё в порядке. То дело с контрабандой… он не виновен, Олке сам это признал, разве нет?
И ошибался – но знать о том, что я в курсе, Ульму точно не следовало.
– Дело не в контрабанде, – пробормотал Унельм. – Это про убийства… ну, те самые убийства. Ночью было новое. И Строма застали рядом с жертвой. Он…
Голос Унельма зазвучал вдруг гулко, как будто уши залепило снегом. Слова доносились откуда-то издалека, и я ухватилась за дверной косяк, потому что мир поплыл вдруг куда-то – и я вместе с ним.
Его руки на моём теле.
Кровь под его Арками, кровь в его снах.
И его глаза – они были достаточно близко ко мне, чтобы я могла увидеть в них душу.
– Это ошибка, – сказала я твёрдо, и мир пришёл в равновесие.
– Если это ошибка, об этом скоро узнают, – сказал Ульм. Я попыталась поймать его взгляд. Тщетно.
– Это ты увидел его там, да? Ты сделал так, что его арестовали?
Ульм молчал, и я почувствовала, как сжимаются кулаки, как что-то внутри меня жаждет ударить его изо всех сил, не сдерживая ни себя, ни препараты. Я ещё не успела ввести утренний эликсир и вряд ли причинила бы ему серьёзный вред – но в тот момент жалела об этом.
– Значит, это правда.
– Слушай, Сорта… Я до последнего надеялся, что он тут ни при чём. Я знаю, что он для тебя…
– Ты ничего не знаешь. Слышишь? Ничего. – Я разжала кулаки, глубоко вдохнула. Что бы там ни писал Стром, я должна была сделать всё, что смогу, чтобы вытащить его из беды. А Унельм, как ни крути, был теперь представителем закона. – Эрик не виноват. Он был дома каждую ночь, когда совершались убийства. Я могу это подтвердить…
– Свидетельству охотницы никто не поверит, Сорта. Кроме того, он мог уходить, когда ты засыпала – как вчера…
– Значит, его подставили. Строму многие завидуют, его могли…
– Вынудить прийти на место преступления? Как?
На этот раз я не удержалась – подалась вперёд, вцепилась в рукав Ульма, подтащила его ближе к себе – ему наконец пришлось посмотреть мне в глаза.
– Это ведь твоя работа – расследовать, так? Ну так выясни, как это случилось.
Некоторое время мы смотрели друг на друга, а потом Унельм вдруг обнял меня – так внезапно, что я не успела ему помешать.
– Мне жаль, что я постоянно причиняю тебе боль, Сорта, – сказал он мне в волосы, и я почувствовала его запах – знакомый с детства. Не изменившийся. – Я не хочу этого. Я буду счастлив, если Стром не виноват… Но пока что очень многое показывает, что… Пожалуйста, ты должна понять…
Я вывернулась из его рук и его запаха – запаха детства, запаха вины.
– Наверное, награда за него будет огромной, не так ли? – Ресницы Ульма дрогнули, и я поняла, что угадала. – Ты ведь ради неё так усердствовал? Я знаю, что у этого твоего Олке на Строма зуб, и ты, значит, решил, что убедить его в том, что именно он виноват, будет проще простого? Знаешь, я многого могла бы от тебя ожидать, но это…
– Думай что хочешь, – сказал он неожиданно взрослым, усталым тоном – такого я от него прежде не слышала. – Я понимаю, он – твой ястреб. Нерасторжимые узы, всё такое… Но если он и вправду виновен? Подумай об этом, Сорта. Если он и вправду убил всех этих людей… Ты что, и тогда будешь его защищать? Не делай глупостей, ладно? Если он невиновен – я первым приду просить у него прощения.
– Сильно сомневаюсь. – Прежде чем Унельм успел ответить, я отступила в дом и захлопнула дверь, прижалась лбом к тёплому дереву.
Я дрожала.
Слишком много всего. В кои-то веки я чувствовала, что не могу оставаться хладнокровной, не могу думать…
Мне нужна была помощь. Нужно было посоветоваться с кем-то, кто был Строму близок – и кто мог знать, что делать.
Всего однажды я была в гостях у Барта – в компании Эрика – и не была уверена, что сумею найти его дом. Но попытаться стоило.
Я переоделась, шипя от боли каждый раз, когда одежда касалась левой руки. Нужно было как можно быстрее найти транспорт – любой. Уже собираясь отворить дверь, я вспомнила об эликсирах и, поминая дьяволов, принялась в который раз за день штурмовать проклятую лестницу.
«Ничего не предпринимай».
Я представила себе Строма, его выражение лица, когда он будет говорить: «Я ведь просил не лезть, Хальсон. Почему ты опять не послушала?»
Пусть злится. Пусть отвергает меня, пусть откажется от меня совсем… Но я собиралась сделать что угодно, чтобы помочь ему.
Идя по обочине, я думала: то, что Эрик попал в такую беду сразу после того, как мы почти достигли Сердца, не может быть совпадением. Пока что я не могла подумать об этом как следует… И всё же в этот миг я впервые почувствовала, как будто все мы – Стром, я, может быть, даже Химмельны – всего лишь фигуры на чьих-то полях.
Что ж, если это и вправду так и если игроки и вправду решили убрать Строма с полей, они не на тех напали.
Мне удалось сесть на поезд, шедший до квартала Торговцев, где жил Барт. Там я поплутала с полчаса, но, в конце концов, узнала его дом – небольшой, выкрашенный в белый, с синей покатой крышей.
Барт почти сразу открыл мне – и я тут же поняла: он знает. Выглядел наставник Строма старее обычного, и руки его дрожали.
– А, Иде Хальсон. Само собой… Правильно сделала, что пришла. Заходи, девочка.
Я последовала за ним в тёмную гостиную. Здесь пахло старой деревянной мебелью и лежалой тканью. В этом запахе было что-то успокаивающее.
– Садись. Я принесу нам выпить.
Я не могла с ним спорить – ноги дрожали, рука снова начала болеть под повязкой, и я без сил опустилась в глубокое кресло, обитое линялым бархатом.
Прямо передо мной на столе лежала газета – свежий «Голос Химмельборга», и я перевернула страницу.
Конечно, лицо Строма на первой же полосе. Газетчики уже взялись за него, хотя не было ни суда, ни следствия, после которых можно было бы признать его виновным.
– Не стоит читать это, – сказал Барт, вернувшийся с подносом, на котором стояли чайник, чашки и тёмная бутылочка – видимо, снисс.
– Хорошо. Вы что-нибудь знаете о нём? Вы его видели?
Барт покачал головой:
– Нет. Я получил записку от Эрика… но его сразу отправили в крепость Каделы – там он будет ждать суда. Говорят, отдел Олке привёл неоспоримые доказательства его вины, – Барт горько хмыкнул. – Сильно сомневаюсь. У Олке давно зуб за Эрика… Уверен, он просто счастлив, что всё так сложилось… – Барт разлил чай. – Но мы ещё посмотрим. Найдутся препараторы, которые нам помогут.
– Значит, вы знаете, что делать? – впервые с момента, как я увидела Унельма на пороге дома, мне стало легче.
– Конечно. Мы не станем сидеть сложа руки. Ты с нами, девочка?
Я снова услышала предостерегающий голос Эрика. Коснулась связи между нами, но она оставалась холодной, далёкой, как воспоминание.
– Что именно мы будем делать?
– То единственное, что может сработать. Забастовку. Химмельны позволили бросить одного из Десяти в крепость, не дожидаясь суда. Мы должны показать им, что препараторы стоят друг за друга, как никогда.
– Забастовку, – повторила я, и мне стало жарко, хотя окна в гостиной Барта были широко распахнуты. Немыслимо. Вряд ли эта мысль впервые приходила кому-то из препараторов в голову – но история, написанная Химмельнами, должно быть, надёжно вымарывала такие эпизоды со своих страниц. Я вспомнила слова Строма о том, что у него в запасе немало способов, которыми можно перевернуть поля. – Постойте… вы планировали её и раньше, так? Вы… и Эрик?
Барт кивнул.
– Эрик будет недоволен, что я выставлю эту фигуру на поле раньше времени… Недостаточно препараторов на нашей стороне. Кто-то, я уверен, присоединится по ходу дела. У многих есть свои причины встать Химмельнам поперёк горла. И всё равно… нас может оказаться слишком мало, чтобы по-настоящему переломить ситуацию в свою пользу. И всё же Химмельны увидят, что мы на это способны. Велика вероятность, что они захотят замять всё это. Что они испугаются нас. Неожиданность – то, что делает непобедимым даже слабое оружие.
– Но другого шанса не будет, так? Если они будут знать, что препараторы способны на такое, – в следующий раз никакой неожиданности не будет.
– Говоришь, как Эрик. – Барт вздохнул. – Да, он хотел сыграть в эту игру сам – и иначе. Но он больше не сыграет в игры, если мы его не вытащим. Химмельны хотят как можно скорее успокоить горожан. Что до Эрика… Его при дворце любили, особенно когда он был совсем мальчиком… Но с тех пор многое изменилось. Он не всегда был осторожен в делах и словах, – Барт запнулся, как будто поняв, что говорит мне слишком много. – Мало того… Он стал легендой, а ни один правитель не потерпит легенду у себя под носом. Герои опасны. Рано или поздно они убивают чудовищ.
– А если произойдёт ещё одно убийство? Все поймут, что Эрик не виновен. Его отпустят.
– Да простят меня и Мир, и Душа – это было бы отличным раскладом для нас. Но никто не гарантирует, что это случится скоро. Что это случится вовсе. Преступник может порадоваться тому, что всё сошло ему с рук, и уйти в тень надолго… Может, навсегда. Если же нет… Ты знаешь, что в Каделе очень холодно? Там можно заболеть и умереть. Можно ненароком напороться на безбашенного сокамерника. Многое может случиться… если мы не поспешим.
Он был прав – и всё-таки я колебалась, и дело было не в том, что мне предстояло снова нарушить приказ ястреба. В конце концов, я уже сделала это, придя сюда.
Но нарушить долг препаратора было больше, чем это. Это значило стать изменницей, предать всё то, чему меня учили с детства, то, на чём стояла Кьертания. Служба препаратора священна – это твердили повсюду и всегда, в газетах, храмах Мира и Души, городишках вроде моего Ильмора и богатейших домах столицы. Это не оспаривалось никем и никогда. Отказаться выполнять свой долг перед Химмельнами, Кьертанией, её людьми значило противопоставить себя – всем.
Какими могут быть последствия? Храм Мира и Души проклянёт нас, если велит главный служитель Харстед.
«Вы кажетесь разумной девушкой».
Что, если мы все окажемся в крепости Каделы? Если Химмельны окажутся готовы к забастовке и решат раз и навсегда показать препараторам цену ослушания?
Теперь я думала не о Строме. Я думала об Аде и Ласси. Что они делают сейчас в своём пансионе? Учатся танцевать? Рисуют? Читают по ролям диалоги из «Полёта над Химмельборгом» или «Владетельницы Аделы»?
Что бы они ни делали, они ждут выходных, ждут, когда мы пойдём в Зверосад или Шагающие сады, театр или музей. Но больше, чем театров, они ждут меня, свою сестру, которая заботится о них, которая никогда не подведёт их и не оставит.
Кто позаботится о них, если я окажусь в тюрьме вместе со Стромом? Как могла я рисковать их жизнями ради Эрика, который к тому же велел мне не вмешиваться?
Я поймала на себе взгляд Барта – внимательный, испытующий.
– Я знаю это молчание, – сказал он спокойно. – Ты сомневаешься.
– Да, – просто ответила я, и он кивнул.
– Ты не глупа. Было бы странно, если бы ты не сомневалась. Я знаю, о чём ты думаешь… У меня, старика – конечно, для тебя я старик, девочка… Так вот, у меня нет никого, кем я дорожил бы, кроме Эрика. Я не рискую никем, кроме себя, – а этот риск меня не сильно заботит. Ты в иной ситуации. Я знаю, что Эрику нелегко далось вывезти твоих сестёр из Химмельборга…
– Я перед ним в неоплатном долгу.
– Я не пытался напоминать тебе об этом. Я хорошо понимаю твой страх. Ты отвечаешь за сестёр. И боишься, что подведёшь их.
– У них нет никого, кроме меня, – сказала я тихо, и Барт улыбнулся.
– У любого есть кто-то, при мысли о ком трепещет душа. И это хорошо – только это даёт надежду на более справедливый мир в будущем. Посмотри на меня. Я готов поставить на карту всё ради Эрика, о котором давно привык думать как о родном сыне. И кто знает, может быть, то, что я готов ради этого сделать, изменит жизнь всей Кьертании…
– Вы говорите так, потому что хотите помочь Эрику. Я тоже, но…
– Это больше, чем Эрик, девочка. Он собирался сделать это, чтобы показать Химмельнам, когда придётся: препараторы – не их слуги. Препараторы – сила, с которой нельзя не считаться. Химмельны слишком привыкли к тому, что власть сосредоточена в их руках, давно и неоспоримо. Но всё это время их власть держится лишь на том, что делаем мы. Без нас они бы ничего не стоили. Что реально они давали людям, кроме красивых слов в газетах? Тепло в домах, еду и дравт – всё это даём им мы. Если мир услышит нас, это может даровать свободу не только Эрику. Иде Хальсон… Мир никогда не изменится, если каждый из нас будет думать о многих – но не обо всех. Я понимаю, рискнуть благополучием сестёр – непросто. И я рад был бы обещать тебе, что мы победим и у нас не будет проблем… увы, я не могу. Но если мы преуспеем – спасём Эрика. И, быть может, твои сёстры будут расти в мире более правильном, чем наш.
Я упорно молчала, сжимая чашку с чаем. Она обжигала мою ладонь, и на глазах выступили слёзы.
Я представила Строма в тюрьме, одного, без помощи. Представила дворцовый парк, праздных, лёгких людей, взбудораженно обсуждающих его арест.
«Вы слышали? А вы? Кто бы мог подумать!»
Даже если ничего не выйдет – разве не этого он хотел? Попыток изменить мир? Я не смогу найти Сердце Стужи без него. Но я могу попытаться сделать хоть что-то.
– Я с вами, – сказала я Барту. – Но мне нужно время – хотя бы до конца дня. – Приняв решение, я как-то сразу успокоилась, и теперь с холодной головой, которой мне так не хватало, думала о том, как именно подстраховать сестёр наилучшим образом. Накопленных денег хватит, чтобы оплатить пару лет пансиона, – но как убедиться, что деньги пойдут именно им в руки? Следовало позаботиться об этом.
– Хорошо, – сказал он так, будто и не ждал от меня другого ответа. – У тебя оно есть. Мы начинаем завтра. Тебе предложат присоединиться к групповой охоте, пока непонятно, что со Стромом. Сегодня вечером тебе наверняка придёт назначение. Игнорируй его. Не иди в центр. Ничего больше от тебя не требуется.
– Если ко мне придут?..
– Отвечай честно. Скажи, что не вернёшься на службу, пока твоего ястреба не выпустят из Каделы. Завтра по меньшей мере сотня препараторов поступят также…
– Сотня? – выдохнула я, но Барт горько улыбнулся:
– Увы, девочка, это лишь снежинка в Стуже. Но день не окончен. Я нанесу ещё несколько визитов, напишу ещё несколько писем… Я отправлюсь к Десяти. Если они поддержат нас – быть может, на площадь выйдут тысячи.
– Тысячи, – снова повторила я, пытаясь это осмыслить. – Может быть, мне тоже стоит…
– Нет, – прервал меня Барт, хмурясь. – Участие – одно, а организация – совсем другое. Когда мы вытащим Эрика, он не поблагодарит меня, если узнает, что я позволил тебе так рисковать. Теперь ступай. Двух дорог и горячего сердца.
– И пусть серебро Стужи станет золотом, – отозвалась я. Барт улыбнулся, но промолчал.
Газета «Голос Химмельборга»
«Знаменитый ястреб Эрик Стром, аномально рано начавший свою службу препаратора и с тех пор стабильно занимавший высокую позицию в рейтинге, арестован и отправлен в крепость Каделы. Официальных обвинений пока не предъявили, но «Голосу» удалось выяснить, что Стром подозревается в совершении бесчеловечных убийств, долгое время волновавших сердца и умы горожан…»
Газета «Светоч Кьертании»
«…Вина скандально известного ястреба доказана! Какая участь ждёт Эрика Строма – казнь или пожизненное заключение в крепости? Ясно одно: случившееся – результат колоссальной лояльности общества к препараторам, которые…»
Газета «Таинственное и необъяснимое»
«Невероятный поворот событий: тварь из Стужи приняла облик прославленного ястреба Эрика Строма!»