Омилия снова укрылась от посторонних глаз в библиотеке – ещё чуть-чуть, и превратится в отшельницу вроде Аделы. Снова и снова перечитывая то выписки из архива, то «Тень за троном», то книги о знатных родах Кьертании, она думала, думала, думала…
И Адела, и Биркер пытались что-то разузнать о Магнусе. Адела мечтала изменить положение препараторов, позволяла себе смелые высказывания на заседаниях совета… Магнус был её противником. Неудивительно, что она хотела знать о нём больше… что изменилось? Почему она не стала говорить с Омилией? Хотела защитить Магнуса… или саму наследницу?
Биркер же… чего на самом деле хотел Биркер? Впервые Омилия решилась признаться себе: она понятия не имеет. Их встреча у отцовских дверей…
Омилия обхватила себя руками. Ей нужно было поделиться с кем-то своими мыслями – и нестерпимо захотелось увидеть Унельма, немедленно, сейчас.
Отец уехал, мать тоже скоро уедет – чтобы молиться в компании служителя Харстеда в уединении загородной резиденции.
Сама Омилия не сомневалась: у матери есть любовник. Может быть, сам служитель Харстед? Она не удержалась, тихо фыркнула.
Ей безразлично было, зачем на самом деле уедет Корадела. Главное – уже скоро она увидится с Унельмом.
Как, интересно, продвигается его расследование? Помогла ли она ему своими рассказами о Рамсоне и Аллеми?
Омилия вдруг поняла, что сидит, глупо улыбаясь, и торопливо нахмурилась, придавая лицу напряжённое выражение человека, углублённого в книгу. Библиотека была пуста, но никогда нельзя знать наверняка…
Ульм менял её. Слишком много в общении с ним было искренности… а искренность – не то, что стоит демонстрировать, живя во дворце.
Омилия потянулась к карману – давно пора сжечь открытку, взять себя в руки, собраться. Если она и дальше будет неосторожной, одна из следующих встреч с ним может оказаться последней.
Пусто. Она вздрогнула, пошарила в кармане ещё. Ничего.
– Ведела!
– Пресветлая. – Ведела явилась из-за полок быстро и неслышно – одинаково готова принести чай или передать очередное письмо, грозившее ей самой куда более серьёзными неприятностями, чем Омилии.
Впервые, шаря по карманам – может, этим она и привлекла ненужное внимание, не так много одежды с карманами было в гардеробе наследницы, чтобы из разу в раз выбирать именно её – Омилия почувствовала себя по-настоящему виноватой перед Веделой. Если у них будут проблемы – это целиком и полностью вина наследницы.
Бледные щёки Веделы пошли нежными пятнами – кажется, она поняла, что случилось. Несколько мгновений девушки молча смотрели друг на друга.
– Может быть, вы забыли то, что потеряли, у себя в комнате? – спросила Ведела с надеждой, но Омилия не успела ответить.
Дверь отворилась – громко, резко. Обычно сюда входили тише.
– Все вон. Я хочу поговорить с дочерью.
Застучали по полу каблуки.
«Я не боюсь».
Но спина стала липкой от пота, похолодели руки.
Омилия боялась – ещё как боялась.
– Иди, Ведела, – шепнула она. – Через другой выход. Жди у меня.
Дважды просить не пришлось. Она осталась одна. Корадела шла прямо к ней, и Омилия с досадой стряхнула малодушное, детское желание бежать. Когда-то она так и сделала, и на всю жизнь запомнила ледяной голос матери, когда та её нашла.
«Ты – Химмельн. Будущая владетельница, которая сядет на верхний трон. Ты не можешь позволить себе малодушие!»
Омилия медленно закрыла книгу, подняла голову и посмотрела на мать спокойно, скучающе.
– Здравствуй, мама.
Она будто видела себя её глазами – слишком ссутуленную, слишком простенькую, с волосами слишком растрёпанными, веснушками слишком заметными, носом слишком большим… Она с трудом подавила в себе желание пригладить волосы, повернуть голову немного набок, чтобы черты лица казались изящней.
Сама Корадела выглядела, как всегда, безупречно. Голубой был ей к лицу – она напоминала идеальную ледяную статую.
– Омилия. Нам нужно поговорить.
И, судя по тому, что владетельница Кьертании оставила слуг за дверью, разговор будет серьёзным.
Омилия не выдержала, перевела взгляд на стол, ожидая, что в каждую следующую секунду на него может лечь знакомый яркий квадратик.
– Конечно… о чём ты желаешь говорить, матушка? Я была немного занята, но…
– Это может подождать, что бы там ни было. – Мать разглядывала её внимательно, цепко. Ждала, что она выдаст себя?
– Конечно. Как скажешь. Что-то случилось?
Мать опустилась в кресло напротив.
– Я хотела бы, чтобы ты смотрела прямо на меня, когда говоришь, дорогая дочь. Никогда не стоит забывать о хорошем воспитании, не так ли?
Кажется, вечность прошла с момента, как она услышала эти слова – и наконец решилась поднять взгляд на мать.
Корадела улыбнулась уголком губ – холодно, спокойно. Омилия улыбнулась в ответ – рот словно инеем подёрнулся.
Наконец мать кивнула, будто удовлетворённая увиденным.
– Так-то лучше. Речь пойдёт о…
«Твоём новом увлечении».
– …твоём будущем… дорогая дочь. – Корадела снова вонзила в Омилию булавку своего взгляда. – Полагаю, ты помнишь нашу недавнюю беседу, не так ли?
– Разумеется, матушка. Я помню все наши беседы.
С тех пор в разговорах с матерью наступило временное затишье, и Омилия начала всерьёз надеяться, что слова Кораделы о решимости и жертвенности, окажутся только словами. И вот теперь – открытка. Почему, почему она не сожгла её раньше? Если мать и вправду нашла её – уедет ли она теперь с Харстедом или не выпустит Омилию из виду?
А может быть, возьмёт с собой, махнув рукой на любовника – если у неё и вправду есть любовник, – ради того, чтобы наказать дочь?
Омилия представила долгие часы молитв в компании Харстеда и вздрогнула.
– Мне хотелось верить, что время ещё есть, Омилия. Ты так юна, так наивна и беззащитна перед миром, от которого я всё это время пыталась тебя оградить…
Трудно было заставить себя вслушиваться в ледяное журчание этого голоса даже сейчас, перед лицом угрозы, – Омилия слишком привыкла мгновенно отключаться, чуя, что мать планирует долгий монолог.
– …но увы. Порой мир вторгается в покой нашего дома, и мы ничего не можем с этим поделать. Я буду говорить с тобой откровенно, Омилия, потому что мне нужно, чтобы ты поняла, насколько серьёзно наше положение.
…По крайней мере, дело, очевидно, было не в открытке?
На миг Омилия пожалела об этом, потому что сердце дрогнуло, охваченное дурным предчувствием.
Корадела наклонилась ближе, будто опасалась, что их могут подслушать, хотя они обе знали, что в библиотеке не было снитирьих ушей и глаз. Библиотека была почти так же безопасна, как беседка Биркера – может, поэтому он так часто выбирал именно её, чтобы коротать долгие дневные часы, когда в парке бывало жарковато.
– Твой отец думает о том, чтобы лишить тебя верхнего трона.
– Что? – Это было слишком внезапно, ярко, как таинственная вспышка на небе, про которую гадаешь, что это было – зарница, аномалия, приближающаяся гроза?.. Омилия не успела понять, что именно чувствует. – Но почему? И… в чью пользу, если так?
– В чью, по-твоему, он мог бы это сделать? – ядовито процедила мать. – Биркер так лентой вьётся вокруг него в последние недели… С чего бы ему проявлять такую сыновнюю любовь, как ты думаешь? Ему всегда плевать было на всех и вся, кроме себя самого.
Омилия выдохнула с облегчением – и внезапной для себя самой долей разочарования.
– Ты зря тревожишься, матушка. Уверяю, Биркеру всё это не нужно… – и тут она почувствовала первое лёгкое, как перо, прикосновение сомнения. – И потом, почему ты решила, что отец планирует что-то такое?
– У меня есть свои источники, – отрезала Корадела. – Имя Биркера снова пошло гулять по городу – а ведь за последние годы я сделала всё, чтобы в Кьертании о нём и думать забыли. Думаешь, это случайность? Кто именно, хотела бы я знать, отвечает за это… Биркер? Или твой отец? Конечно, он разочарован в тебе – я давно вижу это, но что с того? Что я могла сделать?
«Дать нам с ним проводить время вдвоём – хотя бы иногда».
– Должно быть, я совершила ошибку, – Омилия было не поверила своим ушам, но быстро успокоилась, услышав продолжение материнской речи, – …не стоило идти на уступки, доверять ему даже в мелочах… Всё это время я и только я делала всё для Кьертании, нашего величия, процветания! Храмы Мира и Души давно не были так сильны, а чем сильнее храмы, тем сильнее и Химмельны! Члены Совета Десяти полностью под нашим контролем – всё это благодаря мне, моим стараниям! Всё, что твой отец делал в это время, – мешал мне, делал всё поперёк. Думаю, в глубине души он понимал: то, что он, а не я, воссел на верхний трон, – воля случая…
Дело было не в воле случая, а в выборе совета диннов, созываемого по таким случаям, но Омилия промолчала.
– Теперь уже неважно… Говорю тебе, дорогая дочь, информация, которую я получила, точна. Мы должны действовать быстро, если хотим укрепить твои позиции, сделать то, что вынудит его изменить решение. Он ничего не сможет поделать, если твоё влияние возрастёт… Биркер как был, так и останется только бесполезным злобным калекой, но ты…
– Мама!
– Что? – Корадела криво и холодно улыбнулась. – Опять хочешь заступиться за обожаемого братца? Если так – ты просто дурочка, моя дорогая дочь, а все мои усилия, вложенные в тебя, потрачены впустую. Думаешь, Биркер искренен в своей любви к тебе? Думаешь, он вот так просто смирился с тем, что ты его потеснила?
– Ты его совсем не знаешь. Ты его не любишь, и…
– О, Омилия, – Корадела уставилась на неё с искренним удивлением, – ты что же, и в самом деле думаешь, что любовь помогает видеть человека ясно? Всё совсем наоборот. Любовь – искривлённое стекло, которое всегда обманывает зрение. Поверь мне, я знаю о жизни побольше, чем ты. Каждый раз, когда я смотрела на кого-то через это стекло, мне приходилось расплачиваться…
«Через какое стекло ты смотришь на меня, мама?»
– Твой отец уехал. Я тоже уезжаю – но не в резиденцию. Это только для отвода глаз. Тебе одной я скажу правду – потому что ты должна быть готова, Омилия. Я еду к динну Раллеми, чтобы договориться о твоём браке с его сыном Дереком.
– Кем?
Она вспомнила Дерека мельком – его смущение после поцелуя, их разговор у Сердца Стужи, пустую болтовню на балу, липкие руки…
Самые страшные фантазии о браке – отец решает отослать её и она оказывается рядом с угрюмым чужаком без единого знакомого лица рядом, отец выписывает ей родовитого мужа из дальних земель, и тот бесконечно нудит на непонятном языке, а по ночам притягивает её к себе чужими, горячими руками – меркли по сравнению с этим.
– Дереком Раллеми. Не паясничай, Омилия, ты с ним хорошо знакома. Я дала вам немало времени, чтобы получше узнать друг друга, и теперь…
– «Получше узнать друг друга»? Вот, значит, что это было.
– А ты как думала? Омилия, его отец баснословно богат. Брак с Раллеми поправит дела, а из-за твоего отца они в плачевном состоянии. Сын Раллеми станет владетелем у твоих ног, пока ты будешь принимать решения на верхнем троне. Кьертания вернётся в наши руки, и впредь Химмельны будут умнее – потому что я всегда буду рядом, моя дорогая дочь, чтобы помочь тебе. Что до твоего отца – он ничего не сможет сделать, если на нашей стороне выступят Раллеми. Долг Химмельнов перед ними огромен. Что будет делать твой отец, если они потребуют от правящего дома уплаты? Складывать камушки с Усели на пару? Этого не хватит, чтобы удержаться на плаву. Его власть станет слишком шаткой, чтобы удержать её. Он ведь не хочет, чтобы вековое правление Химмельнов закончилось вот так, бесславно?.. Ему придётся смириться. Все будут в выигрыше – и он это поймёт.
– Есть и другие способы поправить наши дела, – голос Омилии дрожал, и это было плохо, – усиление экспорта, отец говорил об этом, и…
– Омилия, ты что, вообще меня не слушала? – голос Кораделы, и до того ледяной, похолодел ещё сильнее. Солнце за окнами библиотеки садилось, и по корешкам книг на полках поползли стройные длинные тени. Изгибаясь, они огибали Кораделу. Будто боялись её.
– Я слушала. Но…
– Или ты хочешь, чтобы на трон сел Биркер, калека, который неизбежно станет куклой в чужих руках…
«То ли дело я, не так ли, мама?»
– …а Кьертания перешла прямиком во власть чужеземцев? Ты должна меня слушаться. Я твоя мать, и я владетельница, хранительница души континента, владычица тепла и госпожа огня, или ты забыла об этом? Я знаю, что лучше для тебя. Я знаю, что лучше для страны. Мы долго готовились к этому шагу, и уже скоро, да помогут нам Мир и Душа, мы его сделаем. И ты должна быть готова сыграть свою роль. – Корадела помедлила, внимательно изучая лицо дочери, и продолжила мягче, нежнее: – Я люблю тебя, как никто другой, как никто и никогда не будет любить тебя, дорогая дочь… и однажды, поверь, ты это оценишь. И именно потому, что я люблю тебя, я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Ты можешь противиться, злиться… это всё равно будет сделано. Нам не на кого положиться, милая моя. Только друг на друга.
Всё самообладание, взращённое в Омилии жизнью до дворце, матерью, отцом, всей её жизнью, потребовалось ей в тот момент, чтобы широко улыбнуться и кивнуть.
– Конечно, матушка. Я готова. Я… растерялась. Но я понимаю: ты права. В конце концов, это должно было случиться рано или поздно. Мы с Дереком поладим. Он показался мне… смирным.
Несколько мгновений Корадела подозрительно смотрела на неё, но потом кивнула, удовлетворённая.
– Ты мыслишь верно, Омилия. С юным Дереком проблем не будет. Он тебя обожает. Если тебе он не слишком по сердцу, что ж… Чтобы завести наследников, необязательно встречаться слишком часто. Но я предупреждаю тебя сейчас, Омилия: это необходимо, и чем быстрее, тем лучше. Наследники упрочат твоё положение. Твой братец, я уверена, детей иметь не способен. – Поколебавшись, мать коснулась щеки Омилии. – Всё будет хорошо, моя дорогая. Ты снова будешь жить, как пожелаешь, а я – продолжу заботиться о тебе, а потом и о твоих детях. Разве не чудесно?
Уже уходя, Корадела погрозила Омилии пальцем:
– И никому ни слова, моя милая. Это наш с тобой секрет. Я уверена, что Раллеми согласятся, и всё же последнее слово ещё не сказано. Служитель Харстед поедет со мной. Он будет нашим посредником – ведь динн Раллеми так набожен.
– Да, мама.
Омилия вцепилась в край стола так, что побелели пальцы.
– Дьяволы, – прошипела она, когда дверь за Кораделой закрылась.
Что ей делать? Писать отцу? Корадела неспроста дождалась его отъезда, чтобы огорошить Омилию этой новостью. Пока письмо достигнет его – если кто-то из шпионов матери его не перехватит, – дело уже будет сделано.
Даже к брату она не может теперь пойти. Или может? Что, если Корадела просто выдумала всё, чтобы заставить дочь поступить по-своему?
Омилия вспомнила долгие часы, проведённые у ног брата.
«Ты любишь меня, братик?»
«Конечно. Кого ещё мне здесь любить? Ты перемазалась шоколадом, Мил. И, кажется, твой учитель нас нашёл. Вон он идёт – так что придумывай оправдание поскорей».
Мир их летнего дня заслонила ледяная тень голоса Кораделы.
«Никто не будет любить тебя так, как я».
Омилия уронила лицо в ладони. Унельм – ей нужно было увидеть Унельма как можно скорее.
Он должен помочь ей, ведь и он виноват в том, что с ней сейчас творится.
Это он сделал её слабее.
– Госпожа…
Ведела не послушала её, вернулась в библиотеку.
Омилия отняла руки от лица.
– Что тебе нужно? Я же велела ждать меня.
– Я знаю. Но я узнала кое-что… только что. Это ещё не гласно, но вы должны знать. – Что-то в голосе Веделы заставило Омилию поверить: дело серьёзное.
– Что случилось?
– Эрик Стром арестован, пресветлая. За те самые убийства. Представляете?
– Что? – переспросила она, на миг всерьёз задумавшись, а не сон ли все события последнего часа – дурацкий, путанный, странный сон. – Стром – тот самый убийца? Что за чушь?
– Я узнала только что, от Марны, у неё брат служит охранителем. Он сказал, Строма уже в крепость Каделы везут. Госпожа… выходит, у моего знакомого, – так безопасности ради они с Веделой называли Унельма между собой, когда приходилось заговаривать о нём во дворце, – всё получилось, так? Об этом ещё не объявлено, но он, наверное…
– Я что-то ничего не понимаю, – Омилия вздохнула. – Ладно, скоро мы увидимся, и всё станет ясно. Стром… в голове не укладывается. Молчи, пожалуйста, Ведела. Я уже вижу, что ты собираешься сказать какую-то гадость. Я знаю, что Стром тебе не нравится. Но это не делает его убийцей.
– Я не о том, госпожа. Я про моего знакомого и наши планы. Не знаю, как это теперь выйдет. Пока я шла сюда, заметила слуг пресветлой владетельницы. И поглядывали они на меня…
– Мама.
– Да. Не знаю, о чём именно вы говорили, но…
– Увидеться с ним будет труднее. – Омилия тряхнула головой. – Плевать. Она скоро уедет.
– Я знаю, – Ведела зашептала еле слышно. – Об этом тоже говорили. Она уже знает про Строма. Взяла дело под личный контроль и будет на постоянной связи с советом.
– Почта в усадьбе Раллеми должна работать исправно, – пробормотала Омилия.
– Это значит ещё и что она сможет следить за каждым вашим шагом, и встреча с моим знакомым…
– Я знаю, как это устроить. Теперь иди. Мне надо подумать… и написать письма. Одно отправишь в резиденцию Ассели. А другое – своему знакомому. Придумай что-нибудь. Это нужно будет сделать как можно быстрее.
– А открытка, пресветлая? Вы потеряли её, и теперь…
– Забудь об открытке. Кажется, хуже быть всё равно уже не может. Так что будем решать проблемы поочерёдно. Сейчас не до того. И ещё кое-что… – Омилия поколебалась, прежде чем продолжить: – Ты не слышала чего-то нового о Биркере в последнее время?
– О вашем брате, пресветлая?
– Разве у нас здесь много других Биркеров? Ну да, о нём…
– Что именно вас интересует? – Показалось Омилии, или служанка и вправду отвела взгляд?
– Что слышно о нём в последнее время? В городе, во дворце? При мне таких вещей обсуждать не станут, но ты-то много где бываешь. Не случилось ли так, что… его имя стало чаще звучать… а люди, ну… вспоминают о нём?
Ведела и в самом деле не смотрела на неё, и Омилия нахмурилась.
– Говори правду.
– Пожалуй, что так, госпожа. Белый мотылёк…
– Биркер, – поправила наследница чуть резче, чем собиралась, и губы Веделы дрогнули.
– Я знаю, пресветлая. Но в городе его зовут «Белым мотыльком». В последнее время о нём и вправду стали говорить чаще.
– Как о возможном наследнике? – спросила Омилия тихо, и Ведела пожала плечами.
– Я в таких разговорах не участвую, – пробормотала она. – Но… может, и что-то вроде того, да.
– Почему же ты не сказала мне раньше? – Омилия услышала свой голос как будто со стороны – слабый, детский.
– Я не хотела огорчать вас, – пробормотала Ведела. – К тому же… какое это имеет значение? Болтают люди… Это просто пустой трёп, госпожа.
Всё это время…
Чем она сама занималась, выходя в город? Трепетала от счастья, ожидая встречи с Унельмом – вместо того чтобы смотреть и слушать. И кого ей теперь винить?
– Конечно. Ты права, Ведела. Это всё. Оставь меня.
Ведела ушла – поспешнее, чем обычно.
Омилия подвинула к себе бумагу и принялась писать.
Почерк торопливо валился вбок, и мать, должно быть, фыркнула бы, увидев… при мысли об этом Омилия принялась ожесточённо ронять буквы ещё ниже, почти укладывая их на разлинованные строки.
Она должна взять себя в руки, собраться. Вернуться в игру, в каждую из игр – думать, думать, чтобы не остаться проигравшей.